Читать книгу "Адмирал Империи – 62"

Глава 2

Место действия: звездная система HD 35795, созвездие «Ориона».

Национальное название: «Новая Москва» – сектор Российской Империи.

Нынешний статус: спорная территория.

Точка пространства: столичная планета Новая Москва-3. Командный центр.

Дата: 18 августа 2215 года.

Пегов улетел на орбиту – к своим кораблям, к трофеям, к привычной стихии чисел и рапортов. Там ему было проще. Там всё было ясно: столько-то захвачено, столько-то уничтожено, столько-то ушло. Чистая арифметика. Арсений Павлович любил арифметику.

А Хромцовой осталась алгебра – с неизвестными, уравнениями без решений и задачами, на которые не существовало правильных ответов.

Командный центр жил своей размеренной жизнью: гудели системы охлаждения, перемигивались индикаторы на терминалах, операторы негромко перебрасывались данными. Обычная рабочая атмосфера штаба – если не считать того, что этот штаб координировал осаду здания, в котором засел первый министр Империи.

Хромцова повернулась к Алексу-3, который всё это время молча стоял у центрального терминала. Робот выглядел точно так же, как и четырнадцать часов назад: безупречный костюм барона фон Щецина, новые очки вместо разбитых в бою, бесстрастное лицо. Если бы не еле заметное мерцание за тёмными стёклами – признак непрерывной обработки данных – его можно было бы принять за восковую фигуру.

– Алекс, – голос Хромцовой был усталым, но решительным. Она потёрла переносицу, пытаясь прогнать подступающую головную боль. – Мне нужен канал связи с Адмиралтейством.

Робот чуть наклонил голову.

– Какого рода связь, госпожа вице-адмирал?

– Прямая. Защищённая. Я хочу говорить с первым министром.

Несколько операторов за ближайшими терминалами обменялись быстрыми взглядами, но никто не осмелился комментировать. Хромцова заметила их реакцию краем глаза и проигнорировала. Пусть удивляются. Пусть шепчутся. У неё нет ни времени, ни желания объяснять каждый свой шаг.

– Понял. Инициирую поиск активных каналов в здании.

Пальцы Алекса-3 забегали по сенсорам терминала с нечеловеческой скоростью. Экраны вокруг него замелькали потоками данных, кодами, частотами. Холодное голубоватое сияние отражалось в тёмных линзах его очков.

– Обнаружен активный узел связи во внутреннем контуре здания, – доложил он через несколько секунд. – Шифрование стандартное, военного образца. Взлом не требуется – достаточно послать запрос на переговоры от вашего имени.

– Посылай.

– Выполняю.

Минуты текли медленно. Пять. Десять. Двадцать.

– Ответа нет, – сообщил Алекс-3. – Запрос получен, но игнорируется.

– Продолжай.

Ещё десять минут. Ещё двадцать. Хромцова стояла, скрестив руки на груди, и смотрела через камеры на город. Время от времени она бросала взгляд на боковой экран, где виднелось изображение Адмиралтейства – неподвижное, застывшее, словно фотография. Там, за этими стенами, кто-то сейчас решал, стоит ли разговаривать с ней. Или – что вероятнее – первый министр прекрасно знал, что она ждёт, и нарочно тянул время. Выдерживал паузу, как опытный актёр, который знает цену каждой секунде молчания.

Операторы за терминалами переглядывались, не понимая, что происходит. Их шёпот – едва слышный, но ощутимый – наполнял помещение, словно шелест листвы перед грозой. Почему командующая тратит время на попытки связаться с противником, вместо того чтобы просто уничтожить его? Но никто не решался спросить вслух.

Прошёл час. Хромцова выпила ещё одну чашку кофе – горького, обжигающего, без сахара. Кофеин не помогал – усталость накапливалась, давила на веки, туманила мысли. Но она не могла позволить себе отдых. Не сейчас.

Наконец, когда Агриппина Ивановна уже начала думать, что Граус не ответит вовсе, что её план провалился, не успев начаться, – голос Алекса-3 разрезал тишину:

– Входящий вызов. Запрос на видеоконференцию принят.

Хромцова резко обернулась. Сердце толкнулось в груди от предвкушения.

– Выводи на главный экран.

На голографическом мониторе появилось лицо Птолемея Грауса.

Первый министр выглядел… неплохо. Учитывая обстоятельства – даже хорошо. Его седые, длинные белоснежные волосы были аккуратно зачёсаны назад и собраны в хвост, ни единого выбившегося локона, мундир – застёгнут на все пуговицы, ордена на груди. Там, в осаждённом здании, он каким-то образом умудрялся выглядеть так, словно собрался на парадный приём. А на лице играла та самая лёгкая, вкрадчивая усмешка, которую Агриппина Ивановна так хорошо помнила. Усмешка человека, который всегда знает что-то, чего не знаешь ты. Усмешка, от которой хотелось бить кулаком прямо в экран.

– Агриппина Ивановна, – голос Грауса был мягким, почти дружеским. Бархатный баритон, отточенный годами выступлений в Сенате и переговоров на высшем уровне. – Какая честь. Не ожидал, что вы захотите поговорить. После всего, что между нами произошло?

– Можете сохранить любезности для кого-то другого, Птолемей, – отрезала она. – Я не в настроении для светской беседы.

– О, я это вижу. – Он чуть наклонил голову, изучая её через голограмму. – Бессонная ночь, нервы на пределе, груз командования… Тяжело, наверное, быть спасительницей отечества?

– Не так тяжело, как быть его предателем.

Граус рассмеялся – негромко, почти беззвучно, одними губами. В этом смехе было что-то змеиное, от чего по спине пробежал озноб, несмотря на тёплый воздух командного центра.

– Предателем? Интересная формулировка.

Он откинулся назад, устраиваясь удобнее – он сидел в кресле, словно на приёме в собственном кабинете. Никакой суеты, никакой нервозности. Словно и не было вокруг тысячи морпехов с плазменными винтовками.

– Интересная формулировка от человека, который ещё неделю назад верой и правдой служил мне. Выполнял мои приказы, разгонял и истреблял моих врагов.

Его глаза сузились:

– Помнится, именно ваши корабли, Агриппина Ивановна, помогали уничтожить Балтийский космический флот. Того самого вице-адмирала Пегова, с которым вы теперь делите командование. Того самого Карла Юзефовича, которого вы…

– Это было ошибкой. Я её исправила.

– Исправили, – он кивнул с притворным одобрением. – Переметнувшись на сторону, как вам кажется, победителя, едва почуяв, откуда ветер дует. Очень… практично. Я всегда ценил в вас это качество.

Агриппина Ивановна стиснула зубы так, что заныли челюсти.

– Хватит, паясничать, Граус. Я позвонила не для того, чтобы слушать ваши оскорбления.

– Тогда для чего?

– Чтобы предложить вам сдаться.

Долгая, тягучая пауза. Граус смотрел на неё сквозь голографическую проекцию, и медленно, очень медленно его губы растянулись в широкой ухмылке.

– Сдаться, – повторил он, словно пробуя слово на вкус, перекатывая его на языке. – Как интересно. И что же будет со мной после того, как я сдамся?

– Вас передадут имперскому правосудию. Будет суд…

– Суд, – перебил он, и его тон стал жёстче. – Конечно. Суд, на котором меня приговорят к смерти за государственную измену. Или, что более вероятно, я не доживу до суда вовсе. Скоропостижно скончаюсь по неизвестной причине в камере изолятора. Сердечный приступ, может быть. Или несчастный случай при попытке к бегству.

Он покачал головой, и в его движении было что-то змеиное – плавное, расчётливое, лишённое лишних усилий:

– Нет уж, Агриппина Ивановна. Я слишком долго играю в эту игру, чтобы верить в добрые намерения победителей.

– Тогда чего вы хотите? Сидеть там до скончания веков? Рано или поздно мы возьмём это здание. Измором, если придётся. И тогда…

– Тогда – что?

Граус подался вперёд, и тень от голографической проекции легла на его лицо, превращая глаза в тёмные провалы.

– Вы будете штурмуете Адмиралтейство? Расправившись с теми, кто его защищает?

Хромцова не ответила. Но её молчание было красноречивее любых слов.

– Вот видите, – Граус откинулся назад, явно довольный собой. – Вы не можете этого сделать. Не хотите. Те три сотни курсантов, что составляют основу моего маленького гарнизона – они ваша слабость, Агриппина Ивановна. Ваша ахиллесова пята. Пока они здесь – вы бессильны. Я прекрасно это увидел вчера.

Он произнёс это с таким спокойствием, словно констатировал очевидный факт, и именно эта невозмутимость ударила больнее любого оскорбления. Она чувствовала, как Граус набирает уверенность с каждой секундой разговора, как меняется его осанка, его голос, его манера говорить. Осаждённый первый министр на её глазах превращался в переговорщика, диктующего условия.

– Вы спрятались за спинами юнцов, – голос Хромцовой дрогнул от ярости, от отвращения. – Это трусость, Птолемей. Подлая, жалкая трусость.

– Ну, во-первых, это далеко не юнцы, – парировал он, и в его тоне зазвучали насмешливые нотки. – Это настоящие солдаты. Или вы не видели, как они храбро сражались вчера? Как прогнали ваших хвалёных «морпехов»? Элиту флота, между прочим.

– Не мелите чушь, Граус! – Хромцова шагнула ближе к проекции. – Если бы я хотела…

Она осеклась, не закончив фразу. Но угроза повисла в воздухе – осязаемая, тяжёлая.

Граус лишь приподнял бровь.

– Да? Если бы вы хотели – что? Сровняли бы здание с землёй? Убили бы всех, кто внутри? – Он покачал головой. – Вы этого не сделаете, Агриппина Ивановна. И мы оба это знаем.

Хромцова заставила себя сделать глубокий вдох. Выдох. Ещё раз. Гнев – плохой советчик. Особенно сейчас, когда каждое слово взвешивается, каждая интонация считывается, каждый жест служит оружием.

– Как вам вообще удалось заманить их к себе? – спросила она, когда смогла говорить ровно. – Остальные части гарнизона сидят по казармам как паиньки, зная, что будут уничтожены огнём моих палубных орудий. А там есть куда более матёрые волки в сравнении с неоперившимися курсантами.

Граус наклонил голову, и в его глазах мелькнуло нечто похожее на удовольствие – удовольствие игрока, которому наконец задали тот самый вопрос.

– А, это как раз вы мне помогли, уважаемая Агриппина Ивановна.

– Что вы несете?

– Помните того молодого лейтенанта, которого вы хладнокровно расстреляли на лестнице перед входом в Сенат?

Хромцова нахмурилась, вспоминая. Вчерашний день казался бесконечно далёким – словно прошло не четырнадцать часов, а четырнадцать лет. Но образ молодого офицера с горящими глазами всплыл в памяти. Мальчишка в лейтенантских погонах, который отказался отступить. Который потянулся за пистолетом, когда его подчиненные уже бросили оружие. Который вынудил её нажать на спуск…

– Бедный юноша, – продолжал Граус, и в его голосе зазвучала притворная печаль, густая и приторная, как патока. – Он всего лишь выполнял свой долг по охране вверенного ему объекта. А вы застрелили его. На глазах у всего мира, в прямом эфире.

– Не нужно лирики, министр. К чему вы ведёте?

– Помните его фамилию?

Агриппина Ивановна повернулась к Алексу-3. Робот уже работал – его пальцы мелькали над сенсорами, глаза за тёмными стёклами светились ровным голубоватым светом.

– Сурьянов, – произнёс он через несколько секунд. – Лейтенант Дмитрий Алексеевич Сурьянов. Двадцать четыре года…

– Достаточно, – перебил Граус, и его губы снова скривились в усмешке. – А теперь посмотрите там же, в списках, фамилию начальника Нахимовского училища.

Алекс-3 замер на мгновение – крохотная, едва заметная пауза в его обычно безупречной работе, словно даже машина на секунду осознала значение того, что собиралась произнести. Потом сказал ровным, бесстрастным голосом:

– Полковник Алексей Николаевич Сурьянов, – повернулся он к Хромцовой. – Начальник Нахимовского училища ВКС с июля 2215 года.

Хромцова закрыла глаза. Внутри стало пусто и холодно, словно кто-то разом выкачал из неё весь воздух.

– Сын, – произнесла она тихо. – Лейтенант Сурьянов был сыном начальника училища.

– Именно, – подтвердил Граус, и в его голосе прозвучало удовлетворение хищника, настигшего добычу. – Полковник Сурьянов узнал о гибели своего мальчика почти сразу – трансляция ведь шла в прямом эфире, помните? Видел, как вы стреляете его сыну в голову. Видел, как несчастный юноша падает на ступени Сената. Видел, как кровь растекается по белому мрамору.

Он помолчал, давая словам осесть, проникнуть глубже, вгрызться в сознание.

– После этого полковник сделал то, что сделал бы любой отец на его месте. Он вооружил своих курсантов – тех, кто в тот момент находился в корпусе, и привёл их сюда. К Адмиралтейству. Ко мне.

– Он использовал детей для собственной мести, – голос Хромцовой был глухим, словно доносился откуда-то издалека.

– Он повёл их в бой за справедливость. По крайней мере, так он это видит. И так это видят они – юные, горячие, верные долгу ребята. Они не очень разбираются в перипетиях политики, эти курсанты. Зато они знают, что такое честь и что такое верность командиру. Полковник Сурьянов для них – отец и наставник. Куда он – туда и они.

Агриппина Ивановна открыла глаза и посмотрела на довольную физиономию Грауса. В голове крутились мысли – тёмные, болезненные, как открытая рана. Она убила сына человека, который потом привёл сотни других чьих-то сыновей и дочерей на возможную гибель. Одно действие запустило цепочку событий, которая привела к тому, что сотни молодых людей сейчас готовы умереть за человека, который того не заслуживает.

Это была её вина. Частично – но её.

– Тем не менее, – она взяла себя в руки, отгоняя парализующее чувство вины, – ситуация остаётся прежней. Вы окружены. У вас нет подкреплений, нет припасов на длительную осаду, нет путей отступления. Рано или поздно вы сдадитесь.

– Или вы пойдёте на штурм, – парировал Граус. – И убьёте всех, кто внутри. Включая курсантов. Включая меня.

Он чуть подался вперёд:

– Это ведь то, чего вы хотите, Агриппина Ивановна? Моей смерти?

Хромцова промолчала. Но её молчание было ответом само по себе.

– Я предлагаю альтернативу, – продолжил Граус, и его голос стал деловым, почти официальным. Голос переговорщика, привыкшего заключать сделки на самом высоком уровне. – Компромисс, который устроит всех.

– Какой?

– Я хочу беспрепятственно покинуть планету и звёздную систему. При этом я готов отдать приказ своим людям сложить оружие и покинуть здание.

Агриппина Ивановна подняла бровь.

– Вот так просто? Улететь и всё?

– Не совсем. Я желаю покинуть «Новую Москву» на своём личном флагманском линкоре. По-другому не согласен.

Хромцова не смогла сдержать горького смешка. Звук вырвался сам собой – резкий, лающий, без тени веселья.

– Ваш корабль, Птолемей, вместе с ещё несколькими крейсерами, несколько часов назад, не дождавшись вас, ушёл в подпространство.

– Так верните его, – ответил Граус с таким спокойствием, словно просил передать соль за обеденным столом.

– Каким образом? – Хромцова развела руками. – Я даже не знаю, в какую систему они прыгнули.

– Я знаю, – усмехнулся Птолемей. – В соседнюю «Калугу».

– Откуда мне знать, что это правда? Они могли прыгнуть куда угодно.

– Интарий, уважаемая Агриппина Ивановна.

Граус сложил руки на груди, и вся его поза выражала абсолютную уверенность – уверенность человека, который держит в руках все козыри и знает об этом.

– В свете того, что большая часть топлива была потрачена на эскадру Суровцева и Должинкова, ушедших в «Смоленск», мои люди смогли набрать запасы лишь на прыжок к самой ближайшей звёздной системе. Можете проверить по накладным и отчётам верфей.

Хромцова повернулась к Алексу-3. Робот уже анализировал данные, экраны вокруг него заполнялись столбцами цифр и графиками расхода топлива.

– Подтверждаю, – сказал он через несколько секунд. – Согласно накладным топливных складов орбитальных верфей, объём интария, загруженный на корабли эскадры первого министра, соответствует дальности прыжка лишь в одну из соседних звёздных систем. «Калуга» – ближайшая. Вероятность истинности утверждения – высокая.

Граус развёл руками – жест, выражающий снисходительное удовлетворение.

– Видите? Я не лгу.

– Допустим, – Хромцова скрестила руки на груди, зеркально повторяя его позу. – И что вы предлагаете? Чтобы я полетела в «Калугу» и вежливо попросила ваших офицеров вернуться за вами?

– Именно.

Он произнёс это так, словно речь шла о чём-то совершенно очевидном. Словно они обсуждали не условия капитуляции первого министра Империи, а расписание рейсовых шаттлов.

– Я запишу идентифицированное видеообращение к капитану «Агамемнона» с приказом не оказывать сопротивления и вернуться за мной вместе с остальной эскадрой. Когда я буду на борту – все эти корабли вы не будете преследовать трое стандартных суток. На таких условиях я готов сложить оружие и освободить Адмиралтейство.

Хромцова молчала, обдумывая услышанное. Предложение было неожиданным. С Птолемеем Граусом ничего нельзя было принимать за чистую монету.

– У меня тоже нет интария на прыжки, – сказала она, наконец. – Мои корабли израсходовали всё на переход сюда.

– До стационарных «врат» «Новая Москва – Калуга» лететь от столичной планеты ближе всего, – подсказал Граус с видом терпеливого учителя, объясняющего очевидное нерадивому ученику. – Около трёх часов обычным ходом. Ваши быстроходные крейсера смогут это сделать на форсаже ещё быстрее. Они прыгнут в «Калугу» через «врата», найдут «Агамемнон» и остальные корабли – благо те тоже не имеют топлива для дальнейших прыжков и будут ещё там – передадут моё сообщение капитану и вернутся обратно теми же «вратами».

– Это займёт не менее суток, – прикинула Хромцова. – Даже при самом оптимистичном сценарии. Да и то, если ваши люди послушаются и согласятся вернуться.

– Ничего. Я никуда не тороплюсь, – отвечал первый министр с показным равнодушием. – Здесь вполне комфортно. Еды и воды хватает, курсанты поддерживают боевой дух, а виды из окон… ну, вы сами знаете, какие у нас виды.

В его глазах мелькнула насмешка:

– Но повторяю, Агриппина Ивановна: я покину Адмиралтейство и данную звёздную систему лишь перейдя на свой флагман. Это не обсуждается.

Хромцова отвернулась от экрана, делая вид, что обдумывает предложение. На самом деле её разум работал в другом направлении – расчётливо, холодно, прагматично.

Она собиралась его обмануть.

Мысль пришла сама собой, родилась из той же тьмы, в которой рождаются все трудные решения на войне. Согласиться на сделку. И в самом деле послать крейсера в «Калугу». Вернуть его проклятый линкор. Позволить Граусу выйти из Адмиралтейства, подняться на борт «Агамемнона»… И в тот момент, когда он решит, что победил, когда расслабится и позволит себе вздох облегчения – нарушить своё слово. Перехватить его. Арестовать. Или… даже, возможно…

Да, это подло. Да, это запятнает её честь офицера. Но какая честь может быть в сделке с человеком, который прячется за спинами детей? Какое слово можно держать перед тем, кто не заслуживает ничего, кроме петли на шее?

Лучше взять грех на душу и обмануть первого министра, чем штурмовать здание и убивать курсантов. Из двух зол выбирают меньшее. Из двух предательств – то, которое спасёт больше жизней.

Она выключила звук связи и повернулась к Алексу-3. Изображение Грауса осталось на экране – молчаливое и ожидающее. Первый министр что-то рассматривал за пределами камеры, и в профиль его лицо казалось старше, усталее, – но стоило ему повернуться, как маска невозмутимости снова становилась безупречной.

– Алекс, – её голос был тихим, почти шёпотом, чтобы не услышали операторы. – В тебя встроены системы анализа микровыражений? Ты можешь определить, говорит ли человек правду?

Робот кивнул.

– Да, госпожа вице-адмирал. Мои сенсоры способны считывать до девяноста четырёх процентов известных маркеров лжи: микромимика, движения глаз, изменения тембра голоса, пульсация кровеносных сосудов на лице и шее.

– Сканируй его. Прямо сейчас. Говорит ли он правду о том, что готов сдать Адмиралтейство? О том, что его корабли в «Калуге»? О том, что его офицеры выполнят приказ?

Алекс-3 повернулся к голографической проекции Грауса, который терпеливо ждал ответа, поправляя манжету мундира. Несколько секунд робот смотрел на изображение первого министра, анализируя каждую деталь – каждое движение глаз, каждую морщинку, каждый едва заметный тик.

– Утвердительно, – сказал он, наконец. – По всем доступным параметрам субъект говорит правду. Уровень стресса соответствует ситуации осаждённого человека, ведущего переговоры о своей жизни, но не указывает на сознательную ложь. Намерение сдать Адмиралтейство в обмен на безопасный выход представляется искренним. Информация о местонахождении эскадры в системе «Калуга» подтверждается косвенными данными. Вероятность выполнения офицерами приказа из видеообращения – тоже высокая, учитывая их личную преданность первому министру.

Хромцова кивнула и включила звук обратно. Граус повернулся к ней, вопросительно приподняв бровь.

– Хорошо, бывший первый министр. Я согласна на ваши условия.

Граус чуть прищурился – недоверчиво, оценивающе. Словно пытался разглядеть подвох в её лице, прочитать между строк то, что она скрывала.

– Неужели?

– Вы предложили разумный выход из ситуации. Я не хочу лишних жертв – ни среди своих людей, ни среди ваших… защитников. Если ваш уход из системы означает, что никто больше не умрёт – я готова на это пойти.

– А трое суток без преследования?

– Согласна. Трое суток. После того как вы покинете планету и перейдёте на борт «Агамемнона».

Граус помолчал, изучая её лицо сквозь голографическую проекцию экрана. Его глаза сузились, губы чуть дрогнули – он искал подвох, искал признаки лжи, как старый, битый жизнью игрок, который знает, что за каждой улыбкой может прятаться нож. Но Хромцова держала лицо. Годы службы научили её контролировать каждую мышцу, каждый взгляд, каждый вздох. Даже сейчас, когда внутри всё горело от предвкушения будущего обмана.

Наконец Граус, с которым рядом не было своего «Алекса», медленно кивнул.

– Договорились. Я запишу обращение к капитану моего «Агамемноно» и передам его вам в течение часа. После этого… ждём.

– Ждём, – согласилась Хромцова.

И, прежде чем разорвать связь, добавила – голосом, в котором звучало нечто похожее на искреннюю заботу:

– Вы хотя бы раненых курсантов выпустите. Им нужна медицинская помощь, которую вы вряд ли можете обеспечить на месте.

Граус посмотрел на неё – долго, внимательно. Секунда, другая, третья. И его губы медленно растянулись в усмешке – той самой усмешке, от которой хотелось бить кулаком в стену.

– Ни один раненый не желает покидать своего первого министра.

Связь после этого оборвалась. Голографический экран мигнул и изображение Птолемея растаяло, оставив после себя лишь лёгкое голубоватое свечение, которое через секунду тоже исчезло. В командном центре стало необычно тихо.

Агриппина Ивановна находилась посреди этой тишины и смотрела туда, где только что было лицо Грауса. Смотрела и думала о том, что он заплатит за всё…