Текст книги "Все умерли, и я завела собаку"
![](/books_files/covers/thumbs_240/vse-umerli-i-ya-zavela-sobaku-184167.jpg)
Автор книги: Дин Эмили
Жанр: Современная зарубежная литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Глава шестая
– Это морально неправильно! – объявил папа.
Родители спорили об образовании. Мама сумела уговорить нашего вечно недовольного банковского менеджера на большой кредит, чтобы отправить нас обеих в дорогую частную школу для продолжения обучения. Впервые в жизни она открыто выступила против отца в серьезном вопросе. Думаю, «Женщина в своем праве» сыграла в этом немалую роль.
– Он прячется за политикой, – сказала мама нам с Рэйч. – Ему просто не хочется раскошеливаться!
Я никогда прежде не видела ее такой – настойчивой и разозленной. Мама сказала, что должна обеспечить нам будущее, чтобы мы «не зависели от этих чертовых мужиков».
Папа отказался заниматься устройством нашей жизни, и мама сама выбрала свой путь. Но это вбило клин между ними. Это – и еще список дополнительных расходов, с которыми был связан наш переход в новую вселенную.
– Хоккейная клюшка?! О господи! – стенала мама, пролистывая список всего необходимого для нашего обучения.
Папа с головой ушел в книгу, не обращая на нее внимания. Мама облазила массу комиссионных магазинов, пока не нашла потрепанную клюшку из 50-х годов. А мне она вручила белый лейкопластырь, чтобы я скрыла следы времени. Дорогую лыжную прогулку мы собирались замаскировать ложными болезнями, но коричневые штанишки для игр, предназначенные для предотвращения «неженственного поведения», стали последней каплей. «Просто постираем белые с темной футболкой, – вздохнула мама. – В конце концов, это всего лишь трусы».
Страх перед собственной непохожестью, который вечно жил в моей душе, на время отступил после появления в нашей жизни Джейн и Линси по соседству. Рядом с ними я ощущала новое чувство безопасности. Но страх этот быстро вернулся в новом мире, и там он стал чем-то более значительным и серьезным. Мы более не находились в спокойном мире семей, имеющих собаку. Мы оказались в мире экономок и бассейнов с подогревом. Наши одноклассники были детьми богатых капитанов промышленности, и жили они за воротами с электрическим приводом. В этом мире не появлялись судебные приставы. Здесь не было места стриптизеру Джонни да Сильверу. И все это означало совершенно новый, эпический уровень маскировки. Мои периодические возвращения в уютный мир Симпсонов казались возвращением к утраченной невинности в сравнении с этим страшным новым миром.
Дом наш разделился на фракции.
«Они ругаются», – говорила Рэйч, захлопывая дверь при первых же криках, доносившихся снизу. Она включала Адама Анта на потрепанном желтом магнитофоне из магазина «Фишер Прайс». В последний день рождения Рэйч с ужасом обнаружила его среди подарков – она много месяцев приставала к родителям, чтобы те подарили ей стерео, «как у остальных в школе».
К этому времени ей было тринадцать, мне одиннадцать, и мы вышли на арену цветочных ароматов, туши для ресниц и вздохов о мальчиках. Общая спальня казалась нам неподходящей. Рэйч часто жаловалась на невозможность уединиться, запиралась в ванной, чтобы скрыться от моих детских игр и приставаний родителей. «У меня даже месячные не могут начаться спокойно», – раздраженно сказала она, когда родители встретили это известие радостными танцами и поздравительными песнями.
Наши регулярные визиты в эксцентричный бабушкин дом стали казаться еще более сюрреалистическими в сравнении с нашим новым привилегированным миром. Мы с Рэйч стали обижаться на то, что нам приходится отклонять приглашения одноклассников в бургерные и на катки, чтобы, как говорила Рэйч, «сидеть сиднем в квартире со стриптизером». Джейн нарисовала нам в знак солидарности картинку: «Эм, Рэйч и одеяла снова отправляются к бабушке!» Мы приклеили ее на кухонную доску в знак протеста.
Линси пригласила нас с Рэйч на обед в местный ресторан для «разговора между нами, девочками». Я почувствовала себя польщенной. Казалось, мы стали героинями «Династии», почетными, самостоятельными гостями, а не детьми, которых просто терпят. Но когда принесли пудинг, Линси заговорила о том, что наша мама нуждается в «поддержке». Я почувствовала, что она – банковский менеджер, откладывавший неприятный разговор о неодобренном кредите до последней минуты. Я задумалась, о чем же они говорили наедине в гостиной дома Линси.
Учитывая постоянные разговоры о финансовых проблемах и напряженную атмосферу в доме, мы не были готовы к тому, что как-то утром сообщил нам папа.
– Как вы смотрите на то, чтобы поехать в Германию, девочки? – спросил он.
Заметив наше изумление, он быстро добавил, что это не на всю жизнь. Это всего лишь семейный отпуск. Такой, какой устраивают себе семьи, имеющие собак.
– Мы остановимся у Кайзера! – сказал папа.
Кайзером звали немецкого режиссера, папиного приятеля. Он совершенно спокойно относился к довольно оскорбительному прозвищу. Папа сообщил нам, что у Кайзера есть бассейн, а потом поразил очередным откровением. Мама с нами не поедет.
– Почему ты не едешь, мама? Я не понимаю!
Перспектива дальнего путешествия с одним лишь отцом меня пугала. Он с работы не мог вернуться, не потеряв ключей от дома. Доверять ему три наших паспорта было верхом неосмотрительности. И вся идея казалась довольно странной. Наша труппа была слаженным квартетом. Мама сглаживала папины странности и облегчала общение нашей семьи с посторонними людьми. Именно она уговаривала работников аэропорта посадить нас в самолет после окончания посадки. Она пахла амброй, теплом и Холли-Виллидж. Она должна была ехать с нами.
Мама что-то сказала о пьесе, которую нужно закончить, и весело предложила нам купить себе новые наряды для этой пугающей поездки.
– Только папе не говорите, ради всего святого!
Через неделю мы втроем отправились в Германию, спешно перегруппировавшись, чтобы скрыть отсутствие недавно отколовшейся от нашей труппы главной актрисы.
– Почему ты не купаешься, Рэйч? – спросил папа, когда мы с ним плескались в бассейне вместе с дочерью Кайзера и его длинноногой второй женой.
Рэйч сидела в тени, с головой уйдя в роман Джеки Коллинз, – думаю, папа именно поэтому к ней и пристал.
– Мне не хочется. У меня… живот болит, па, – ответила она.
Рэйч надеялась, что папа поймет эвфемизм, принятый в нашей школе, где о месячных открыто не говорили.
Папа не понял.
– Рэйчел, тебе пора отказываться от странной философии. Жизнь не строится вокруг твоих желаний. Плавание полезно для твоего… женского здоровья, – неловко закончил он. – Я настоятельно советую тебе искупаться.
Золотая надпись на обложке романа Джеки Коллинз блеснула на солнце, когда Рэйч, забыв о своей ангельской роли белого лебедя, швырнула книжку на землю и в ярости убежала в дом.
– Рэйч, он просто ничего не понимает в месячных, – утешала я сестру, бросившись вслед за ней.
Капли с купальника оставляли мокрые пятна на дорогих коврах Кайзера. Неожиданно мне стало стыдно за свое детское тело, свободное от гормональных всплесков и волосков.
– Знаешь, я так скучаю по маме, – печально сказала Рэйч. – Как мне хотелось бы, чтобы она поехала с нами…
– Рэйчел! – крикнула я, подражая суровому отцовскому тону. – Пора отказываться от странной философии. Жизнь не строится вокруг твоих желаний!
Получилось у меня очень похоже, и Рэйч улыбнулась. Но этого оказалось недостаточно. Мама просто знала, как справляться с такими моментами.
На следующий день мы отправились на прогулку в лес возле дома Кайзера. Папа предложил мне забраться к нему на плечи. Раньше такого не случалось – чувствовалось, что ему хотелось быть настоящим отцом. Но я была просто счастлива. Он поднялся, бормоча что-то о «стоянии на плечах гигантов». Под одобрительные крики он бросился бежать, распевая «Долгую, извилистую дорогу».
– Остановись, папа! – крикнула я, а он продолжал бежать по лесу, увлекшись своими видениями. – Мне страшно!
– Не бойся, детка! – успокоил он меня и тут же споткнулся об упавшую ветку, я перелетела через его голову и грохнулась оземь.
– Пап, ты идиот! – закричала Рэйч, вытирая кровь у меня под носом и выпутывая из моих волос ветки и еловые иголки, а я удивленно смотрела на нее.
Папа виновато похлопал меня по спине, назвал себя «дураком высшей пробы». Элегантно выйти из столь драматичного момента ему никак не удавалось.
Я понимала, что эта неуклюжая попытка быть нормальным отцом его смущает. Он просто не умел совмещать свое абстрактное мышление с чисто семейными обязанностями на прогулке. Без сдерживающего влияния мамы мы все немного запутались. Впрочем, без рационального, аналитического папиного ума мамина импульсивная натура часто превращала мелкие ссоры в настоящие скандалы. Для того чтобы мотор нашей семьи работал ровно и без сбоев, нужны были они оба.
Дальше наш отпуск проходил спокойнее. Мы приняли негласное решение заниматься тем, что более соответствует папиному характеру, не увлекаясь отдыхом на природе. Мы покупали красивую бумагу и конверты в книжном магазине, пока он листал томики Брехта и Кафки. Мы смеялись над немецкими мыльными операми. Мы с Рэйч возвращались домой загорелыми и довольными – настоящими отдыхающими, а не смущенными туристами, впервые оказавшимися в чужой стране.
– Когда мы вернемся, нам с мамой нужно будет кое-что вам сказать, – сказал папа, когда мы катили в разбитой машине, тормоза которой скрипели, как греческие фурии, по мокрой от дождя дороге на север Лондона.
– А что? – спросила я. – Нам это понравится?
В колонках машины гремела мрачная музыка Стивена Сондхайма из оперетты «Суини Тодд».
Папа оглянулся через плечо и коротко бросил:
– Посмотрим!
Чтобы сообщить нам новость, на которую папа намекал в машине, родители выключили телевизор. «Дохлому коту» Дэнни молчание телевизора понравилось, но прозвучавшие слова нас с Рэйч буквально оглушили.
– Ну, – начал папа, – мы с вашей мамой… ваша мама и я… мы решили, что нам лучше расстаться… На время, – добавил он, словно вручил нам карамельку после болезненного укола.
– Что значит «расстаться»? – взвизгнула я, хотя прекрасно поняла, что он имел в виду.
Я пыталась выиграть время, чтобы осмыслить новость. В начале 80-х расставание родителей было чем-то новым и пугающим, настолько необычным, что этому был даже посвящен целый фильм «Крамер против Крамера». Это случалось с богатыми людьми в газетах, с героями американских мыльных опер и подростковых книжек, которые мы читали. Как это могло случиться с нами?
– Это значит, что вы разводитесь, – спокойно сказала Рэйч, уже совершившая сложный мысленный прыжок туда, куда я еще не добралась. Расставание – это было «возможно», развод – «окончательно».
– Мы не говорили «разводимся», дорогая… – сказала мама. – Мы… расстаемся… Папе нужно жить рядом с Би-би-си, поэтому он уедет к друзьям. И мы подумали, что можем устроить… небольшой перерыв…
Перерыв. Перерывы устраивают в школе – там они называются переменами. На перемене можно выпить горячего шоколада из автомата, поболтать с подружками про мальчиков и спеть модную песенку. Перемена – это нечто позитивное, полное возможностей. Этот же перерыв был зловещим, полностью меняющим жизнь и постыдным. Это был не перерыв – это была жуткая пропасть.
Мы с Рэйч изумленно переглянулись. Я решила положиться на ее подростковый цинизм и не поддаваться на то, что пытались впарить нам родители. Я никогда не слышала, чтобы другие отцы покидали семейный дом, чтобы жить поближе к работе. Особенно к такой работе, которая подразумевала хождение по офису в носках и обращение к женщинам-коллегам: «Аннабель, сегодня ты выглядишь чертовски соблазнительно».
– В машине мы спросили, хорошие ли это будут новости. Ты ответил: «Посмотрим», – возмутилась Рэйч. Ей явно было легче сосредоточиться на отцовской бестактности относительно столь травматичных откровений.
– Ну да, – кивнул папа, а потом добавил: – Это было бы предпочтительным исходом.
Некоторые фразы крутятся в голове долго и безостановочно, пока ты пытаешься понять их возможные смыслы. «Предпочтительный исход» стал для меня такой фразой.
Я заплакала. Мама обняла меня, ее браслеты звякнули. Рэйч глотала сердитые слезы, яростно вытирая глаза кулаками. Новость подкосила ее. Сюжет развернулся таким образом, что все предшествующие события потеряли смысл. Вот только когда я начала припоминать их, мне стало ясно, что гигантские красные флаги висели повсеместно.
Мы могли никогда не стать семьей с собакой. Но что случилось теперь? Теперь мы перестали быть даже просто семьей.
Мне никогда не приходила в голову мысль, что наш квартет может распасться из-за каких-то трудностей.
Мы смеялись над разногласиями, мы справлялись и продолжали играть, как истинные профессионалы. Наше странное племя, состоявшее из четырех человек, имевшее собственный язык и динамику, всегда собиралось вместе после приключений в других мирах. Как оно может перестать существовать?
– Может быть, вы еще будете жить вместе? – спросила я с фальшивой надеждой того, кто только что был обманут и еще не понял, что человек, сообщивший эти известия, свыкся с ними давным-давно. Здесь не о чем было договариваться, не на что надеяться. Родители всего лишь думали, как выйти из этого разговора с минимальными потерями.
– Кто знает, – натянуто улыбнулся папа.
Мы с Рэйч поднялись к себе и переоделись в пижамы в пять часов. Возможно, мы пытались напомнить родителями, что все еще дети. Да, мы умели произносить сложные слова, знали, что никогда не следует подавать сладкое вино, и понимали, как беседовать с лидером оппозиции. Но нам было всего лишь одиннадцать и тринадцать лет.
Следующие несколько месяцев мы с Рэйч тянулись друг к другу с новой силой отчаяния. Она напоминала мне: «Эмми, мы с тобой ВСЕГДА будем друг у друга».
Я рассказала ей о девочке из нашей школы, которой я по глупости доверилась. «Это абсолютно кошмарно!» – заявила она, а потом раструбила о нашей жизни по всей школе. Наши разговоры в секторе Газа продолжались всю ночь. Мы пытались понять происходящее, копаясь, как судебные патологоанатомы, в трупе родительского брака.
Случаются ссоры, из-за которых кто-то из родителей хочет уйти. Папа называл себя бездомным, пытающимся найти дорогу в чужой дом. Я чувствовала, что он вовсе не хотел уходить. Он слонялся между друзьями, прожил несколько месяцев у телеведущего Ника Росса, имел неловкую историю с одним продюсером, который положил на него глаз, а потом несколько недель провел в доме супружеской пары – там его поили коньяком, чтобы в полной мере насладиться его красноречием.
Мама изо всех сил пыталась защитить нас от неприглядных сторон их разрыва. Она требовала, чтобы папа каждые выходные навещал нас, сохраняя видимость семьи. Но однажды она, не сдержавшись, рассказала нам правду – у папы был роман с Анитой с Би-би-си. Анита никак не походила на маму из телевизионной рекламы. Их роман явно закончился. У Аниты имелся чудесный муж, явно более безопасный в долгосрочной перспективе, чем наш папа.
Мама решила не упоминать об Аните в документах на развод, сказав, что не хочет, чтобы страдали ее родители.
Мы с Рэйч могли только позавидовать их блаженному неведению, поскольку наша собственная жизнь разбилась вдребезги.
Мы никогда не говорили об Аните с папой. Со временем родители научились цивилизованно общаться и вести себя друг с другом. Каждые выходные папа, влекомый чувством долга, приезжал в Холли-Виллидж и обедал с нами, как всегда, а потом возвращался в свою новую холостяцкую жизнь.
Мама, понимая, что его участие в нашей жизни требует ее ежедневного руководства, иногда предлагала, чтобы он забрал нас на денек. Первая попытка вышла комом. Мы втроем бесцельно слонялись, как подростковая банда, а потом как-то забрели в темный переулок возле станции метро «Арквей».
– Пошли поедим! – предложил папа, указывая на ярко освещенное кафе фастфуда.
И там, в «Бургер Дилайт», за раскисшими чипсами и теплой фантой мы узнали, что он «никогда не хотел иметь семью и детей». Просто так случилось. Но глаза его наполнились слезами, когда он сказал, что тем не менее мы стали «единственным по-настоящему хорошим событием в этой абсурдной жизни». Папа сказал, что не нашел себе места в новом независимом существовании, которого так жаждала наша мать. И он предпочел бы никогда не упоминать о той роковой внебрачной связи.
Через несколько месяцев он познакомил нас с новой подружкой. У Русской, как мы стали ее называть, был таунхаус в Челси, где пахло благовониями и повсюду стояли тибетские древности. Она снимала фильмы о нарушении прав человека, ездила по странам, терзаемым войной, всегда носила шелковое белье и дружила с далай-ламой и полковником Каддафи (про которого мама говорила, что «НЕПРЕМЕННО переспала бы с ним»).
– Хочешь положить ладан в тапочки, дорогой? – как-то раз спросила она у отца, когда мы с Рэйч сидели у нее на кухне и пили воду со льдом.
Увидев, как эта маленькая посторонняя женщина с блестящими волосами обнимает нашего отца, мы встревоженно переглянулись. Я не понимала, как он может так открыто демонстрировать свою привязанность к другому человеку. Как может он называть ее «дорогой» – ведь этим словом он все еще по привычке называет нашу маму? В доме этой экзотической, гламурной женщины с тихим дзен-садиком и безукоризненно белой кухней он казался чужим. Словно потрепанная пишущая машинка в современном офисе.
Блестящая международная журналистка должна была казаться идеальным партнером для того, кто не любит обязательств. Но когда появляются два короля, двор становится слишком тесным.
Их отношения продлились меньше года, а потом начались конфликты. «О боже, Русская выкинула паспорт вашего отца в Темзу», – смеялась мама. Теперь она стала таким же увлеченным наблюдателем за его эмоциональной жизнью, как и мы с Рэйч.
Через несколько месяцев мы нашли под ковриком у двери напечатанное письмо, адресованное «Кристине, Рэйчел и Эмили». Слова были напечатаны, но внизу красовалась надпись перьевой ручкой: «анонимка». Казалось, это последнее доказательство, которое выведет на чистую воду злодея из фильма в стиле нуар.
Неудивительно, что на «анонимке» имелась почтовая марка со штемпелем Челси.
– Майкл только что в третий раз стал отцом, – прочла сидевшая на диване, скрестив ноги, Рэйч. – Его сын, Миша, будет жить в семейном пансионе во Франции. ЭТОТ ребенок был запланированным и желанным. В отличие от ВАС двоих, которыми Майкла постоянно шантажируют.
– Значит, мы с Рэйч – это те двое, которыми его шантажируют? – спросила я.
– Именно, – рассмеялась мама. – Прелестно!
По словам мамы, Русская имитировала беременность, засунув под платье подушку.
– Никакого чертового Миши и в помине нет.
Миша так и не материализовался, но я всегда буду ему мысленно благодарна. «Двое, которыми его шантажируют», стали нашей фирменной подписью – так мы с Рэйч подписывали каждую нашу открытку маме.
Краткий период домашнего спокойствия в Холли-Виллидж (по крайней мере, для «двоих, которыми его шантажируют») подходил к концу. Мама вечно ругалась с «чертовыми Уокерами» из-за аренды, поэтому мы приняли предложение наших друзей переехать в их дом в Ислингтоне, пока они живут за границей.
Холли-Виллидж стал очередным кадром в ленте нашей истории. Мне было грустно смотреть на опустевшие комнаты, в которых угасала жизнь. А друзья мамы приехали с вином и мешками для мусора, чтобы помочь нам переехать в новый временный дом.
Триклу новое место не понравилось. Вместо волшебного сада он получил крохотный клочок городского асфальта. Он бродил вверх и вниз по металлической винтовой лестнице, заглядывал в три наши спальни, выбирая себе самого надежного ночного компаньона.
В воскресенье папа, как всегда, обедал с нами. Он помог нам убрать и помыть посуду, а потом принялся листать каталог художественной выставки, купленный Рэйч.
– Можно мне взять этот каталог Шагала, Рэйч? – неожиданно спросил он.
– Конечно. С тобой все в порядке, папа?
Он посмотрел на нее так, словно глаза ему застили слезы. Но у папы часто появлялись слезы, когда он целиком погружался в культурное событие. Ему было достаточно малого – стихотворения Т. С. Элиота, сонета Шекспира, фильма Орсона Уэллса.
– Да, все хорошо. Я очень вас люблю. Вас обеих. Спокойной ночи, девочки.
И он захлопнул за собой дверь.
На следующий день, вернувшись домой из школы, я обнаружила на коврике три белых конверта. На одном узнаваемым папиным почерком было написано «Эмми». Я вскрыла конверт и прочла:
«Дорогая Эмми,
Когда ты будешь читать это письмо, я уже буду в самолете на полпути в Новую Зеландию, где начну новую жизнь в одиночку. Прости, что не сказал тебе этого лично».
Письмо было прекрасно написано – и неудивительно. Оно было трогательным. Оно было почти разумным. Папа писал, что «должен сделать это ради себя», что там у него появятся новые возможности, которые изменят его положение. В конце он приписал: «Надеюсь, когда-нибудь ты сможешь простить своего старого отца».
В комнату вошли мама и Рэйч, нагруженные пакетами с горячей рыбой и чипсами.
– Очереди просто огромные! Но я не могу готовить…
Заметив выражение моего лица, мама запнулась.
Я протянула им письма.
– Прочитайте… Папа уехал…
Ночь прошла в меланхолическом тумане, прерываемом истериками. Приехала тетя Лин, безукоризненно спокойная и решительная. С собой она привезла чековую книжку и телефоны адвокатов.
– Спасибо тебе, Майкл, – сквозь слезы сказала мама. – В моем ЧЕРТОВОМ кошельке всего СЕМЬ фунтов!
Из Брикстона на такси приехала бабушка. Она благоухала джином и громко кричала о своих «связях» в Интерполе.
– Не думаю, что этот Интерпол все еще существует, – шепнула мне Рэйч.
Вся мамина цивилизованность по отношению к отцу, продиктованная, по-видимому, желанием сохранить его в нашей жизни, мгновенно слетела. Она твердила о «принцессе маори», с которой он теперь «трахается». (Вообще-то, эта женщина была настоящей интеллектуалкой с активной гражданской позицией, но маме было легче представлять ее дурацкой примадонной.)
– Это ненадолго, – твердила она, прикуривая одну сигарету за другой. – Это никогда не длится долго.
Мы с Рэйч сбежали наверх в свободную комнату. Здесь мы частенько уединялись вместе – это была наша юношеская гостиная. Здесь мы болтали про мальчиков, пытались курить листья авокадо и слушали «Фрэнки едет в Голливуд». Рэйч недавно стащила у мамы старые альбомы «Битлз», но я решила, что сейчас нам нужна утешительная жвачка группы Wham. Мы улеглись на матрас и принялись за остывшие чипсы, поливая их слезами. Трикл, на которого в трудную минуту всегда можно было положиться, угнездился между нами.
– Он попросил у меня каталог Шагала, – наконец, сказала Рэйч. – Но знал, что не вернет его.
Папа исчез из нашей жизни на целых пять лет. Он лишь изредка присылал открытки и звонил.
В семьях с собаками тоже случались домашние проблемы, но я точно знала, что они решают их по-другому. У нас же получилось так, словно актер не вовремя вышел на сцену, нарушив весь порядок действий. Когда папа уехал, мне было страшно стыдно. Мы с Рэйч оказались недостаточно важными, чтобы он остался с нами. Если бы мы были умнее, добрее, если бы мы больше заслуживали любви, возможно, он остался бы. Люди не бросают тех, кто достоин любви.
– Похоже, я поставила не на ту лошадь, – сказала я Рэйч той ночью.
Мы старались не озвучивать свою молчаливую преданность каждому из родителей, но сестра лишь мрачно улыбнулась на мои слова.
Я решила не рассказывать об истинной глубине моей боли. Каждый вечер я изливала душу в дневнике, выплескивая черную ярость на бледно-розовые страницы. «Почему ты УЕХАЛ? Почему ты бросил МЕНЯ?!» – царапала я в дневнике, находя утешение в черно-белом детском восприятии мира. Я была ребенком – и я ничего не знала о том, как трахаются с принцессами маори, как разводятся, как не хотят иметь детей. Печаль и гнев со временем ослабели и стали превращаться во что-то другое. Но хрупкость опутала меня, как ползучий плющ, надежно скрывая мои подозрения и боль.
А лучше всего я скрывала свою тоску по папе. Мне ужасно его не хватало.
* * *
– Черт побери! САМОЕ подходящее время! – воскликнула мама.
Хозяева нашего временного жилища сообщили, что возвращаются. Поэтому через год после переезда мы снова упаковали свои театральные программки и переехали в ветхий двухэтажный дом в Вуд-Грин.
– Но это же УЖАСНО неблагополучный район! – сообщила мне подружка из нашей шикарной школы.
Мама смогла это пережить. Вуд-Грин славился очень высоким уровнем преступности, но мама решила сгладить негативное впечатление, называя наше новое местожительство на французский манер – Форе-Верт. Трикл попытался найти друзей среди местных светских бродячих котов, но бархатный ошейник, подаренный ему Джеймсом Коберном, делал его вялым итонцем[20]20
Выпускником Итонского колледжа – частной британской школы.
[Закрыть], неспособным слиться со своим новым окружением.
Верные бонвиваны из нашей прежней жизни порой нас навещали, помогали развешивать полки, дарили мебель, но вечеринки резко прекратились. Теперь мы были всего лишь несчастными, брошенными женщинами, а не хозяйками оживленного и стильного салона. Приезжали Джейн и ее мама Мэнди. Их приезды становились успокаивающим напоминанием о старой жизни. Они привозили с собой смех и дух женской солидарности. Моя дружба с Люси Симпсон постепенно переросла в дружбу семей, но мы все же общались, пока наши матери болтали за бокалом вина на кухне их дома. Ральф по-прежнему был рад видеть меня. Его запах возвращал меня в те времена, по которым я так скучала.
Красные счета продолжали поступать. Мы полностью зависели от кредитов, комиссионных магазинов и щедрости друзей. Но мама каким-то нечеловеческим усилием воли и с помощью бесконечных кредитов ухитрялась держать нас в дорогой школе.
– Я не хочу, чтобы вы тоже оказались в таком же положении, как я! – твердила она.
Я начала много врать. Главным образом школьным друзьям. Девочке, которая жила в особняке, я сказала, что в нашем доме семнадцать комнат. Я придумала поездку на лыжный курорт всей семьей. Я научилась уклоняться от расспросов о том, где мы живем, и пропускала мимо ушей вопросы о том, где куплены мои туфли: дорогая школа – не место, где можно признаться, что мне купили их в благотворительном магазине центра по исследованию рака. Я врала про своего отца, превратив его в фантастическую фигуру, вечно занятую съемками в разных странах мира. Я свыклась с ролью гостьи в чужих домах, вежливой, скромной и нетребовательной. Я тщательно скрывала темные тайны собственной разбитой семьи, бросившего нас отца и пустых банковских счетов. Я чувствовала себя лондонским «талантливым мистером Рипли», которого могли разоблачить каждую минуту. Но новая хрупкая броня оказалась очень кстати – она наделила меня едким цинизмом.
Я начала подражать Линси и женщинам из «Династии». Я стала блестящей, холодной, свободной от лишних эмоций. Моим новым кумиром стала Мадонна. Я копировала ее речь, стала бросаться ее фразочками. Мои подруги грезили о романтических свадьбах со своими поп-кумирами. В моих фантазиях разворачивались драматические истории мести, а изменщиком был Джордж Майкл. «Поздравляю, ты только что потерял лучшее, что у тебя было», – так я пригвождала злодея, а он рыдал на постели в гостиничном номере, и слезы текли из-под его темных очков.
Я завидовала тому, как с нашей новой жизнью справляется Рэйч. Она не врала про семнадцать комнат. Она не фантазировала о том, как ей изменяет Джордж Майкл. Она не скрывалась. Она спокойно приглашала к себе лохматых мальчишек из обычных школ, которые начинали проявлять к ней интерес. Ей каким-то чудом удалось отделить свою человеческую ценность от жизненных обстоятельств родителей. Она отвергала богатый мир, куда я так страстно стремилась. Рэйч ходила на демонстрации, общалась с людьми вне нашей школы и не принимала материализма моих подруг. Она расцвела физически и стала очень популярной – таких девушек называют «действительно очень красивыми». Из тихони она превратилась в красавицу, на которую обратил бы внимание сам Аполлон.
Я гордилась ее новой популярностью, но Рэйч не интересовало ее новое состояние и высокая оценка со стороны окружающих. В отличие от меня, она никогда не покидала нашего племени изгоев и свято хранила наш бродячий код.
Через год после отъезда отца, когда мне было четырнадцать, а Рэйч шестнадцать, мама сказала, что нам нужно на короткое время расстаться. Она получила небольшую актерскую работу в Австралии – труппа, где она участвовала в пьесе Сэмюэля Беккета вместе с актрисой Билли Уайтлоу, отправлялась на гастроли. Мама сказала, что это всего на несколько месяцев, которые «пролетят незаметно». Нам с Рэйч предстояло жить в разных семьях. Рэйч отправилась в семью режиссера и актрисы, у которых было двое маленьких детей. Я же вернулась в семью с собакой – к Симпсонам.
Мама решила пережить эти далекие от идеала обстоятельства с оптимизмом героини мюзикла сороковых годов, которая заявила: «Давайте устроим шоу В АМБАРЕ, чтобы собрать деньги на сиротский приют!» Но, с какой стороны на это ни смотри, наши тончайшие семейные узы, в конце концов, порвались под грузом внутреннего хаоса. У мамы всегда была мечта: кухонный стол, большая семья, тарелки с домашней лазаньей, ощущение принадлежности… Эта мечта так и осталась мечтой. Теперь мы стали четырьмя людьми, которые жили в разных домах сами по себе. Шоу пришлось отменить за отсутствием актеров.
Я, наконец, обрела жизнь, о которой всегда мечтала. Я оказалась в добропорядочной семье с собакой. Но никто не говорил, что ради этого мне придется расстаться с Рэйч.
– Я не хочу с тобой расставаться, Рэйч, – рыдала я, собирая вещи.
– Все будет хорошо, Эм. Я буду часто к тебе приезжать! – утешала она меня.
Мои эмоции рядом с ее серьезным спокойствием казались чрезмерными. Мы укладывали в чемоданы всю нашу жизнь. На заднем плане играли песни A-ha. Я готовилась к роли вежливой и обаятельной гостьи, которую мне предстояло играть несколько месяцев. Я ехала в семью с собакой.
Трикл, последнее напоминание о домашней стабильности Холли-Виллидж, переезжал к маминому бойфренду, с которым она то сходилась, то расходилась. Джон был актером. Он блеснул в больничной драме 60-х годов. Я видела старые его фотографии, где он был изображен со стетоскопом и зажженной сигаретой. Джон был человеком добрым, но сдержанным. Этот уроженец Йоркшира появлялся, когда мама в нем нуждалась, и исчезал, когда нужда проходила. Он обладал всеми чертами, которых не было у папы. Он полагался на действия, а не на обаяние. Этот человек умел сверлить стены и менять шины. Он часто вспоминал диалоги из военных фильмов, где снимался. «По крайней мере, на Западном фронте без перемен». Но я чувствовала, что мамино отсутствие так же тяжело для него, как и для нас.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?