Текст книги "Невский без секретов. Были и небылицы"

Дети, бегущие от трамвая

Дом № 147, как еще убедится читатель, оставил совершенно особый след в истории Старо-Невского и в летописях сразу двух важнейших видов искусства – живописи и литературы. Начать стоит с мастера кисти Константина Маковского, чьи картины до нынешнего дня уходят на западных аукционах за огромные деньги. Художник некоторое время обитал на Невском, 147.

Архитектор Леонтий Бенуа так отзывался о живописце: «человек он был огромного дарования…» И тут же, через запятую, продолжал: «…но по природе – хлыщ и до невероятия легкомысленен».

Быть может, Бенуа был просто необъективен, ведь судьба однажды столкнула его с Маковским лицом к лицу. Это случилось в 1883 году, когда художник предложил богачу Нечаеву-Мальцеву свои услуги для создания нового плафона в доме.

«Мальцев послал меня к Маковскому. Я говорил с ним, и мы установили 20 000… Когда же Маковский сам явился к заказчику, то поднял цену до 30 000 рублей… Мальцев озлился на него, отдал заказ Семирадскому и, по-моему, не прогадал. Когда я потом встретился с Маковским, то заметил, что нельзя, сговорившись, менять цену, – он мне ответил: „Мне казалось, что Мальцеву все равно, отчего не содрать с таких людей лишнее”. К сожалению, многие так смотрят: где можно – дери. Маковский пережил свою моду. Он написал потом плафон в доме барона Дервиза. По-моему, отвратительно…»

Каким бы ни был тот плафон, на счету Маковского значились и вполне успешные произведения. Его картина «Дети, бегущие от грозы» печаталась в школьных учебниках еще и в советские времена. Особенно славился Константин Егорович портретами – в том числе портрет усопшего Александра П, на котором он «педантически скопировал все пятна от осколков бомбы». Светские заказчики были убеждены, что Маковский создаст эффектный и блестяще исполненный портрет, на котором представит их в наилучшем виде. Заказы сыпались поэтому один за другим, принося хорошие доходы и возможность жить по-аристократически.

Всему этому благополучию положил конец несчастный случай – уже в ту пору, когда Маковский обитал на Васильевском острове. В сентябре 1915 года Константин Егорович ехал на пролетке по Большому проспекту Петроградской стороны. Внезапно лошади испугались и понесли. Несмотря на все усилия извозчика, у дома № 59 экипаж столкнулся с шедшим на полном ходу трамваем и опрокинулся. Травмы пассажира оказались весьма тяжелыми, спасти его не удалось. Через пять дней по Старо-Невскому прошествовала очередная печальная процессия: тело Маковского везли в Александро-Невскую лавру. Мимо дома, в котором он когда-то жил.

Отдельно лежащий хвост

Осенью 1910 года в мансарду дома № 147 въехали новые жильцы. Они не были особо состоятельны, а потому обживать свою новую четырехкомнатную квартиру стали с оглядкой на расходы. Привезли старую мебель из деревни, сэкономили на обоях. «Мы воспользовались советом нашего приятеля известного театрального художника Судейкина, купили дешевые коридорные обои, оклеили этими пестроклетчатыми обоями одну комнату, на другую комнату использовали их оборотную сторону, а в третьей и четвертой кистью изменили рисунок обоев».

Это воспоминания хозяйки квартиры Софьи Дымшиц-Толстой. Мужем ее был граф Алексей Николаевич Толстой, в ту пору уже известный писатель.

Несмотря на скромный достаток, Толстые вели открытый образ жизни. Ежедневно к ним сходились друзья, бывали здесь и многие известные гости – литераторы, музыканты, художники. Забавное свидетельство можно найти в строчках Анны Ахматовой об Осипе Мандельштаме: «Второй раз я видела его у Толстых на Старо-Невском, он не узнал меня, и Алексей Николаевич стал его расспрашивать, какая жена у Гумилева. И он показал руками, какая на мне была большая шляпа. Я испугалась, что произойдет что-то непоправимое, и назвала себя».

Не ленились хозяева устраивать развлечения – например, праздничные балы или маскарады. Расходов на них шло немного, зато удовольствия и веселья было хоть отбавляй.

Впрочем, один из таких праздников обошелся Толстым весьма дорого. Причем не в финансовом отношении.

Началась эта история в дни празднования Нового 1911 года. Критик Константин Эрберг вспоминал, что «тогда наступил период домашних маскарадов». Свой новогодний маскарад был у Алексея Толстого, а еще один устраивался у знаменитого поэта Федора Сологуба и его жены Анастасии Чеботаревской. Поскольку Чеботаревская славилась как дама энергичная и любительница всяких затей, Толстые попросили ее об одолжении – раздобыть им для маскарада обезьянью шкуру.

Чеботаревская просьбу исполнила.

Оба маскарада благополучно состоялись, а сологубовский запечатлел Эрберг:

«Друзья приходили, кто в чем хотел, и вели себя, как кто хотел. Помню артистку Яворскую (Барятинскую) в античном хитоне и расположившегося у ее ног Алексея Николаевича Толстого, облаченного в какое-то фантастическое одеяние из гардероба хозяйки; помню… Ремизова, как-то ухитрившегося сквозь задний разрез пиджака помахивать обезьяньим хвостом».

Писатель Алексей Ремизов неспроста помахивал обезьяньим хвостом: была у него такая игра в «Обезьянью Великую и Вольную Палату». Эту вымышленную организацию придумал он сам, себя числил обезьяньим царем Асыкой и назначал себе подданных, выдавая им собственноручно разрисованные грамоты с громкими титулами. Ахматова, Розанов, Александр Бенуа, Андрей Белый, Замятин – кто только не состоял в членах этой палаты!

Но вот откуда у Ремизова взялся обезьяний хвост? Через несколько дней Анастасия Чеботаревская узнала ответ: это был хвост от той самой шкуры, раздобытой ею для Толстых.

И началась переписка! Чеботаревская – Толстому, Толстой – Сологубу, Чеботаревская – Ремизову, Ремизов – Чеботаревской. Вот ответ последнего:

«Многоуважаемая Анастасия Николаевна!

Я очень понимаю Ваш гнев и негодование. Пишу Вам подробно, как попал ко мне хвост. 2-го я пришел к графу А. Н. Толстому… На диванах разбросаны были шкуры. Среди шкур я увидел отдельно лежащий длинный хвост. Мне он очень понравился. Я его прицепил себе без булавки за штрипку брюк и уж с хвостом гулял по комнате.

<…>

Уходя от Толстого, попросил я дать мне хвост нарядиться. Толстой обещал захватить его к Вам, если я прямо пойду к Вам. 3-го я зашел к Толстому, получил от него хвост, прицепил его без булавки и поехал к Вам.

У Вас, когда надо было домой, я снял хвост и отдал его Алексею Николаевичу.

Я взял хвост таким, каким мне его дали. Я его не подрезывал. С вещами я обращаюсь бережно… Очень все это печально».

Ремизов сумел отвести от себя обвинения, и весь гнев Чеботаревской с Сологубом обрушился на Алексея Толстого. Как вспоминал Николай Оцуп, «Сологуб, недополучив хвоста, написал Толстому письмо, в котором назвал графиню Толстую госпожой Дымшиц, грозился судом и клялся в вечной ненависти. Свою угрозу Сологуб исполнил, он буквально выжил Толстого из Петербурга».

Скандал и вправду длился долго. В конце концов Алексей Толстой покинул Северную столицу и обосновался в Москве. А все из-за хвоста!

Ехали медведи…

И еще один жилец дома № 147, безусловно, достоин нашего внимания. Лев Моисеевич Клячко жил здесь перед революцией и в первые послереволюционные годы. Известный журналист, глава Петроградского общества журналистов, он успел посотрудничать во множестве изданий – либеральных, радикальных, еврейских. Выступал он чаще всего под псевдонимом Львов. Писатель Исай Рахтанов вспоминал о Клячко: «Какой колоритной и неповторимой фигурой был этот человек! Судите сами: себя он называл „королем русских репортеров” и хвастался тем, что однажды дал в газету информацию о секретнейшем совещании двух императоров, Николая II и Вильгельма II, происшедшем в финских шхерах на борту императорской яхты „Штандарт”, куда он пробрался одному ему ведомым путем…»

А вот из воспоминаний Корнея Чуковского о Клячко:

«Я познакомился с ним в 1907 году, работая в литерат. отделе газеты „Речь”. Он был репортером, „королем репортеров”, как говорили тогда. Казался мне вульгарным, всегда сквернословил, всегда рассказывал анекдоты, острил – типичный репортер того времени. Выделяла его из их толпы только доброта. Так как по своей должности он часто интервьюировал министров, да и видел их ежедневно (в Думе и в министерствах), к нему всякий раз обращались десятки людей, чтобы он похлопотал о них. И он никогда не отказывал. Жил он тогда на Старо-Невском. Я однажды ночевал у него и был свидетелем того, как его квартиру с утра осаждают всякие „обремененные и трудающиеся” – и он каждый день от 9 до 11 принимал их всех, – и брался хлопотать обо всех. Причем был бескорыстен (до грубости); выгнал одного пожилого просителя, котор. предложил ему вознаграждение».

Дом № 147. Фото 2004 г.

В ту пору Чуковский еще не знал, что Клячко сыграет в его жизни особенную роль. В 1921 году Льву Моисеевичу, жившему все здесь же, на Старо-Невском, пришло в голову основать издательство «Радуга». Ссуду на это дело дал родственник, который помог и настоятельным советом: издавать «Библиотеку еврейских мемуаров». Посыпались десятки рукописей, которые активно правились и готовились к печати. В этой работе активно участвовал и Чуковский, «я сильно голодал, семья была большая, и я охотно пошел в поденщики…»

А потом случилось вот что:

«Когда у Клячко был семейный праздник (кажется, именины одной из дочерей), он немного выпил и был в благодушнейшем настроении, я прочитал ему две свои сказки, которые написал тем летом на Лахте (наряду со статьей: денежная тема в творчестве Некрасова): „Мойдодыра” и „Тараканище”. Не успел я закончить чтение, как он закричал, перебивая меня:

– Идьет! Какой идьет!

Я смутился.

– Это я себя называю идьетом. Ведь вот что нужно издавать в нашей „Радуге”! Дайте-ка мне ваши рукописи!

И он стал читать их, захлебываясь и перевирая слова. На следующий день он знал их наизусть и декламировал каждому, кто приходил к нему. „Ехали медведи на велосипеде”…

Его энтузиазм был (нужно сказать) одиноким. Те, кому он читал мои сказки и кому, по его настоятельному желанию, читал я, только пожимали плечами и громко высказывали, что Клячко свихнулся… Он и вправду казался одержимым: назначил обеим моим книжкам „огромный” по тому времени тираж – 7000 экз. – и выпустил их к Рождеству 1921 года (или чуточку позже). Когда я привел к нему Маршака, тогда же, в самом начале 1922 года, он встретил его с восторгом, как долгожданного друга, издал томик его пьес и был очарован его даровитостью. Помню, как он декламирует:

На площади базарной, На каланче пожарной – упиваясь рифмами, ритмом, закрывая глаза от удовольствия. В качестве газетного репортера он никогда не читал никаких стихов. Первое знакомство с поэзией вообще у него состоялось тогда, когда он стал издателем детских стихов – до той поры он никаких стихотворений не знал».

Лев Клячко на стихах Чуковского не разорился. Он встал на ноги, сменил квартиру, начал издавать одну книгу

за другой. Всего он выпустил их в свет около четырехсот, в том числе:

– «Бармалей» и упомянутые «Мойдодыр» с «Тараканищем» Корнея Чуковского.

– «Пожар», «Загадки», «Вчера и сегодня», «Книжка про книжку» и другие книги Самуила Маршака.

А еще в «Радуге» состоялся дебют Виталия Бианки. С издательством сотрудничали Николай Асеев и Борис Житков, Агния Барто и Валентин Катаев, Осип Мандельштам и Евгений Шварц…

И как были иллюстрированы книги «Радуги»! Их оформляли Мстислав Добужинский и Борис Кустодиев, Кузьма Петров-Водкин и Юрий Анненков, многие другие замечательные мастера. Главным художником издательства был Владимир Лебедев. Издания «Радуги» и сегодня воспринимаются как настоящий праздник для глаз!

Восемь лет работало издательство Льва Клячко. И только в 1930 году, когда государство создало для частников неблагоприятные экономические условия, «Радуга» обанкротилась и прекратила свое существование.

Четыре года спустя ушел из жизни и сам Лев Клячко.

Мало воспитанный, но с громадным талантом

Мы уже знаем, какие пышные траурные процессии проходили по Старо-Невскому проспекту. Иногда в числе участников таких процессий были высшие чины Российской империи и члены августейшей фамилии. Это если провожали в последний путь людей видных, приближенных ко двору. Такие проводы состоялись, например, в 1915 году, когда на Лазаревском кладбище лавры был похоронен Сергей Юльевич Витте, бывший российский премьер-министр и человек вообще очень влиятельный.

Дом № 141. Фото 2004 г.

А мемуары Витте, написанные им незадолго до кончины, заставляют нас вспомнить о еще одной странице истории Старо-Невского. Здесь тоже фигурируют августейшие особы, включая самого государя императора Николая II. Причем все они не просто бывали на Старо-Невском проездом, но и специально заворачивали в стоявший здесь «огромный сарай, выстроенный из железа и стекла». Адрес этого строения обозначен был в справочниках так: Невский, 141–145.

…После смерти императора Александра III некоторые его сподвижники задумались об увековечении памяти монарха. Особенно озабочен этой темой был Витте. Размышлял он следующим образом: «Так как Россия в те времена, в особенности до 17-го октября 1905 года, находилась под полным гипнозом крайне либеральных идей, то, само собой разумеется, что со смертью современников Императора Александра III никто бы не подумал о сооружении памятника». А раз так – надо было поспешить, чтобы не упустить время.

Со своей идеей Витте вышел к Николаю II, сыну покойного Александра. Молодой монарх предложение одобрил сходу, да и место для памятника было найдено легко: у Николаевского (ныне Московского) вокзала, откуда начиналась Транссибирская магистраль (Александр 111 считался ее августейшим основателем).

Устроили конкурс проектов. Победителя выбирала царская семья, и оказался им миланский скульптор Паоло Трубецкой, незаконнорожденный сын князя Трубецкого. «Огромного роста, с длинными мускулистыми руками, как у рабочего, с крупными некрасивыми чертами лица», так описывал его другой известный ваятель, Илья Гинцбург, в своих мемуарах. И продолжал: «Он показался мне неуклюжим, грубым и, кроме того, самоуверенным. Однако, когда я с ним разговорился, то обнаружил в нем и доброту, и простодушие, и искренность, и детскую наивность; даже наружность его стала мне казаться более приятной и даже интересной».

Трубецкой был человеком неоднозначным, и об этом свидетельствует не только Гинцбург. Тот же Витте писал о Трубецком: «из разговоров с ним можно было убедиться, что он человек почти совсем необразованный и даже весьма мало воспитанный, но с громадным художественным талантом».

Да, необразованностью своей Трубецкой даже гордился, уверял, что таланту лишние знания и начитанность не нужны. А насчет малой воспитанности… Конечно, своим заказчикам Трубецкой мог показаться мало воспитанным, ведь он выставлял им массу самых разных условий, нацеленных на одно: работать в максимально удобных условиях. Прежде всего речь пошла о постройке специальной мастерской с квартирой при ней. Место для этого нашли на Старо-Невском, на участке 141–145, принадлежавшем тогда итальянскому мастеру Карлу Гвиди, сделавшему немало мраморных надгробий для питерских кладбищ.

У Трубецкого на Старо-Невском перебывали многие видные жители столицы: всем хотелось взглянуть на будущий памятник. И не только он вызывал любопытство. Вот что пишет Илья Гинцбург:

«Я стал бывать в мастерской Трубецкого и увидел там живых медведя и волка, о которых ходило по городу много анекдотов… Тут же была и литейная мастерская для отливки из гипса и бронзы, а также небольшая квартира Трубецкого, в которой кроме него помещались также волк и медведь; вскоре там поселилась и его жена, шведка… Я заинтересовался отношением Трубецкого к зверям. Трогательным было его ухаживание за ними; он нежно ласкал их, тратил на них много средств и времени…»

Но что же императорская семья?

«Во время работы, когда работа была почти что кончена, то как Его Величество, так и Его Августейшая Матушка несколько раз приезжали осматривать памятник. Я всегда присутствовал при этом осмотре, и Их Величества высказывали свое удовлетворение работою князя. Его Величество никаких указаний не делал, а Ее Величество несколько раз указывала на различные недостатки в фигуре Императора, в его лице, которые князем Трубецким были исправлены; в конце концов, когда была сделана модель в настоящем виде, то как Императором, так и Императрицей-Матушкой модель была вполне одобрена».

Это снова свидетельство Витте. Но были и другие мнения о создающемся памятнике.

«Памятник осматривать приезжал также и почетный председатель Академии художеств великий князь Владимир Александрович, брат покойного императора. Он сначала относился к работе князя Трубецкого крайне критически и даже мне во дворце как-то раз сказал, что он никогда не дозволить выставить памятник, вылитый по модели князя Трубецкого, так как это представляет собою карикатуру на его брата, а не его брата, но затем великий князь Владимир Александрович еще несколько раз приезжал осматривать памятник и при последнем осмотре сказал, что памятник этот или модель представляет некоторые недостатки, но что, в конце концов, в нем что-то есть такое, которое заставляет его примириться с этим памятником».

«Что-то такое» в памятнике и вправду было. Трубецкой создал одну из самых впечатляющих конных статуй в истории мирового искусства. А что до карикатуры, то здесь великий князь не был далек от истины. Именно так оценили скульптуру многие современники Трубецкого, например Илья Ефимович Репин. «Великим торжеством русского искусства» назвал работу Трубецкого популярный тогда журнал «Золотое руно». Правда, не менее известный в начале XX века художник Владимир Маковский (брат Константина Егоровича) думал иначе: «Это издевательство, глумление над всем народом. Невежественный, без всяких знаний дилетант не смеет браться за работу монументально-исторического характера».

Памятник императору Александру III. Фото начала XX века

К счастью, Трубецкой посмел. Работа над памятником завершилась в 1909 году. До этого Трубецкой успел вывезти и «примерить» на Знаменской площади гипсовую модель монумента в натуральную величину, сделанную в мастерской Гвиди, сумел учесть многие замечания высочайших критиков. Переделал пьедестал: вместо гранитной скалы с закругленными краями поставил статую на «нечто в род катакомбы, четырехугольного ящика». Газеты потом назвали этот постамент «розовой бонбоньеркой»…

Памятник открывали торжественно, участвовал в этом событии сам Николай II. Об этом, впрочем, как и дальнейшей судьбе памятника, уместнее будет рассказать попозже, уже на самой Знаменской площади…

Певец России в доме «России»

Внушительный дом № 139 принадлежал до революции известному на всю страну страховому обществу «Россия». Однако в историю он вошел совсем по другой причине. Именно здесь родились и жили сразу два знаменитых российских музыканта – композитор Соловьев-Седой, а также критик и композитор Борис Асафьев.

К слову сказать, в этом доме на Старо-Невском Соловьев-Седой и стал «Седым». Хотя родился в Петербурге весной 1907 года просто Василий Соловьев. Отец его, Павел Павлович, служил в доме № 139 сначала швейцаром, а потом старшим дворником. Семья обитала, как сказали бы теперь, на служебной квартире – в дворницкой, в первом этаже, за аркой налево. У Соловьевых была достаточно большая комната, которую они разделили на две половины – гостиную и спальню.

Отчего же будущий композитор стал «Седым»? В детстве, когда Василий Соловьев проводил лето в деревне, волосы его сильно выцветали от солнца и становились почти белыми, похожими на седые. «Седым» стал ласково звать его отец, «седым» звали и дворовые мальчишки. Прозвище закрепилось, а потом присоединилось к фамилии, став известным всей стране.

Дом № 139. Фото 2004 г.

Первые музыкальные познания будущий композитор, разумеется, тоже получил в этом доме. Отец его нередко играл на гармони, пел народные песни. Любили музыку и другие обитатели дворницкой. Вот красочные и эмоциональные воспоминания друга детства Соловьева-Седого Александра Борисова: «Большая была дворницкая, и дворников много – пять. Выделялись дядя Егор и степенный высокий с большими усами дядя Федор. Какие задавали концерты! Тут тебе и гармонь, и балалайка, и гитара, а главное – замечательное хоровое пение, а песни какие, то грустные, то разухабистые! А как праздники справляли, на которых и гости присутствовали! Какие кадрили рисовали, какие др-р-роби кр-р-расивые др-р-робили и как заливалась, захлебывалась тальяночка-гармонь!.. В такие вечера жильцы дома приходили в дворницкую посмотреть, а то и поучаствовать в общем веселье, которое вдруг сменялось тоскливой, щемящей душу хоровой песней…»

Соловьев-Седой слушал, впитывал в себя всю эту музыку. А потом стал счастливым обладателем первого в своей жизни музыкального инструмента – балалайки. Ее он увидел в витрине музыкального магазина неподалеку от дома. «Я подолгу любовался ею, мысленно трогая струны и представляя их звучание. Однажды проходил с отцом мимо магазина и не удержался, заплакал безутешно. Встревоженный отец разобрал сквозь всхлипывания одно слово – „балалайка”: я стоял, упершись, у витрины. Хотя покупка была отцу не по карману, он вошел со мной в магазин, и приказчик показал нам балалайку. Я продолжал плакать, не притрагиваясь к инструменту, принесенному приказчиком, и тогда отец понял, что я хочу именно ту балалайку, с нарисованным на ней пряничным домиком, которая выставлялась на витрине: в мыслях я давно уже считал ее своей… Она стоила вдвое дороже, но отец купил мне желанную балалайку…»

И следующие музыкальные открытия Соловьева-Седого были связаны с этим домом. Он познакомился с виолончелистом Мариинского театра, жившим здесь, и благодаря этому стал завсегдатаем оперы. В доме № 139 открылся кинотеатр, где стояло пианино тапера, и Василий научился играть на нем, а потом и сам стал тапером.

…Вообще в доме № 139, по воспоминаниям Соловьева-Седого, «жила по преимуществу служивая чиновничья братия, актеры каких-то театриков, мастеровые поквалифицированнее, духовные лица». К этому перечню можно добавить пару имен: в доме какое-то время обитали известный историк профессор Николай Павлов-Сильванский и редактор-издатель довольно популярной «Всеобщей маленькой газеты» Александр Молчанов. (А типография газеты находилась во дворе дома.)

Это до революции. А после событий 1917 года все, конечно, переменилось. Переехали и Соловьевы – на третий этаж того же дома, заняв там две комнаты.

В 1922 году, после смерти матери и новой женитьбы отца, Соловьев-Седой покинул привычный дом, начав самостоятельную жизнь. Но это расставание оказалось временным, хоть и растянулось на долгие 13 лет. Осенью 1935-го Соловьев-Седой, уже достаточно известный (хотя и не очень пока популярный) композитор, женился и снова поселился на Невском, 139 – у отца, работавшего в ту пору управдомом. Здесь Василий Павлович жил до первых блокадных месяцев. И здесь в августовские дни 1941-го родилась одна из самых знаменитых его песен – «Вечер на рейде».

…Перед этим композитора вместе с поэтом-песенником Александром Чуркиным направили в порт, где они «растаскивали бревна, убирали территорию, чтобы уменьшить опасность пожара от зажигательных бомб». Вечером присели отдохнуть на борту баржи. Вечер был тихий, на рейде стоял корабль, с которого доносилась музыка. Как вспоминал позже Чуркин, «Соловьев-Седой сидел молчаливый и задумчивый. Когда мы отправились домой, он сказал: „Замечательный вечер. Стоит песни”. Видимо, у него уже зародилась мелодия, потому что он тут же сообщил мне „размерчик”: „Товарный вагон… пойдет на перрон… уедем в чужие края… Это, конечно, далеко от темы. Содержание нужно такое: моряки покидают любимый город, прощаются”…»

Через три дня Соловьев-Седой позвал Чуркина к себе домой на Старо-Невский.

«Приехал в знакомую опустевшую квартиру. Композитор сел за рояль, и полилась взволнованная широкая мелодия.

– Начать надо так: „Прощай, любимый город”… – сказал Соловьев-Седой.

Я „подкинул” вторую строку: „уходим в море скоро”. Композитор зачеркнул: „Нет, «уходим завтра в море»…”

Я согласился, но поспорил немного из-за рифмы: город – море – совсем не рифма. Василий Павлович сказал, что рифма в данном случае не имеет существенного значения. Вместе мы сочинили и продолжение: „и ранней порой мелькнет за кормой знакомый платок голубой”».

Так родился настоящий шедевр песенного жанра. Странно сказать, но коллегам Соловьева-Седого песня поначалу не понравилась. И только потом она обрела подобающую ей славу.

После эвакуации, а затем возвращения в Ленинград квартира Соловьева-Седова оказалась занята. И он поселился на другой стороне Старо-Невского – в доме № 160, на углу Перекупного переулка. Прожил он там шесть лет, и эти годы оказались очень насыщенными в творческом плане. Достаточно назвать созданные именно здесь песни к фильмам «Небесный тихоход» и «Первая перчатка».

«Сердцу хочется ласковой песни и хорошей, большой любви…»