Текст книги "Сибирские рассказы"

Старики не запомнят

I

Старик Иван Герасимович жил в сарайной, то есть в двух маленьких комнатках, устроенных под сараем. Раньше здесь жили разные старушки из бедных родственниц, а сейчас пришла очередь Ивану Герасимовичу. Пока старик был в силах, он жил в главном доме, выходившем на улицу пятью окнами. Дом был деревянный, старый, но простоял бы еще лет двадцать с лишком, но сын Тихон взял и сломал его.

– Будет, пожили, тятенька, в дереве достаточно, – объяснил он своим певучим ласковым голосом. – Поставим каменный домик, как у других протчих. Чем мы их хуже? У Нефедовых вон какой домище схлопали, у Кондратьевых, у Волковых – все строятся. Ну, а нам как будто и совестно перед другими… Слава богу, капитал дозволяет.

Жаль было Ивану Герасимовичу зорить старое пепелище, а с Тихоном разве сговоришь, – уж что задумал, точно на пень наехал. Характерный человек этот Тихон, из молодых да ранний. Раньше пред отцом слова пикнуть не смел, а теперь смел спорить и перечить и делал все по-своему. Иван Герасимович, сухой и высокий старик с окладистой седой бородой, раньше держал весь дом в ежовых рукавицах, а как жена Анна Петровна умерла лет пять тому назад – сразу опустился и точно захирел. Попробует крикнуть и задать острастку, а слушать некому. Даже кухарка Фекла, которая помнила, как Иван Герасимович колачивал жену, и та нисколько сейчас не боялась его, потому что человек вышел из силы и никому не страшен.

– Будет, поцарствовал, – ворчала она себе под нос. – Раньше-то все как огня боялись, а теперь посиди в сарайной-то… Покойница Анна Петровна вот как натерпелась. Может, и в землю ушла от тебя…

Падение Ивана Герасимовича в собственном доме произошло как-то само собой, благодаря ласковой хитрости Тихона, который ограничивал отца шаг за шагом с ловкостью настоящего дипломата. Окончательно убил старика новый каменный дом. Случилось это так… Дело в том, что, принимаясь за постройку нового дома, Тихон сказал отцу:

– Тятенька, вы пока поживете в сарайной, а я с женой перебьюсь как-нибудь у тестя Павла Егорыча. Оно тяжеленько по чужим углам таскаться, а приходится потерпеть… Час терпеть – век жить. Кстати, вы и за работой присмотрите, потому как свой глаз – алмаз.

Иван Герасимыч согласился, о чем потом жалел. Очень уж хитрым оказался Тихон… Постройка тянулась целый год, и старик зорко наблюдал за всем. Все-таки не без дела сидеть. Потом каменный дом просыхал целую зиму, потом его отстраивали полгода внутри, а когда пришлось переезжать в новый дом, Ивану Герасимовичу не оказалось в нем места. Прямо этого Тихон не говорил отцу, но старик и сам видел, что ему приходится оставаться в своей сарайной.

– Нельзя, тятенька, по старинке жить, – объяснялся Тихон, делая бессовестное лицо. – Надо и гостиную, и кабинет, и спальню, и детскую, и столовую – все, как у других. Есть каморка около кухни, да и там Фекла живет. А у вас здесь преотлично: и тепло, и уютно. Затеплили перед образом лампадочку, затопили печку – отлично. Старички любят тепло… Самоварчик поставили. Тишина, покой, уют… Дал бы, не знаю, что дал, чтобы так пожить.

Иван Герасимович понял, в какую он ловушку попал самым глупым образом, и молчал. Он начал бояться Тихона, который забрал все дела в свои руки и никого больше не хотел знать. У них был свой кожевенный завод и лавки с кожевенным товаром.

Когда Иван Герасимович по привычке приходил на завод или в лавку, то чувствовал себя и здесь чужим. Все к нему относились с уважением, делали вид, что слушают каждое его слово, а делали все, как хотел Тихон. И знакомые купцы, старые приятели по торговле, относились к нему так же.

– Богу молишься, Иван Герасимович? – подшучивали над ним.

– И то молюсь, – отвечал Иван Герасимович, сдерживая накоплявшееся озлобление. – Худого в этом нет…

– За нас по поклоннику отложи, Иван Герасимович… Тебе уж заодно для души постараться. Хорошо, сказывают, у тебя в сарайной…

– Да, ничего, тепло…

– Тихон Иваныч уж устроит… Он уж для родителя ничего не пожалеет.

– Ничего, не жалуюсь… Помирать пора… К ненастью места не могу найти, а в сарайной тепло, тихо.

– Вот-вот, в самый раз. Много ли старичку нужно: самоварчик поставил, лампадочку затеплил…

Уездный городок Казачинск затерялся в далекой степной киргизской глуши. Он являлся типичным представителем промышленного купеческого пункта, какие встречаются только по ту сторону Урала. В уезде не было ни одного дворянского имения. Купец-промышленник типичной сибирской складки составлял здесь все, а за ним уже шел уездный маленький чиновник – полицеймейстер, исправник, заседатель. Далее здесь полицеймейстер являлся шишкой. Все дела сосредоточивались на торговле скотом, салом, кожей, шерстью и хлебом. Ни обрабатывающей, ни добывающей промышленности не полагалось, кроме двух – трех салотопен да кожевенного завода. Жили по старинке, как деды и прадеды. Купечество было все средней руки, и самым богатым человеком считался татарин Антай, который жил в двенадцати верстах от города. В Казачинске не было даже трактира, несмотря на шесть тысяч жителей. Единственным развлечением служил торжок под Успеньев день, когда делались крупные закупки окота, да зимние ярмарки по окрестным деревням. Вообще городок жил самой мирной жизнью, и никаких особенных событий здесь не полагалось, за исключением пожаров, степных голодовок и маленьких бед. Заседатель по обычаю простых купеческих детей справлял именины и свадьбы, ходил по гостям «на огонек» и вообще жил тихо и мирно, благословляя судьбу.

– У меня главное, чтобы все тихо, – повторял заседатель. – Чтобы ни-ни…

В собственном смысле представителями интеллигенции являлись старичок-доктор, живший в Казачинске с незапамятных времен, и смотритель уездного училища, тоже старичок и тоже живший с незапамятных времен. Но и эти представители платили дань установившемуся духу городской жизни: у доктора была салотопенная заимка, а смотритель завел извозчичью биржу.

– Что же, нам, слава богу, жить можно, – говорили все, когда проходил день.

Конечно, играли в картишки, выпивали при случае, сплетничали и совсем не знали, что такое скука. Кто придумал, что в маленьких провинциальных городах жить скучно, – неправда, чему Казачинск служит самым убедительным доказательством.

II

Иван Герасимович был живой историей Казачинска. Его все знали, и он всех знал. Историю своего города он считал по большим пожарам, которых было три, когда весь Казачинск выгорал дотла. В третий пожар сгорели и собор, и пожарная каланча. Сидя сейчас в сарайной, Иван Герасимович от нечего делать припоминал прошлое и доходил постепенно к заключению, что чем дальше, тем будет хуже. По вечерам к нему завертывал кто-нибудь из старичков, и неслись тихие душевные разговоры.

– Уж как только будут жить после нас? – судачили старики. – Чем дальше, тем труднее жить… Баранина-то нынче в сапожках ходит. Прежде за барана давали по полтине, а нынче и приступу нет. Кишки бараньи – и те покупают.

– А шерстка как взыграла? Маслице коровье, кожи… С салом еще всяковато бывает, а к другому протчему и не подходи. На что, кажется, яйца – самая пустая вещь, а и им пошел ход…

– Кто только все это добро лопает, подумаешь… Кажется, кожу с себя сними, и то покупатель найдется.

– На ярманке сорок скупают… Ну куда ее, сороку? А покупают.

Старички качали головами и решали, что, в конце концов, все это грешно – и только.

– Я еще помню, как пшеничка по двугривенному была, – вспоминал Иван Герасимович. – И то жаловались, что дорого. А нынче шесть гривенок пудик… Тоже вот крупы разные, овес – ни к чему приступу нету. Прежде старики жаловались, что житья нет от дороговизны, а пожили бы теперь. Ладан, и тот вздорожал… Похороны-то во что обойдутся?

Но всего удивительнее оказывались нынешние люди.

– Голову нашего Ивана Павлыча я помню, когда еще он с ребятами на улице в бабки играл…

– А я ему уши дирал за озорство.

– Да… А теперь, поди-ка, и рукой не достанешь. И семья была небогатая, а вылез в люди. Встретишься на улице, а он и не узнает… Распыхался из ничего.

Стариковские мысли выплывали, как талая вода, которая образует ржавые наледи. Все чувствовали, хотя и смутно, что наступает что-то новое, люди будут жить уже совсем по-иному. Наступал конец старины. Что держалось отцами и дедами, точно провалилось. И как ловко орудуют нынешние-то молодые. Еще материно молоко не обсохло на губах, а уж он расширился.

– Твой-то Тихон Иваныч далеко пойдет, – говорили старику Ивану Герасимовичу. – Хватка у него мертвая, как у хорошего волка… И при этом великая жадность на все. Все ему мало… Недавно что он сказал одному старичку: «Потуда, грит, и купец, пока в ём эта жадность…» Ей-богу!.. И раньше это случалось, только не говорили всего своими словами. Случалось и не без греха, а только каждый про себя грех-то свой знал… А тут: на, смотрите все, каков я есть человек.

Судачившие старички напрасно старались припомнить, чтобы в их время было что-нибудь подобное. Бывали, конечно, разные слухи, а только то, да не то. А тут еще пошли слухи о железной дороге, которая должна была пройти как раз через Казачинск. Это уж выходило совсем несообразно ни с чем.

– И для чего нам эта самая чугунка? – роптали старички. – Слава богу, жили без чугунки не хуже других…

– Сказывают, эта самая чугунка все как метлой подметет: и сальце, и маслице, и шерстку, и сметанку, и главное – весь хлебушко слопает.

– Уж это известно… И в газетах все давно описано. Отец протопоп рассказывал…

– А молодые-то радуются, по глупости, конечно. Тот же Тихон Иваныч вот как нагреет руки около этой самой чугунки. У него ушки на макушке… Подряды какие-то затевает, потом проезжающие номерки хочет строить, потом в городские головы метит попасть…

– От него сбудется. Увертлив уродился…

– Вот таким-то все это на руку. Хлебом не корми…

Иван Герасимович сначала судачил вместе с другими стариками, а потом вдруг замолчал. Все говорят, а он сидит и молчит.

– Иван Герасимович, да скажи что-нибудь! – уговаривали его старые приятели. – О чем раздумался-то? Вот твой-то Тихон Иваныч, сказывают, несостоятельность хочет устроить и нарочно к адвокату ездил, который этими самыми делами занимается. «Пожалуйте на чашку чаю», – и конец тому делу. За рублик-то и получай любую половинку, а то и поменьше… Нынче это даже весьма просто. Всякий желает капитал нажить.

Иван Герасимович продолжал молчать и только загадочно улыбнулся. Всем сделалось ясно, что старичку что-то вступило в голову, и его оставили в покое.

Они были правы. У Ивана Герасимовича, действительно, явились свои мысли. Он даже по ночам не спал и все думал.

– Нет, довольно!.. – повторял он, споря с каким-то неизвестным противником. – Одним словом, будет… И железную дорогу хочешь слопать, и шубу выворотить, и городским головой быть, – нет, брат, шалишь!.. Мы еще укоротим тебя, добра молодца, и в оглобли заведем и хвост муфтой подвяжем в лучшем виде. Силов моих больше не стало терпеть… Стой, Тихон Иваныч, и не моги дышать!

В один прекрасный день, надев праздничный длиннополый сюртук и замотав по старинной моде шею черней атласной косынкой, Иван Герасимович отправился к сыну в каменный дом, где уже не бывал давненько.

– Ах, тятенька, в кои-то веки собрались, – запел Тихон, делая сладкое лицо. – И при всей форме…

– Дело есть… надо поговорить с тобой… – довольно сурово ответил старик. – Да… Хочу тебя уничтожить – весь тут сказ. Будет мне дурака валять и добрых людей смешить. Все мое, а ты как знаешь…

– То есть как ваше, тятенька?

– Не о чем нам с тобой разговоры разговаривать. Сказано: все мое. Выезжай из дому, одним словом…

– Помилуйте, тятенька, да ведь вы же своими руками при собственной живности передали мне все по форме. Я и держу-то вас в сарайной только по милости… Ей-богу-с! Спросите кого угодно…

Иван Герасимович ничего не отвечал, а только повернулся и ушел.

Потом он побывал и у заседателя, и у протопопа, и у исправника, и везде объявил о своем намерении опять вступить в дела, а сына Тихона прогнать. Старику показалось, что его слушают будто не так, как следует, и во всем соглашаются, как с маленьким ребенком.

– Да, да… – шамкал старичок-протопоп. – Оно, конечно, хотя во всяком случае, несмотря на сие…

Исполнив все, как следовало, Иван Герасимович вернулся к себе в сарайную совершенно успокоенный. Вечером он сидел за самоваром и с особенным удовольствием попивал чай с малиновым вареньем. Именно в этот блаженный момент раздался осторожный стук, и в дверях показалась голова Тихона.

– Тятенька, можно к вам?

Не дожидаясь позволения, в комнату вошли протопоп, исправник, заседатель и старичок-доктор. Они поздоровались и чинно уселись по местам. Тихон остался у дверей, точно боялся, что отец убежит.

После некоторых пустых разговоров доктор надел золотые очки и проговорил деловым тоном:

– Ну-ка, ангел мой, Иван Герасимыч, покажи язык.

В первую минуту Иван Герасимович совершенно растерялся, а потом сразу все понял. У него мороз пробежал по спине. Старик забормотал что-то совсем несвязное, а гости переглянулись между собой.

Через месяц Иван Герасимович был объявлен страдающим старческим слабоумием. Тихон пришел к нему в сарайную, погрозил пальцем и проговорил:

– Теперь уж вам, тятенька, полагается одна постная пища… да-с. Для души даже весьма пользительно. Мы еще сот двух таких же старичков устроили.

Ночевка

I

– А где мы в Челябе остановимся? – спрашивал я своего кучера Андроныча, когда сквозь мягкую мглу летней ночи глянули на нас первые огоньки городского предместья.

– Да сколько угодно местов, – уверенно ответил Андроныч. – Прежде-то я на постоялом у Спирьки останавливался, а то еще старуха Криворотиха принимает проезжающих. Я эту самую Челябу, может, разов с десять проехал.

– Поезжай, где лучше. А то нет ли гостиницы или номеров?

– Ну, насчет проезжающих номеров шабаш: и в заведении этого нет. У знакомых больше останавливаются… В лучшем виде к Спирьке на постоялый подкатим.

Я находился в отличном расположении духа. Последняя станция от Токтубаевской станицы к городу Челябинску (Оренбургской губернии) представляла собой что-то необыкновенное, точно мы целых тридцать верст ехали по широкой аллее какого-то гигантского парка. Колеса мягко катились по утрамбованному песчаному грунту, кругом две зеленые стены из столетних берез, чудный летний вечер – одним словом, что-то уж совсем фантастическое, и я не знаю в Зауралье ни одной такой станции. Лошади бежали с необычной быстротой и тоже находились, видимо, в прекрасном расположении духа, что с ними случалось нечасто. Одним словом, станция промелькнула, как сон, а впереди сладко грезился удобный ночлег.

– Эй, шевели бородой! – покрикивал Андроныч на свою пару, прибавившую в виду станции прыти. – Помешивай!

Вообще мы въехали в Челябинск с большим шиком, как, вероятно, ездит только местное начальство. Маленький степной городок уже спал, несмотря на то, что было ровно десять часов. Мы промчались по одной улице, повернули в какой-то переулок и вдруг остановились на какой-то площади.

– Вот те и раз! – вслух удивился Андроныч, почесывая затылок. – То ли переезжать реку Мияс, то ли нет…

– Поезжай к Спирьке…

– Да вот то-то и есть, што забыл я, где он живет: на этой стороне али за Миясом…

– Ну, так к Криворотихе ступай! К Криворотихе-то ближее, да только…

Новое чесание затылка и неопределенный звук удивления. Одним словом, мой Андроныч оказался вороной и больше ничего. Недалеко от нас проходили какие-то молодые люди, видимо, гулявшие, и я спросил их, как проехать к постоялым дворам.

– За Мияс ступайте, – ответил в темноте молодой голос.

– Конечно, за Мияс, – сердито заворчал Андроныч. – Рази без него не знаем.

Спросить дорогу для Андроныча было смертной обидой, и он сейчас же впадал в самое мрачное настроение. По этому поводу у нас было уже несколько столкновений.

– Поезжай за Мияс, – повторил я, чтобы поддразнить Андроныча. – Туда же, хвастается: «Я проезжал Челябу…»

Андроныч угнетенно молчал и так тронул вожжами, что лошади поплелись нога за ногу, точно пьяные. Мы проехали мимо каких-то лавок, потом по большому мосту через Мияс. Эта великолепная степная река катилась здесь широким разливом, оживляя небольшой степной городок. Челябинск славится как хлебный центр. Степной хлеб отсюда идет на горные заводы. За мостом опять начиналась какая-то площадь и ряды деревянных лавчонок. По всем признакам это был хлебный рынок.

– Ну, куда теперь? – спрашивал я.

– А вот тут и есть, у самого базара… – неохотно ответил Андроныч, находившийся под впечатлением обиды. – Переулок будет сейчас направо: тут и Спирька.

Не доезжая переулка, я заметил на воротах вывеску «Постоялый двор» и велел остановиться. Делал я это назло Андронычу, чтобы не ехать к его Спирьке. Вылезши из экипажа, я подошел к запертым воротам и принялся стучать в них. Где-то брехнула собака и смолкла. На улицу рядом с воротами выходил какой-то флигелек, но, очевидно, он пустовал. Главное жилье стояло где-то в глубине двора. Я стучал битых минут десять и не добился ничего, точно постоялый двор был заколдован или весь вымер. Андроныч торжествовал, наблюдая мои бесплодные усилия.

– Ежели бы, например, чрез ворота… – посоветовал он ядовито.

– Ступай сам через ворота, дурак, – обругался я, усиливая стук.

Еще бесплодных пять минут, и я плюнул.

– Спят, как зарезанные, – ворчал Андроныч.

– Ступай к Спирьке…

– Вот тут, сейчас за углом… Такой низменный дом пятистенный.

Мы завернули за угол и остановились у пятистенного деревянного дома, точно вросшего в землю. Я остался в экипаже, предоставив Андронычу проситься на квартиру.

Он уверенно спустился с козел, захлестнул вожжи к сиденью и, не торопясь, своей развалистой походкой направился к воротам. Последние, конечно, оказались запертыми. Андроныч презрительно толкнул их ногой, прислушался и, плюнув, пошел к окну. Началось осторожное постукивание в стекло. И этот дом оказался выморочным, как мой постоялый двор.

– Стучи сильнее… – посоветовал я. – А то через ворота полезай. Спирька проснется и в шею тебе накладет…

Андроныч по очереди перебрал все скна и даже припадал ухом, стараясь уловить ответное движение; наконец где-то послышался старческий голос, спрашивавший, кто стучится.

– Пусти переночевать, Спиридон Егорыч…

– Какой Спиридон Егорыч? Никакого тут Спиридона нет…

– А постоялый кто держит? Прежде Спиридон держал…

– Был и Спиридон, да вышел: три года, как помер.

Маленькое окошечко отворилось, и показалась старушечья голова.

– А я думала, обоз пришел… – недовольным тоном проговорила она.

– Да ведь деньги-то одинаковые, что с нас, что с обоза, – заспорил Андроныч, задетый за живое.

– Много с вас денег возьмешь, с одной-то подводы, – ворчала старуха. – А беспокойства не оберешься… Савельюшко, вставай!..

– Старая крымза![27]27
  Крымза – хитрый, ловкий человек, пройдоха.


[Закрыть] – обругался Андроныч вполголоса.

В отворенное окно было слышно, как шлепали босые ноги, беззубый старушечий шепот и возгласы: «Савельюшко, да вставай же! Где у нас спички-то?.. Савельюшко!» Неизвестный Савельюшко, очевидно, спал, как зарезанный, и не подавал признаков жизни. Старухе надоело его будить, и она принялась сама разыскивать спички, охая и причитая.

– Да вот тебе спички, бабушка, – заговорил Андроныч, подавая спички в окно. – Да шевелись поскорее… Кони пристали, и барин вон спит в повозке.

В избе затеплился огонек, и поднялись новые оханья и причитания. Андроныч плюнул от нетерпения и пошел к воротам. Старуха долго возилась около засова и едва его вытащила. Старые ворота с покосившимися полотнищами распахнулись, как беззубый рот, и моя повозка въехала наконец во двор. На улице и по тракту стояла пыль столбом, а во дворе была такая грязь, точно мы заехали в болото. Даже лошади остановились, увязнув по колено в навозе.

– Куда это ты меня завез? – накинулся я на Андроныча. – И лошадей утопил, и экипаж не вытащить…

– Да они, подлецы, сроду не чистили двора-то! – ругался, в свою очередь, обозлившийся Андроныч. – Прямо, как помойная яма…

Он сдернул с крыши громадного навеса драницу и бросил ее мне, чтобы перейти от засевшего в навозе экипажа в избу. Воздух был невозможный. Я кое-как перебрался на крылечко и вошел в низкую избу, такую грязную, что страшно было сесть на лавку. Старуха сидела у стола и дремала. Оплывшая сальная свечка горела около нее в облепленном разной гадостью железном подсвечнике. Я с тоской оглядел всю избу, напрасно отыскивая уголок, где бы можно было прилечь.

– А я думала, обоз пришел… – ворчала старуха.

– Да ведь ты видела, бабушка, что не обоз, так о чем тут разговаривать. Нельзя ли самоварчик…

– Ну вот, ставь еще самовар вам… Ежели бы обоз… беспокоят добрых людей… Обозные-то сколько одного сена возьмут, овса, а то один самовар…

– Не буду же я есть сено для твоего удовольствия!..

Пока мы так перекорялись со старухой, в дверях показался Андроныч, и я опять накинулся на него.

– Куда ты меня завез, Андроныч?.. Разве можно ночевать в этой помойной яме?

– И ступайте с богом, откудова приехали… – ворчала старуха. – Самовар еще вам ставь… Спирьку спрашивают, а Спирька три года, как помер.

Между старухой и Андронычем завязался довольно оживленный диалог, закончившийся настоящей ссорой. Ничего не оставалось, как убираться из этой проклятой помойной ямы, в которой мы потеряли битый час.

– Ну, Андроныч, ты выезжай на улицу, а я пойду сам отыскивать квартиру, – решил я.

– Вот язва сибирская! – ругался Андроныч.

– Ах ты, гужеед! – ругалась старуха.

II

Оставив Андроныча ругаться со старухой, я отправился разыскивать квартиру. О тротуарах, конечно, не было помину, и, чтобы не сломать шею, я отправился срединой улицы. Но и тут приходилось постоянно натыкаться на какие-то камни, точно их подкидывала мне под ноги какая-то невидимая рука. Раза два я делал отчаянные курбеты, как лошадь на скачках с препятствиями. Как на грех, ночь была темная, а фонарей не полагалось, как и тротуаров. Я брел по улице буквально ощупью, высоко поднимая ноги и ощупывая каждый раз место, на которое ставил ногу. Как ездят по такой проклятой дороге? В душе у меня закипело озлобление. Вот уже целый час потерял… Точно в ответ на мои мысли в десяти шагах от меня тонко зазвенела чугунная доска ночного сторожа. Это был спасительный, братский призыв погибающему…

– Эй, сторож, где ты? – обратился я к окружающей тьме.

– Я здесь… – ответил невидимый голос совсем близко.

– Вот что, голубчик, где бы найти квартиру? – взмолился я. – Мне только лошадей поставить, а спать я буду в экипаже…

– Да вот сейчас… У Перфенаго постоялый двор, вот за углом.

– Да нас старуха выгнала оттуда…

– Ах язва!.. Ну, так вот сюда пожалуйте…

Приглашавший меня голос показался мне необыкновенно симпатичным, а в уме мелькнула торжествующая мысль: вот ужо я покажу дураку Андронычу, как ищут квартиры!

– Сюда, оюда… – манил меня сторож. – Тут канавка, так вы осторожнее…

Я перебрался через канавку и чуть не стукнулся лбом в забор. Старичок-сторож сидел на приступке какой-то деревянной лавчонки. Я готов был обнять его, как Робинзон обнимал Пятницу.

– Бог с ней, со старухой, – успокаивал меня сторож, поднимаясь. – Известно, баба – разве с ней сговоришь… А постоялый двор Уксенова вот сейчас.

– Где?

Сторож подошел к забору и стукнул в него: «здесь». «Отлично, а мой Андроныч еще раз дурак…»

– Да я сам разбужу Уксенова, – вызвался сторож и на мгновение исчез в какой-то щели, отделявшей лавку от забора.

Я слышал, как он завяз где-то в досках и царапался ногтями, как кошка. Потом послышался угнетенный вздох, и из щели ответил знакомый голос:

– Ах, прах его побери!.. Раньше-то в заборе доска одна выпала, собаки лазили, ну, я и думал пролезть в дыру-то. Ах ты, грех какой, подумаешь…

Старик с трудом вылез из щели и сейчас же дал совет:

– Вот што, барин… Сейчас, значит, вы обогнете лавку, потом все вправо, вправо, и сейчас, например, новые ворота: это и есть самый Уксенов. Новые ворота… все направо…

– А собак нет около лавок?..

– На цепях собаки-то, а ты все, напримерно, вправо забирай… Рукой подать.

Нечего делать, пришлось воспользоваться этим коварным советом, в чем я так быстро раскаялся. В провинции все лавки и торговые помещения оберегаются злющими псами, и поэтому я старался идти самой серединой прохода между лавками, забирая вправо. Это было довольно рискованное путешествие, потому что с обеих сторон визжали блоки, гремели железные цепи, и на меня с удушливым лаем бросались нарочито обозленные торговые псы. «А что, если порвется цепь или лопнет блок?.. Нет, лучше не думать…» Еще раз направо, и желтым пятном смутно обрисовались новые ворота. Ну, слава богу! Только я сделал несколько шагов к воротам, как мне навстречу грянул громадный пес, коварно стороживший меня. Что произошло дальше, я плохо отдаю отчет. Конечно, я бросился бежать, подгоняемый удушливым лаем гнавшегося по пятам цербера. Где я бежал и как спасся от зубов челябинского злейшего пса, не помню, но только я, в конце концов, очутился опять на той же улице, по которой шел раньше. Я узнал ее по камням. Возвращаться к коварному сторожу, пославшему меня на растерзание, конечно, не стоило, и я уныло поплелся по улице вперед. От необычно быстрого бега просто дух захватывало, и я ругал опять Андроныча вместе с проклятой старухой, проклятым сторожем и проклятыми торговыми псами.

Надежда не оставляет человека, как известно, до последнего момента, и я рассчитывал найти постоялый двор: Колумб открыл Америку, а не найти постоялого двора – стыдно.

– Эй, кто идет?..

Предо мной вырастают неожиданно три всадника, как в романе Майн-Рида. О, это был ночной обход и мое спасение! Я объяснил свое общественное положение и причины, заставившие блуждать ночью по незнакомой улице. Строго спрашивавший голое объездного казака проговорил самым добродушным тоном:

– Да вот здесь можно ночевать… Вот дом строится.

– Мне только лошадей поставить, а сам я усну в экипаже, – повторил я стереотипную фразу таким жалобным голосом, точно оправдывался.

– Да и искать было нечего: вон он, постоялый… – внушительно и добродушно повторяет объездной. – Эй, сторож!..

Около ближайшего забора что-то завозилось, а потом спросонья сторож ударил в доску.

– Ах, баранья голова!.. – обругал казак. – Вот господин проезжающий ищет, где остановиться, так ты тово, проводи к Афоне.

Сторож бросил свою доску и обнаружил необычайную подвижность: забежал к воротам, постучал, потом заглянул в окно строившегося нового дома и тоже постучал и кончил тем, что отодвинул какую-то доску в заборе и уполз собачьим лазом.

– Ну, теперь он вас устроит, – отечески проговорил казак, отъезжая.

– Спасибо… Увидите экипаж, так посылайте сюда.

Объезд удалился, а я остался у ворот в сладком ожидании, что здесь наконец завершатся мои челябинские злоключения. Слышно было, как сторож босыми ногами прошлепал через весь двор, поднялся по какому-то крылечку и необыкновенно ласково заговорил, постукивая в дверь:

– Афоня… отворись, голубчик!.. Афонюшка, милый, будет спать-то… Афоня!..

Сторож модулировал свою нежность на все лады и просился таким умильным голосом, точно хотел проникнуть по меньшей мере в царство небесное.

– Афанасьюшко, голубчик!.. Афоня… Ах, Афоня!..

На эти умильные возгласы дверь наконец растворилась, и начались предварительные переговоры. «Да кто едет-то?.. Разве не стало других постоялых дворов?» Впрочем, этот Афоня оказался очень сговорчивым мужчиной и сам вышел отворить мне ворота. Это был среднего роста плечистый мужик с окладистой русой бородой и удивительно добродушным русским лицом. Он осмотрел меня и проговорил:

– Давно бы вам ко мне приехать… Места на двести возов хватит. Самоварчик прикажете соорудить?

– Пожалуйста…

Отрядив сторожа навстречу Андронычу, я наконец вздохнул свободно, как пловец, попавший в тихую пристань. Часы показывали половину первого, так что поиски ночлега продолжались «битых» два с половиной часа… Афоня оказался большим хлопотуном и принялся ставить самовар, пока я отдыхал, сидя на крылечке. Пока я рассказывал ему о своих поисках, он смеялся таким тихим, хорошим смехом и все приговаривал:

– Ну вот… Все с курицами спать ложатся у нас, такое уж заведенье. И на город не походит…

Когда Андроныч торжественно въехал во двор, самовар уже был готов и шипел с таким отчаянным усердием, точно его поставили в первый раз.

– Ну и старуха! – ворчал Андроныч, откладывая лошадей. – Настоящая купоросная кислота…

Пока строился дом, Афоня перебивался в небольшом флигельке, который и предложил в полное ваше распоряжение, даже вместе с какой-то девицей, спавшей посреди пола в довольно откровенной позе. Афоня прикрыл ее каким-то халатом. Напиться чаю с дороги – это удовольствие понятно только для людей, которым приходится делать тысячи верст на лошадях. Но и это невинное удовольствие для меня было отравлено мухами, которых оказались целые полчища, как только внесли огонь. Они самым нахальным образом облепили стол, хлеб, сахар, кринку с молоком, лезли в рот, падали в горячий чай, и вообще получался какой-то мушиный шабаш. Пока несешь стакан с чаем, в него мухи валились буквально десятками… Никогда, ни раньше, ни после, я не видел ничего подобного и выразил невольное удивление незлобию Афони, который мог жить в таком улье.

– Вы бы их истребляли чем-нибудь… – посоветовал я.

– Пробовал изводить, да не помогает, – ответил Афоня. – Вот зима придет, так и мухам конец.

Оставаться спать во флигеле нечего было и думать. Я отправился в свой дорожный тарантас. После всех тревог этого испорченного вечера так приятно было отдохнуть. Небо на востоке уже светлело. Ночной холодок заставлял так сладко вздрагивать и еще крепче кутаться в дорожное одеяло. Где-то далеко пробило два часа, и на улицах зазвонили чугунные доски. Я заснул сейчас же настоящим челябинским мертвым сном. Но не больше как через час был разбужен Андронычем, который застучал дверью.

– Ты это что?

– Да в горнице лег спать… ну, только и Афоня настоящее муравьище развел у себя – и клопы, и блохи, и тараканы, и мухи. Точно в крапиве проснулся…

Андроныч неистово чесался, дергал головой и обругал еще раз всю Челябу.