Текст книги "Невский без секретов. Были и небылицы"

Помня о голоде

Бесплатные столовые, кажется, непременная принадлежность любого капиталистического общества. Что сегодня за границей, что у нас, что в дореволюционной России есть люди, которым не по карману платить за еду. Для них бесплатные столовые являются той самой соломинкой, за которую можно ухватиться, чтобы плыть по жизни дальше.

В старом Петербурге было достаточно много бесплатных столовых. Первые из них появились в 1880-е годы, когда под действием экономических перемен усилилось расслоение общества. Пища в этих столовых была простой – щи, каша и фунт хлеба.

К 1910 – м годам число бесплатных столовых выросло до двух с лишним десятков. Три из них работали на Старо-Невском: в домах № 119, 135 и 154. Первая отпускала, по статистике, около 12 тысяч бесплатных обедов в год, вторая еще больше – 15 тысяч, а вот третья была масштабом поменьше – отпускала чуть больше тысячи обедов.

Дом № 119, помнящий о голоде посетителей своей бесплатной столовой, вошел и в историю другого времени, связанного с голодом, – страшной ленинградской блокады. Причем его блокадная биография началась за два дня до того, как город был окружен кольцом вражеских войск. Отсчет блокадной истории ведется с 8 сентября 1941 года, а первая массированная бомбежка Ленинграда состоялась 6 сентября.

Дом № 119. Фото 2003 г.

Именно тогда, в 23.30, упали бомбы на Старо-Невский. Дом № 119 был практически разрушен, а соседний дом № 115 сильно поврежден. Погибли тогда три человека, а ранения получили сорок.

Питерский старожил Юрий Галахов вспоминал о своих впечатлениях от печальных следствий этой первой бомбежки: «Утром, узнав, куда упали первые бомбы, мы бросились туда посмотреть, как и что. Невский был перегорожен, не пускали ни транспорт, ни прохожих. Однако мы смогли пробраться туда дворами. Дом еще дымился, центральная его часть была как будто вырвана. Люди разбирали завалы, таскали носилки. Было страшновато – такое нам приходилось видеть впервые…»

Схожие воспоминания о том дне остались у журналиста Вадима Брусянина:

«Бомба попала в дом 119 на Старо-Невском, мы побежали смотреть. Первое страшное впечатление войны – этот полностью разбомбленный дом. Мы все, кто жили рядом, стояли и с ужасом смотрели, как только что полный жизни дом превращался в груду бесформенного мусора, шкафы и кровати вперемежку с портьерами и плитами, табуретками и умывальниками медленно сползали на мостовую. Вдруг понял, что эта война будет страшная и долгая…»

Так оно и оказалось. Старо-Невскому и его жильцам блокада принесла голод и неисчислимые бедствия.

Седалище, обращенное к солнцу, – в ДК милиции

Влево от Невского уходит Харьковская улица, которая звалась когда-то Тележным переулком. Удивительное дело: нашим предкам иногда решительно не хватало фантазии в наименовании улиц, переулков и прочих городских магистралей, а также и рек. Может быть, дело было в том, что они и задачи такой себе не ставили – именовать эти реки и улицы разнообразно. Вот и получалось, что в старом Петербурге одновременно существовали, например, пять Черных речек или девять Глухих переулков (всего же за всю историю города Глухих переулков было 38!).

Дом № 113. Фото 2004 г.

Вот и с Тележными улицами-переулками схожая ситуация: их в разные времена было пять. Нынешние Тележная улица и Тележный переулок нам знакомы, а вот Харьковская тоже была Тележным переулком – ив пушкинские времена, и позже. Только в 1858 году она получила сегодняшнее свое имя – вместе с Полтавской и другими улицами Каретной части столицы.

Но мы заговорили об этой улице вовсе не из-за ее имени. Во-первых, стоит отметить «алкогольную» историю угловых домов по Невскому и Харьковской. В доме № ИЗ до революции находился трактир с крепкими напитками купца Соколова. А в доме № 115 в советские годы помещался широко известный и даже популярный пивной зал, который посещали многие горожане. Бывал там и замечательный писатель Виктор Голявкин, о чем пишет его вдова Людмила Бубнова в книге «Стрела Голявкина»:

«Голявкин мог встретить Гусева, художника-графика, с которым учился в Академии. На углу Невского проспекта и улицы Харьковской был пивной бар, где они часто сходились. Беседовали, накачивались пивом и посмеивались над теми, кто собирался поиграть в шахматы или в домино, считая таких не иначе как чудаками.

В баре им нравится: чисто, уютно, пиво свежее, закуску на тарелочках подают хорошую».

Но и не «алкогольный» перекресток заставил нас остановиться у Харьковской. Главное в другом: совсем недалеко от Невского – в доме № 9 по Харьковской – находится весьма примечательный центр культурной и общественной жизни, которому нашлось место в летописях нескольких десятилетий подряд. С 1940 года здесь работает Дворец культуры имени Ф. Э. Дзержинского (ныне ДК милиции), а до революции этот дом был занят Калашниковской хлебной биржей.

Это была первая в России товарная биржа, основанная еще в 1895 году. Поначалу она помещалась у Невы, а потом для нее было выстроено обширное здание на Харьковской. Купцы-хлеботорговцы заключали здесь контракты, обсуждали планы и перспективы.

«Когда бы вы ни пришли на биржу, там всегда много народу. Первая зала называется на местном жаргоне „толкучкой”. Здесь вы встретите смешанную публику: и петербургского лабазника, и булочника, и мелочника, и провинциального помещика, приехавшего продать партию овса.

В следующих залах расставлены столы-конторки, за которыми сидят мучники… За этими столами-конторками располагаются 114 хлеботорговцев. Из них 80 – „крупчатников”, торгующих белой мукой, то есть пшеничной „крупчаткой”. Каждый стол представляет собой хлебную лавку, только в уменьшенном виде – хранятся только пробы имеющихся в кладовых хлебных товаров.

Покупатель, в большинстве случаев булочник или хлебопек, приходя на биржу, прекрасно знает, за каким столом какая фирма находится.

Зная качество товара заранее или осмотрев пробу, покупатель заказывает нужное количество товара и тотчас оформляет сделку на бумаге. Если товар покупается в зерне, то ½ пробы остается у продавца, а ½ пробы вручается покупателю – для сравнения, когда товар будет доставлен по назначению.

Пробы зернового товара для поиска покупателя ходят по рукам в холщовых мешочках. Там и сям видно, как „пробу” высыпают на руку, внимательно разглядывают и пробуют даже „на зуб”. Сделка купли-продажи закрепляется взаимным рукобитьем».

Калашниковская хлебная биржа вошла в историю не только благодаря хлеботорговцам. Ее большой зал постоянно сдавался под разные мероприятия – политические, общественные, культурные, развлекательные. Тем более что предусмотрительные купцы устроили в здании биржи и буфет с хорошим рестораном.

23 февраля 1913 года здесь впервые в России был отмечен Международный женский день. Больше тысячи трудящихся женщин собрались в большом зале биржи, причем полиция строго надзирала за порядком в зале. Звучали речи. Когда одна из ораторш допустила «резкое выражение», ее немедленно остановил представитель власти. Пришлось ей и остальным выступавшим дамам снизить накал эмоций. Итогом собрания стало заявление о том, что женщине необходимо предоставить все политические и социальные права.

Что любопытно: вечером того же дня в зале был устроен концерт, организованный Петербургской организацией большевиков в пользу газеты «Правда». И на нем был арестован Иосиф Сталин, отправленный затем в Туруханский край под гласный надзор полиции. Это был шестой арест будущего вождя народов.

Полгода спустя, осенью 1913 года, в большом зале Калашниковской хлебной биржи прошел первый Всероссийский съезд последователей гомеопатии. Участвовали в нем гомеопаты со всей страны.

Еще полгода спустя, 1 февраля 1914 года, в зале Калашниковской хлебной биржи выступил Филиппо Томмазо Маринетти, создатель и идеолог футуризма в европейской литературе. Визит европейской знаменитости собрал в зале множество репортеров, зевак и, конечно, коллег Маринетти по писательскому цеху. «Маринетти совсем непохож на наших доморощенных футуристов, он не носит полосатых кофт, прическа его в полном порядке, лицо не разрисовано, словом, он производит впечатление вполне нормального, приличного человека. Петербургские футуристы остались немного разочарованы его лекцией», – писала газета «Новое время».

Правда, поэту Георгию Иванову дебют Маринетти на Калашниковской бирже запомнился совсем в иных красках, о чем он и написал весьма подробно в мемуарах:

«Приезд Маринетти был обставлен тайной. Футуристы, его выписавшие, оказались отличными конспираторами. Шел футуристический вечер в зале Калашниковской биржи. Крученых и Бурлюки проделывали „нумера”, бывшие когда-то ударными, – обзывали публику сволочью, читали стихи, повернувшись к залу спиной, и т. п. Но искушенная публика не реагировала на это, как бы футуристам хотелось, – не негодовала и не потрясалась. Она смеялась и аплодировала. И сами футуристы на этот раз действовали как-то механически и „без души”, комкая подробности. Видно было, что все это так, чтобы убить время, – гвоздь же вечера впереди.

Но что это за гвоздь? В антракте сведущие люди шепотом сообщали: „Крученых будет палить из револьвера… В публику бросят петарду…”

После антракта, кто поосторожней, пересели в задние ряды. Вечер продолжается. Появляются то Хлебников, то слоноподобные братья Бурлюки со своими стихами и прозой. Вдруг гаснет свет.

В зале волнение. Пожар? Или сейчас бросят обещанную бомбу? Или просто перегорели пробки?

С эстрады сначала бас Давида Бурлюка:

– Успокойтесь, складки жира, мешки с пошлостью, вашей жизни ничего не грозит!

Потом – истерический фальцет Крученых:

– Скоты! Вот он – отец – отец… Се солнце с запада… Эх… пропадай, моя головушка…

Внезапно свет загорается. Все по-прежнему, зала как зала, эстрада как эстрада. Но на эстраде плотный, краснолицый человек, никому не известный.

– …Приветствуемая мной страна есть Россия на этот раз, – читает он по бумажке, бойко и внятно, но с необыкновенно смешным акцентом и с не меньшей важностью. – На этот раз я, брюкодержатель времени, говорю вам: старая гиена, любительница круглых луковиц, кое-что ведала…

– Кто такой? Что за чухонец! Откуда взялся? – перебивают его из публики.

Разъяренный Крученых выбегает и кричит уже совершенным петухом:

– Вы! Вы! Перебиваете! Смеете! Кого? Кто вы? Кто! Сам! Великий! Величайший! Сладчайший! Маринетти!.. Ах! Звери! – Он хватается за сердце. – Воды – умираю…

Бурлюки подхватывают его под ручки и уводят.

– Звери… Ах… – слышится из-за сцены его фальцет. Маринетти невозмутимо продолжает читать свое „приветствие”:

– …обратить к солнцу свое седалище вам мною рекомендуется: со временем будет поздно…»

Можно долго перечислять мероприятия, проходившие в большом зале Калашниковской хлебной биржи. Однако нам пора возвращаться на Старо-Невский, мы и так уже задержались в стороне от него…

Явка у зубного

Алкоголь и хлеб – это, конечно, не так страшно для зубов, как сахар и сласти. Но поскольку сласти нам встретятся на пути уже скоро, самое время зайти к зубным врачам – хотя бы для профилактики.

Перечень лечебных заведений на Невском проспекте из справочника «Весь Петербург» 1912 г.

Впрочем, не будем томить читателя: мы обойдемся без моралей и советов медицинского свойства, а зададим чисто исторический вопрос – отчего это большевики так любили использовать в качестве конспиративных квартир зубоврачебные кабинеты?

Ответить на вопрос несложно. К зубным врачам всегда ходило множество посетителей, особенно в гниловатом петербургском климате. А где много публики – там и собраться проще, не привлекая при этом общего внимания…

В историю большевистской партии особенно прочно вошли два зубоврачебных кабинета. На Николаевской улице больных принимала Юлия Ивановна Лаврентьева, и в годы первой русской революции здесь устраивали встречи члены ЦК партии большевиков. Бывали у Лаврентьевой Ленин, Крупская, Красин. Случалось, у Лаврентьевой оставались ночевать.

В те же годы большевики захаживали в кабинет зубного врача Доры Израилевны Двойрес, принимавшей в самом центре города. Почему мы вспомнили об этом? А потому, что вскоре после первой русской революции Двойрес перебралась на Старо-Невский, в дом № 115.

Здесь зубная лечебница Доры Двойрес принимала страждущих вплоть до победоносного для большевиков 1917 года.

Плитка шоколада

Дом № 105 является несомненным претендентом на звание самого сладкого дома Старо-Невского. Мало того, что здесь некоторое время жил и содержал собственный магазин Григорий Марьяновский, владелец «первой и единственной в России фруктоочистительной фабрики», находившейся в Самарканде и делавшей сухофрукты, орехи и изюм. Здесь же работал чайный магазин московского торгового дома «Сергей Васильевич Перлов», известного на всю страну. Купеческое семейство Перловых, как и династия Боткиных, играло особенную роль в российской чаеторговле. Причем первые чайные магазины Перловых открылись еще в конце XVIII века, раньше боткинских!

Дом № 105. Фото 2003 г.

А кроме того, в доме № 105 в разное время помещались фирменные магазины двух очень известных кондитерских фабрик дореволюционного Петербурга. Производственные помещения обеих находились недалеко от Старо-Невского, на Лиговском проспекте: в доме № 52 – «Блигкен и Робинсон», в доме № 35 – «С. Васильев», позже – «Миньон».

Оба эти названия вызывают литературные воспоминания. В «Машеньке» Владимира Набокова есть сценка, когда главная героиня угощает героя: «В руках у нее была плитка шоколада Блигкен и Робинсон; она сразу отломала кусок, предложила».

Продукцию американских граждан Блигкена и Робинсона любили многие петербуржцы, в том числе из августейшей семьи. Магазинов у фирмы было множество, и торговали они не только шоколадом. Фабрика «Блигкен и Робинсон» производила также конфеты, бисквиты и макароны.

Фабрика С. Васильева в литературе отражения, кажется, не нашла, но вот возникшее на ее базе акционерное общество шоколадной фабрики «Миньон» – дело совсем другое. Любой, кто читал поэму Александра Блока «Двенадцать», может вспомнить эти строки:

 
Гетры серые носила,
Шоколад Миньон жрала,
С юнкерьем гулять ходила —
С солдатьем теперь пошла?
 

Шоколад «Миньон» в предреволюционные годы был очень популярен. А в поэму упоминание о нем посоветовала вставить Блоку супруга поэта, Любовь Дмитриевна. У Блока вначале было так: «юбкой улицу мела». Но жена поправила: таких длинных юбок, чтобы мести ими улицу, в ту пору не носили. И предложила на замену свой вариант, с шоколадом.

Вот так вошел в историю литературы шоколад «Миньон». Правда, есть один вопрос: какой именно это шоколад «Миньон»? Тот ли, который выпускала известная нам фабрика? Или это была продукция не менее известных фабрик Жоржа Бормана или «Эйнем» – ведь в их ассортименте среди разных сортов и названий шоколада наименование «Миньон» тоже значилось…

Вопрос этот можно считать пока что открытым.

Кому – торговля, кому – шпицрутены

Сегодня четная сторона Невского между Дегтярной улицей и Перекупным переулком почти сплошь застроена высокими домами – преимущественно конца XIX века. Когда-то эти строения назывались «доходными» – оттого, что приносили своим хозяевам немалый доход.

А вот на исходе XVIII столетия, как можно узнать из описания Петербурга, сделанного Иоганном-Готлибом Георги, местность здесь выглядела совсем иначе. Никаких многоэтажных жилых построек! Георги с немецкой педантичностью описывает все, что можно было увидеть здесь на левой стороне Невской перспективы:

«Новый каретный ряд… состоит из длинной связи каменных сараев, в коих имеются для продажи кареты, коляски и сани и прочие снаряды для экипажей.

Частный двор каменный для съестных припасов находится подле каретного ряда.

Мытный двор на открытом поле неподалеку от каретного ряда… есть каменное четвероугольное строение в один ярус и содержит множество лавок.

Несколько далее на самой перспективе находятся около 20 весьма долгих, особостоящих деревянных связей, окруженных со всех сторон лавками… В сих лавках продаются по большей части нужные вещи для поселян вообще низкого состояния и простые потребности для каждого хозяйства, как то: кадки, горшки, веревки, простые железные вещи и домашние надобности и пр., конская сбруя, старые кареты, сани, телеги и тому подобное, почему и тележными лавками именуются.

Открытое пустое место между частным рынком, мытным двором и тележными лавками называется Александровскою площадью. Сюда чинится зимний привоз всех для города потребных съестных припасов, как то: битой скотины, рыбы, дичины, масла и пр. Ежедневное стечение народа на сию площадь чрезвычайно велико, для чего происходит здесь и наказание уголовных преступников».

Тут необходим короткий комментарий. Про каретный ряд нам рассказывать еще рано: от него получила изначальное свое имя 1-я Советская улица, которая у нас впереди по маршруту.

А вот все, что дальше – это уже предмет нынешней главы. Итак, подытожим картину времен Георги: частный ряд (рынок), потом Александровская площадь и на ней – тележные лавки, стоявшие по обе стороны проспекта. И поодаль от Невского, в глубине Александровской площади, – Мытный двор.

Надо сказать, что весь этот торговый городок возник незадолго до Георги – в 1780 – х годах. И он быстро стал одним из популярных публичных торжищ Петербурга. Здесь, как мы уже знаем из описания, продавались продукты питания, телеги, кареты, сани, всякие другие необходимые в извозном деле принадлежности. Торговали и лошадьми.

Как и многие торжища Петербурга, Александровская площадь скоро стала лобным местом столицы (вспомним последнюю фразу Георги). Здесь выносили приговоры преступникам и подвергали их телесным наказаниям. Подробное описание этих невеселых процедур оставил уже встречавшийся нам в пути Анатолий Федорович Кони. Вначале к площади по Старо-Невскому подъезжала «не совсем обычная процессия, окруженная солдатами в коротких мундирах с фалдочками сзади, в белых полотняных брюках (дело происходит летом), с двумя перекрещивающимися на груди кожаными перевязями, к которым прикреплены патронная сумка и неуклюжий тесак, – с тяжелыми киверами „прусского образца”. Среди них движется колесница, к утвержденному на которой столбу привязан человек в арестантском платье. На груди у него доска с названием преступления, за которое он судился. Сзади едут официальные провожатые – священник, нередко врач и секретарь суда, решившего судьбу этого несчастливца».

На Александровской площади процессия останавливается.

«Солдаты окружают эшафот кольцом, и на него входит чиновник, читающий приговор. Если осужденный „привилегированного сословия”, палач ломает над его головой шпагу, если же он „не изъят по закону от наказаний телесных”, то над ним совершается казнь плетьми. Палач, вооруженный плетью, становится в нескольких шагах от обнаженного по пояс и привязанного в соответствующем положении осужденного и, крикнув: „Поддержись, ожгу!” – начинает наносить удары, определенные в приговоре, после чего истерзанного везут в тюремный лазарет, а по выздоровлении заковывают в ручные и ножные кандалы, выжигают на лице его клеймо и ссылают в Сибирь».

Рассказ Кони можно дополнить еще одним эпизодом. К Александровской площади вплотную примыкала Зимняя Конная, на месте которой разбили позже Овсянниковский садик. 19 мая 1864 года на этой площади стоял эшафот, посреди которого высился столб с железными цепями. Вокруг стояли солдаты с ружьями, а непременная толпа зевак заполняла площадь. То была гражданская казнь Николая Гавриловича Чернышевского: знаменитого революционного демократа перед отправкой в ссылку должны были подвергнуть публичному обряду лишения дворянства. Палач переломил над головой Чернышевского шпагу… Впрочем, предоставим право рассказать об этом дне Владимиру Набокову. В романе «Дар» он поместил биографию Чернышевского, пусть не всегда объективную по отношению к герою, но написанную с изумительным литературным блеском.

«Моросило, волновались зонтики, площадь выслякощило, все было мокро: жандармские мундиры, потемневший помост, блестящий от дождя гладкий, черный столб с цепями. Вдруг показалась казенная карета. Из нее вышли необычайно быстро, точно выкатились, Чернышевский в пальто и два мужиковатых палача; все трое скорым шагом прошли по линии солдат к помосту. Публика колыхнулась, жандармы оттеснили первые ряды; раздались там и сям сдержанные крики: „Уберите зонтики!” Покамест чиновник читал уже известный ему приговор, Чернышевский нахохленно озирался, перебирал бородку, поправлял очки и несколько раз сплюнул. Когда чтец, запнувшись, едва выговорил „сацалических идей”, Чернышевский улыбнулся и тут же, кого-то узнав в толпе, кивнул, кашлянул, переступил: из-под пальто черные панталоны гармониками падали на калоши. Близко стоявшие видели на его груди продолговатую дощечку с надписью белой краской: „государственный преступ” (последний слог не вышел). По окончании чтения палачи опустили его на колени; старший наотмашь скинул фуражку с его длинных, назад зачесанных, светло-русых волос. Суженное книзу лицо, с большим, лоснящимся лбом, было теперь опущено, и с треском над ним преломили плохо подпиленную шпагу. Затем взяли его руки, казавшиеся необычайно белыми и слабыми, в черные цепи, прикрепленные к столбу; так он должен был простоять четверть часа. Дождь пошел сильнее: палач поднял и нахлобучил ему на голову фуражку, – и неспешно, с трудом, – цепи мешали, – Чернышевский поправил ее. Слева, за забором, виднелись леса строившегося дома; с той стороны рабочие полезли на забор, было слышно ерзанье сапог, взлезли, повисли и поругивали преступника издалека. Шел дождь; старший палач посматривал на серебряные часы. Чернышевский чуть поворачивал руками, не поднимая глаз. Вдруг из толпы чистой публики полетели букеты. Жандармы, прыгая, пытались перехватить их на лету. Взрывались на воздухе розы; мгновениями можно было наблюдать редкую комбинацию: городовой в венке. Стриженые дамы в черных бурнусах метали сирень. Между тем Чернышевского поспешно высвободили из цепей и мертвое тело повезли прочь. Нет, – описка: увы, он был жив, он был даже весел! Студенты бежали подле кареты, с криками: „Прощай, Чернышевский! До свиданья!” Он высовывался из окна, смеялся, грозил пальцем наиболее рьяным бегунам.

„Увы, жив”, – воскликнули мы, – ибо как не предпочесть казнь смертную, содрогания висельника в своем ужасном коконе, тем похоронам, которые спустя двадцать пять бессмысленных лет выпали на долю Чернышевского. Лапа забвения стала медленно забирать его живой образ, как только он был увезен в Сибирь…»

Ну а мы вернемся с Зимней Конной на нашу рыночную площадь у Старо-Невского. Прожила она долгий век, сменила немало названий – именовалась то просто Александровской, то Александровской Сенной, то Александровской Конной, то просто Конной, то Торговой. Дала имя частному рынку: он стал именоваться Александровским, потом Старым Александровским. Быт площади в 1866 году – уже после уничтожения публичных наказаний шпицрутенами – красочно описал корреспондент «Петербургского листка»:

«По необходимости немощеная площадь служит резервуаром пыли, и надо самому испытать, чтобы убедиться, как она куролесит при ветре: не только нельзя отворить окон, но нет даже возможности открыть глаза и свободно дышать. В дождливое время, благодаря Конной, Невский проспект от Александровского рынка и почти до монастыря – непроходим: грязь собирается в потоки и переливается через тротуары, барышники же и покупщики лошадей развозят ее в изобилии из средины площади по всему проспекту… Существованию этой торговли надо приписать и то, что вся площадь оцеплена кабаками, трактирами и пивными лавками, из которых многие едва ли закрываются в сутки часа на четыре. Известно, что вообще кабацкая публика не стесняется приличиями, а здешняя всех в этом превзошла: пьяные, скученные на небольшом пространстве, стараются перещеголять друг друга, даже в известных случаях не отворачиваются от окон, а, напротив, с циническими шутками располагаются посредине улицы; прибавьте к этому несколько пьяных баб, камелий низшего сорта, и вы можете вообразить, чего тут в конный день наслушаетесь и насмотритесь. А таких дней три на неделе, из которых один – воскресенье, когда благочестивые жители Петербурга толпами проходят в Невскую лавру».

И как были рады эти благочестивые зрители, когда торговля на Александровской площади наконец стала приобретать более цивилизованный характер! Вдоль Невского стали расти большие каменные дома, площадь застраивалась – так что к началу XX века места для торговли лошадьми уже не осталось. Хотя многие лавки Старого Александровского рынка работали на насиженных местах…