Текст книги "Невский без секретов. Были и небылицы"

Он торговался, как истинный кулак

На рубеже XIX и XX столетий одним из крупнейших домовладельцев Петербурга был Владимир Александрович Ратьков-Рожнов. Принадлежали ему три с лишним десятка зданий, и в их числе – дом № 152 по Невскому проспекту.

Удачливый предприниматель, действительный тайный советник, щедрый благотворитель, на протяжении пяти лет столичный городской голова, Ратьков-Рожнов был известен всему Петербургу. О происхождении его богатства бродило немало слухов. Впрочем, общая канва ратьковского восхождения к вершинам известна достоверно. Все началось с того, что потомственный, но очень небогатый дворянин, выпускник юридического факультета университета сумел выгодно показать себя в глазах крупнейшего лесопромышленника Василия Федуловича Громова. Став у того управляющим, Ратьков-Рожнов с каждым годом укреплял свое благосостояние. Когда Громов умер, а имущество его перешло к брату Илье, управляющий остался в седле. И даже более того – стал компаньоном Громова. А в конце концов сорвал невиданный куш. Дело в том, что у братьев Громовых не было детей. Перед своей кончиной Илья Федулович завещал супруге великолепную дачу на Аптекарском острове и еще некоторую часть имущества. А миллионное дело свое оставил Ратькову-Рожнову.

Разумеется, такая история взлета не могла не вызвать толков. В дневнике журналиста и издателя Суворина запечатлен один из них: «Встретил на пляже Аабунскую. Рассказывала мне о Ратькове-Рожнове, как он нажил состояние, будучи управляющим у Громова; жалованья он получал 25 тыс. и % с торговли лесом. Этих % он получил в первый год 50 тыс. К жене Громова питал платоническую любовь, как она говорила. Имения лесные в Олонецкой губернии все распродал, так что Громовой осталась только дача. Она хотела вести с ним процесс, но вышла замуж за какого-то полковника».

Речь здесь о том, что Ратьков-Рожнов продал принадлежавшие Громовой имения. По всей видимости, некоторые основания для обвинений были. Не случайно вдова Громова, даром что вышла «за какого-то полковника», собралась в итоге подать на Ратькова-Рожнова в суд. Правда, суд этот иск отклонил. Отклонил подозрения и Суворин, пометивший после записанных слов: «рассказ подробный, но маловероятный». Очевидно, в его глазах Лабунская – танцовщица и первая фаворитка Николая II – не заслуживала особого доверия как источник.

Получив в руки миллионы, Ратьков-Рожнов распоряжался ими рачительно. Много строил в столице, приобретал недвижимость. Считал при этом если не каждую копейку, то уж каждый рубль точно. На этот счет есть характерное свидетельство архитектора Леонтия Бенуа, немало поработавшего с Ратьковым-Рожновым:

«Ратьков торговался, как истинный кулак. Заказывали мы магазинные окна и двери столяру Андрееву, жившему в доме Ратькова на Гончарной, 68. Тот за окно дубового дерева запросил 210 рублей, а потом скинул до 200. Ратьков зовет его в кабинет и говорит: „Ну, брат, ты очень дорого просишь” – „Помилуйте, Ваше Превосходительство, у Вас же живем и у Вас же лес покупаем, уж самую низкую цену назначили” – „Ну уж для меня уступи” – „Не могу”, – отвечает Андреев. – „Ну, тогда не надо. Неужели не можешь уважить?” – „Только для Вашего Превосходительства рубликов 5 скину”. Ратьков встал и, сердито посмотрев, говорит: „Что? Ты мне предлагаешь пять рублей?” Тот опешил и говорит: „Виноват, Ваше Превосходительство, 10 рублей скину”. На том и кончили. Миллионер ловким тактическим приемом сшиб с позиции бедного столяра. При этом надо заметить, что всего было 8 рам – значит этим коротким ударом он выхватил 40 рублей! Отвратительная сцена. Ратьков был изрядный скот и, по-моему, не столько большого ума, как плутовства, что в жизни часто принимают одно за другое. Не столько нужно иметь ума, сколько не иметь совести. Все жулики всегда кажутся умнее порядочных людей».

Желчные слова, но справедливые ли? Во всяком случае, ведь сам же Бенуа подчеркивает: торговался, «как истинный кулак». А станешь ли кулаком и сохранишь ли капиталы без такой торговли?

После смерти Ратькова-Рожнова его капитал оценили почти в 10 миллионов рублей. А похоронили миллионщика в Александро-Невской лавре – на престижнейшем Лазаревском кладбище.

Большая Канатная

Дореволюционный Невский проспект часто называли улицей банков. И правда, на нем находилась большая часть банков и банкирских контор столицы. Только вот к Старо-Невскому это не относится: здесь банков не было вовсе.

Дом № 150. Фото 2004 г.

Дореволюционный Старо-Невский можно было бы назвать проспектом канатов, или, скажем, Большой Канатной улицей. Почему? Да потому, что нигде в столице не было такого скопления магазинов, торговавших канатами и веревками, как на Старо-Невском. Канаты в Северной столице были весьма востребованы: они были нужны для многочисленных судов и суденышек, перевозивших грузы и людей по Неве и в далекие края.

Раскроем справочник «Весь Петербург» за 1905 год. В нем отмечены, среди прочих, такие купцы, торговавшие канатами и веревками:

Невский, 107 – Василий Лобанов,

Невский, 109 – Константин Голиков,

в том же доме – братья Иван и Михаил Гостевы,

Невский, ИЗ – Алексей Снетков,

Невский, 136 – Александр Колпашников.

И еще одно торговое заведение, самое важное, находилось в доме № 150, относившемся тоже к территории Старо-Александровского рынка. Здесь работал главный фирменный магазин и склад канатной фабрики «И. Гот».

Это было знаменитое предприятие! Выходец из Британии купец Еким Гот открыл его на Петровском острове еще в 1800 году. Канатная фабрика Гота одной из первых обзавелась паровыми машинами и вообще умела отвечать, как теперь говорят, на «вызовы времени». Во всяком случае, ей удалось пережить абсолютно всех своих конкурентов: фабрика «И. Гот» работала и перед революцией, когда все ее сверстники уже давно закрылись.

Пришлось фабрике бороться не только с конкурентами, но и с неприятностями. Такими, например, как уход в прошлое парусного флота и, соответственно, сокращение количества заказов. Или опустошительные пожары – такие, как пожар 1900 года, уничтоживший или повредивший большую часть фабричных строений. И что же? Изо всех этих передряг фабрика Гота выходила с честью, лишь расширяя свое производство и увеличивая штат работников. В 1914 году, например, на ней трудилось 1250 рабочих.

Разумеется, не сам Еким Гот руководил все эти годы своим детищем. Его дело унаследовали потомки – Иван Екимович, затем Вильгельм Иванович, потом Иван Вильгельмович. Именно под их управлением фабрика получила награды на многочисленных международных выставках – в Бостоне и Чикаго, Париже и Милане. Известны были Готы и широкой благотворительностью.

Любопытно, что здания фабрики Гота стоят на Петровском острове и сегодня, и мало того: большая часть ее оборудования сохранилась доныне. Это, в частности, рельсы и машины для вытягивания канатов, изготовленные в начале XX века.

А какие еще лавки работали в начале XX века в доме № 150, входившем тогда в черту Старо-Александровского рынка? Многочисленные торговцы предлагали здесь покупателям телеги и экипажи. Некоторые их коллеги торговали также железом, хлебом и мясом. Все, как во времена Георги!

На скрещении улиц

Перекресток Невского и Полтавской улицы сегодня ничем не напоминает о церковной жизни былого Петербурга. А ведь когда этот перекресток вместе с самой Полтавской был настоящим центром духовной жизни столицы. Начать с того, что с 1903 года на этом перекрестке стоял двухъярусный мраморный киот с четырьмя иконами, изготовленный в мастерской Гвиди по заказу торговцев Александровского рынка. Этот киот был самым прямым образом связан с долгой и непростой историей строительства Николо-Барградской церкви, стоявшей некогда близ Старо-Невского – на пересечении нынешних проспекта Бакунина, Мытнинской, Полтавской и 2-й Советской улиц.

Мысль о постройке этой церкви возникла у торговцев рынка после того, как на Александра II в Париже было совершено неудавшееся покушение. Вначале речь шла о небольшой часовне, которую и освятили в 1879 году. Правда, шесть лет спустя часовня сгорела, но ее отстроили заново, а в начале XX века расширили и переделали в церковь.

Тогда-то и задумались о строительстве большого храма. Проект его составил замечательный мастер модерна Степан Кричинский, и в 1915 году, наконец, Николо-Барградская церковь была освящена. Церковный писатель Ефим Поселянин описал ее появление такими словами: «В толчее столичной жизни, у бойкого рынка, на тесной площадке, на скрещении нескольких улиц, поднялась нежданно-негаданно высокая маленькая церковка. Поднялась, забелела стенами, невиданною в Питере звонницей на одной из стен… и стоит строгая и радостная, скромная и торжественная».

Николо-Барградская церковь. Фото начала XX века

Выглядела церковь и вправду очень эффектно, да и среди утвари ее было немало реликвий. Например, высокочтимая икона «Скоропослушница», крест с частицей Животворящего Древа Господня, частица мощей Сергия Радонежского, икона Серафима Саровского с частью его мантии…

К сожалению, после революции и киот, и сам храм постигла печальная участь. Николо-Барградская церковь была закрыта и снесена весной 1932 года. О том, как происходил этот снос, рассказал тогдашний школьник, а впоследствии видный геолог, член-корреспондент Российской Академии наук Александр Иванович Жамойда:

«Эта одноглавая церковь с небольшой звонницей над входом в сторону 2-й Советской улицы была как бы домашней для жителей окружающих домов. Кто-то ходил в нее постоянно, но все святили куличи и пасхи…

В конце 1931 или начале 1932 года церковь закрыли. По-видимому, кое-какое неценное имущество раздавали всем. Наш сосед по квартире, постоянный посетитель церкви, принес икону-картину (по-моему, на бумаге, под стеклом) Николая Мирликийского во весь рост. Вместе с широкой дубовой рамой около 1,5 м высотой. В блокаду рама пошла на дрова…

После освобождения церкви рабочие начали долбить стены, довольно толстые. В результате церковь оказалась как бы на толстых столбах, разъединяющих арки. В 1932 г. Пасха совпадала с 1-м Маем. Ранним утром, наверное 29-го апреля (30-го был выходной – шестой день шестидневки), столбы подорвали, и церковь почти целиком завалилась на бок в сторону Полтавской улицы. Говорили, что рассчитывали получить кирпичи для строящегося рядом большого дома между Невским, Бакунина и Полтавской, но не получилось. Церковь свалилась как монолит, и только блеснул купол, в который мы, ученики 3-го класса ближней школы, полезли по наклонной внутренней стене…

Ломали стены на крупные блоки и постепенно увозили. Не помню, управились ли до зимы. А дом построили из крупного шлакового кирпича. Потом выправили трамвайные линии…»

На месте уничтоженной церкви и сегодня – проезжая часть. А большой дом, упомянутый А. Жамойдой, – это дом № 146, к которому мы практически уже подошли…

И другая глава церковной истории Полтавской улицы. Тот же Степан Кричинский спроектировал еще один храм, построенный перед самой революцией. Собор Феодоровской Божией Матери стоял влево от нас – на пересечении Полтавской улицы и Товарного переулка. Светлое здание, чем-то очень похожее на Николо-Барградский храм, но куда более внушительное и высокое.

Строили этот храм к 300-летию Дома Романовых. Идея возникла у «Союза русского народа», потом начался сбор средств по всей стране, был проведен архитектурный конкурс и выбран победитель. Проект Кричинского воскрешал в памяти ростовские храмы XVII века.

На освящении Феодоровского собора в январе 1914 года присутствовал Николай II. В дневнике он по обыкновению лаконично записал: «В 9 ½ отправился… в город на освящение храма Феодоровской Божией Матери в память 300-летия нашего Дома. Служба началась в 10 час. – кончилась в час с ¼. Храм производит отличное впечатление – он высок, светел и красив».

Собор Феодоровской Божией Матери. Фото начала XX века

Храм и вправду был красив, пока его, закрыв в 1932-м, не перестроили под молокозавод. И хотя в своем новом облике он сохранился доныне и недавно был передан в руки верующих, судьбу его пока трудно назвать благополучной. Но хочется верить, что настоящее возрождение его возможно.

Чай, рыба, посуда…

А вот и дом № 146 по Невскому. Правда, надо оговорить сразу: выглядит он сегодня совсем не так, как в начале XX века. Тогда между Калашниковским проспектом (ныне проспект Бакунина) и Полтавской улицей находились два здания, № 144 и № 146, и оба они были заняты многочисленными лавками. Здесь торговали чаем, мукой, мясом, рыбой, посудой, железом – теми же товарами, о которых ста десятью годами раньше писал Георги.

После революции этой рыночной торговле пришел конец. Весь квартал между проспектом Бакунина и Полтавской улицей занял один огромный дом № 146, построенный в 1930-е годы по проекту Иосифа Вакса. Облик этого дома напоминает о тогдашней моде на конструктивизм.

Вакса нельзя назвать очень известным зодчим, но в ленинградской архитектурной среде он пользовался большим уважением. А студенты Мухинского училища, где Вакс долгие годы преподавал и возглавлял кафедру промышленного искусства, отзывались о нем преимущественно в превосходных выражениях.

Вот отрывок из воспоминаний дизайнера и художника Ореста Ницмана:

«Иосиф Александрович, по-юношески легкий в движениях человек (шла молва, что он был лучшим танцором на вечерах училища), всегда быстрой походкой пролетал по коридорам и галереям от аудитории к аудитории и, наконец, – к помещению своей кафедры. А там, внутри комнаты с высокими окнами (дверь всегда была распахнута настежь, из происходившего там не делалось тайны), он то ли шутил, то ли распекал кого-то, но вечно был остроумен, приветлив, доброжелателен. В таком же стиле и в быстром темпе он проводил обходы студенческих проектов, почти не задерживаясь у каждой доски, мгновенно решая, какую оценку следует поставить: ничтоже сумняшеся, жирным толстым карандашом безжалостно перечеркивал заведомо „двоечный” проект, при этом довольно громко шмыгая своим чутким, с горбинкой, носом, и быстро, как метеор, удалялся по другим важным делам».

Дом № 146. Фото 2004 г.

Иосиф Вакс многие годы жил в построенном им доме на Старо-Невском. В гостях у него бывали Леонид Катонин, Андрей Оль, Евгений Левинсон, Валентин Каменский – ведущие зодчие Ленинграда. С ними Вакс не только дружил, но и сотрудничал: вместе с Катониным, например, он составил проект реконструкции Гостиного двора, осуществленный в 1950-е годы. Вместо многочисленных лавочек, отделенных друг от друга стенами, Гостиный получил длинные анфилады соединенных между собою торговых залов.

Да, Гостиному двору в советское время повезло больше, чем Старому Александровскому рынку!

Дом со свинарней

Огромный дом № 142 выходит сразу на четыре магистрали: на Невский проспект, Дегтярную, 2-ю Советскую улицы и проспект Бакунина. На рубеже XIX и XX веков он принадлежал семейству Галуновых – одной из самых приметных хлеботорговых династий России. В начале XX века им принадлежали пароходство и мельница на Волге, хлебные лавки в Петербурге и других городах. Жили хлеботорговцы в своем доме на Старо-Невском, и здесь же находилось правление их фирмы.

В начале XX века дом Галуновых был не только жилым, но и торговым. В первом его этаже помещались многочисленные лавки, торговавшие преимущественно мукой и табаком, а также известный в столице «Старо-Александровский» трактир, в котором подавались крепкие напитки. Были здесь чайная лавка и ренсковый (винный) погреб купца Василия Черепенникова, владельца десятка таких заведений в столице (и хозяина дома № 124 по Невскому).

Дом № 142. Фото 2004 г.

В огромном доме Галуновых – со стороны 2-й Рождественской – помещалось также временное общежитие Русского женского взаимно-благотворительного общества. Созданное в 1895 году по инициативе доктора Анны Николаевны Шабановой. Это общество впервые объединило «интеллигентных женщин» и стало главным рупором борьбы за права женщин. За первые два-три года в эту организацию вступили почти две тысячи женщин – врачи, писательницы, художницы… Что же до временного общежития, то в нем на срок до трех месяцев предоставляли кров «образованным женщинам, потерявшим заработок».

После революции дом, разумеется, перешел в собственность государства. Однако многие горожане 1930-х годов знали его как «муратовский дом» – по имени рачительного председателя ЖАКТа в этом доме Николая Ивановича Муратова. Как вспоминала позже дочь Муратова Тамара Князева, посмотреть на хозяйство этого дома приезжали даже из других городов.

«Во дворе был разбит сад с фонтаном. Высажены деревья и кусты. Здесь всегда гуляли дети, да и взрослые приходили отдохнуть. Некоторые посаженные им деревья еще стоят, хотя сад уже не тот.

При доме были устроены ясли и детсад.

Была организована так называемая „школьная комната” (зал и две комнаты); там работали кружки – рисования, вышивки, танцевальный. Мало того, „хозяину” (как его называли) удалось найти средства и закупить для оркестра духовые инструменты на 15 человек. Приглашен был и музыкальный руководитель. Оркестр всегда участвовал на демонстрациях, а вечерами часто играл во дворе.

Была снята или куплена (не знаю точно) двухэтажная дача на станции Тайцы, Ивановская, 90, где ежегодно все лето отдыхали 50 детей, проживавших в этом доме.

Организована общедоступная столовая, где работали отличные повара. Обеды со скидкой в 10 % отпускались и на дом. Их охотно брали жильцы.

При ЖАКТе имелась конюшня и конюх – для уборки двора и улиц летом и зимой.

Имелась также свинарня. Свинину продавали жильцам осенью, а кормили свиней отходами столовой и тем, что специально собирали у жильцов по квартирам…»

Из штаба – в «Свет»!

В 1877–1878 годах, когда в сражениях Русско-турецкой войны решались судьбы братских славянских народов, вся столичная периодика посвящала военным новостям целые страницы.

«Санкт-Петербургские ведомости» от других не отставали. Более того, газета могла дать фору конкурентам – ведь она получала известия прямо с мест событий. Там находились несколько их корреспондентов, и в их числе – редактор-издатель «Ведомостей» Виссарион Виссарионович Комаров.

Не впервые оказался Комаров на воюющих Балканах: к этому вела вся логика его судьбы. Начинал он военным. Исправно служил по штабам; отличился при подавлении Польского восстания. Под конец службы, уже в чине полковника, числился при канцелярии Военного министерства. Оттуда и вышел в отставку, официальной причиной которой стала болезнь, фактической – «принципиальные несогласия» с реформами, которые развернул тогда военный министр Д. А. Милютин.

Впрочем, без дела Комаров долго сидеть не умел. А заняться отставнику было чем: еще с 1861 года он активно печатался. Его охотно публиковали «Московские ведомости», влиятельный орган консервативной партии.

Итак, журналистика. Уже в «отставном» 1871 году Комаров создает в столице патриотическую газету «Русский мир». Увы, дебют ее не слишком был успешен. Враждебная военному министерству, газета так и не сумела добиться заметного влияния. Через пару лет Комаров оставляет «Русский мир» и передает его генералу Черняеву, своему единомышленнику.

С Черняевым, кстати, Комаров и отправляется впервые в Сербию. Мало кто помнит сейчас, что Русско-турецкой войне предшествовали сражения сербов и черногорцев с турками. В этой войне 1876 года на стороне сербов воевали русские добровольцы, и Комаров был в их числе: он получил звание сербского генерала и руководил штабом Тимоко-моравской армии.

Несмотря на помощь, те битвы сербы и черногорцы проиграли. Сомнения в воинских умениях Черняева высказывались в Сербии и в России. Комаров возвращается в журналистику: с весны 1877 года он уже редактор-издатель «Санкт-Петербургских ведомостей». Тут как раз Россия объявляет Турции войну. Комаров снова едет на Балканы и шлет оттуда в свою новую газету победные корреспонденции («Сообщаю подробности взятия Плевны…»),

Дальнейшая его жизнь с войнами уже никак не связана. Семь лет руководит Комаров «Ведомостями». В отличие от газеты, в эти годы ничем не блиставшей (по мнению одного из коллег, она не имела «ни таланта, ни своей мысли, ни физиономии, ни содержания, ни читателей» и была прозвана «старушечьими ведомостями»), для него время оказывается благоприятным. Он входит в Городскую думу (где становится, по свидетельству журнала «Нива», «одним из работоспособнейших» гласных), приобретает собственную типографию.

В 1881 году он мелькает на похоронах Достоевского по не совсем обычному поводу: передает вдове писателя, Анне Григорьевне, официальное предложение от Александро-Невской лавры похоронить Достоевского там и за ее (лавры) счет.

А еще годом позже Комаров создает собственную газету «Свет».

«Свет»-то и стал настоящей удачей Комарова; ради него он решился покинуть «Ведомости». Принципиальную позицию новой газеты Комаров обозначил в передовице первого номера «Света» – не без пафоса: «Да идет же печатное слово вместе со „Светом” одинаково и в хоромы богатых, и в хижины бедняков». Всеохватность «Свету» удалась не совсем – в хоромах предпочитали по-прежнему солидные, проверенные временем газеты. А вот путь в хижины «Свет» проторил – и не в последнюю очередь благодаря своей дешевизне.

Успех к первой и «долгое время единственной дешевой народной газете в России» пришел быстро. «Свет» писал на понятном широкой публике языке. Не без зависти замечал тогдашний критик, что газета «пришлась по вкусу полуграмотной провинции своим элементарным патриотизмом и удивительной дешевизной». В унисон этим словам родственница Комарова Нина Кривошеина писала, что «это была газета, которую читали и любили в провинции, особенно же в среде священнической. Чем она замечательна, не скажу, но выходила самым большим тиражом в предвоенной России – больше „Нового Времени”, больше всех московских знаменитых газет!»

В приложениях к газете издавалась, кстати сказать, занимательная беллетристика – такая, что и поныне некоторые из тех романов переиздаются. Среди самых приметных беллетристов «Света» – Вера Крыжановская, автор популярнейших оккультных романов.

Что же касается политических взглядов Комарова, то он отразил их в передовицах «Света», где брался писать на любые политические и околополитические темы. Он боролся против либеральных «бюрократов-администраторов, поборников иностранных начал». Называл свою формулу государственного устройства: «преобладание русской народности, главенство православия, самодержавие, соединенное с народоправством».

Приверженец «всеславянства» (идеи единения братских наций), Комаров входил в число руководителей Славянского благотворительного общества; да и вообще известен был «широкой благотворительностью». Убежденный сторонник самодержавия, он оказался среди тех, кто основал Русское собрание – политический клуб, объединивший приверженцев охранительной платформы.

Его достоинствами, по словам Лескова, были «благородство, мягкость, покладистость и умение держать связи». А журналист Н. Энгельгардт отметил в мемуарах: «Я уверен, что все… помянут его добром, как благородного, доброго, отзывчивого на нужды ближнего русского человека, замечательного общественного деятеля с неистощимой энергией».

…Благодаря успеху «Света» Комаров смог купить, как пишут, «собственный дом на Невском за Николаевским вокзалом». В закавыченном утверждении есть неточность: Виссариону Виссарионовичу принадлежали на Старо-Невском сразу два дома – № 136 и 138. В первом из них жил он со своей семьей, и здесь же находилась редакция «Света». Как вспоминает Нина Кривошеина, в этом «большом доме на Старо-Невском, где во дворе помещались типография и редакция газеты „Свет”, вечно бывали всякие „братушки” – сербы, чехи, болгары. Кстати, перед войной 1914 года каждое воскресенье приезжал в отпуск в эту семью из Александровского корпуса Александр Карагеоргиевич, будущий сербский король, тогда еще юноша».

Дом № 136. Фото 2004 г.

Чтобы портрет Комарова и его домов был полнее, стоит упомянуть еще пару деталей. В доме № 136 размещалась штаб-квартира Общества ночлежных домов в Санкт-Петербурге, во главе которого стоял сам Виссарион Виссарионович. Члены общества вносили по 5 рублей в год в общую казну, а также собирали пожертвования. На эти средства общество содержало в столице три ночлежки – за Невской заставой, на Фонтанке и на Песках. Общая их вместимость была вполне внушительной – 750 человек! Вход в заведения стоил 5 копеек. «Ночлежник за эти деньги получает ночлег, вечером тарелку супу или щей с хлебом, а утром кружку чая с сахаром и хлебом». Известно, что в каждой ночлежке имелась своя аптечка и была также «библиотека духовных книжек и брошюр для народа».

И еще. Племянником Виссариона Комарова был Владимир Комаров, будущий великий ботаник. Владимир Леонтьевич рано лишился родителей, и заботу о нем взял на себя дядя. Взял в семью, устроил в гимназию, помог поступить в Петербургский университет. Иными словами, дал ему путевку в жизнь.

…В дневнике Алексея Сергеевича Суворина есть любопытная запись о казусе, произошедшем во время коронации Николая II: «Когда государь был в Успенском соборе, митрополит Исидор повел его не в те двери, а в те, где устроены временные. Великий князь Владимир во все горло закричал: „Государь, назад!” Рассказывал Вис. Комаров». Дурная примета в начале бесславного царствования – однако о том, как воспринял ее монархист Комаров, у Суворина нет ни слова…

До последних дней царской России Виссарион Виссарионович Комаров, впрочем, не дожил. Он умер на исходе 1907 года – в то время, когда волны первой русской революции уже окончательно сошли на нет.