Читать книгу "Татуировка птицы"

Через два часа Элиас присел на камень. Вкралось сомнение: не заблудился ли он? Ему показалось, что в прошлый раз, когда они поднимались с Элин, переход занял меньше времени. Он огляделся по сторонам и, заметив невдалеке овец, направился туда и спросил у девушки, которая выгуливала отару:

– Не знаешь, где дом Элин?

– Элин? Какой Элин? Моего приблизительно возраста? – спросила она и улыбнулась так, будто знала ответ. – Коса длинная и на щеке родинка?

– Да, – ответил Элиас, смутившись.

– Вот тот холм видишь? – спросила девушка и показала рукой. – У него для крупного скота загон, выложенный камнями, а за ним сады смоковницы, пройдешь сквозь них, дальше заросли сума́ка[18]18
  Сумак, или сумах – популярная на Востоке пряность бордового оттенка с кисловатым вкусом.


[Закрыть], а там рукой подать до дома Элин.

– Благодарю.

– Всегда пожалуйста!

Элиас следовал указанному пастушкой маршруту, и ему казалось, что он попал в чудесный сон с поющими птицами, в чьих трелях угадывалось имя Элин. Он вспоминал ее лицо в форме сердца. От лица Элин шел свет, отражающий ее внутреннюю чистоту. Он увидел в ней смелую и уверенную в себе девушку, со странностями, да, ведь она свистела и не боялась змей. Ее могут посчитать чудной по общепринятым меркам, но как она притягательна! Редкое сочетание светлого оттенка кожи и карих глаз делало ее неотразимой. Но было еще что-то особенное в ней, что Элиас не мог описать словами.

Как кит проглотил луну

В дверь Элиасу стучать не пришлось: она оказалась распахнута настежь. Но в доме не слышно было и шороха. Он простоял несколько минут, прежде чем раздался протяжный, как ему показалось, свист. Элиас увидел мать Элин с приложенной к губам рукой. Она шла к нему в своем белом, широком, с желтым поясом платье и белом платке, повязанном чалмой. Она горячо его приветствовала, и не успел Элиас поздороваться, как издалека донесся еще один свист, на этот раз иной, прерывистый.

– Соседка моя, – пояснила мать Элин. – Я пригласила ее на чай, а она ответила, что доделает начатую работу и будет.

– Удивительно! Мне вроде послышалось, что она два раза свистнула.

– Да, верно. Та моя соседка далеко живет, поэтому ей другая, что поближе, передала мое приглашение. А мне – ее ответ.

Элиас улыбнулся. Их свист чем-то был созвучен квохтанью кекликов, которые так же перекликались друг с другом: один кричит, другой отзывается эхом.

– Мне жаль. Я не попал на праздник птиц. У меня сын был болен, иначе я бы не упустил такого шанса.

– Ничего! Сегодня тоже будет праздник. Когда у нас гость, мы всегда устраиваем торжество. Главное, сын пошел на поправку?

– Да, он выздоровел. Спасибо. У него была корь. Но все прошло.

– Слава Богу! – воскликнула Рамзия и показала на дом. – Входите, пожалуйста! Шаммо в саду. Он скоро будет.

– Я могу прогуляться за ним, – ответил Элиас.

– Это недалеко. Мы можем сходить вместе.

– Я чуть не заплутал, но девушка, которая пасла овечек, указала мне, что ваш дом рядом с тем местом, где растет сумак, – сообщил Элиас по дороге.

– Да, только в одном месте в деревне он растет. Раньше мы собирали там инжир, но запустили сад, и повсюду разросся сумак.

– Вот уж не думал, что смоковница может превратиться в сумак.

– Если не ухаживать за землей, в иссохшей почве приживается сумак. У нас даже пословица есть такая: «Посадили инжир, а собрали сумак», когда у добрых родителей ребенок невоспитанный.

– Ага, понятно. От сумака, значит, проблемы одни. Но до чего ж вкусно, если им лук посыпать.

Рамзия засмеялась:

– Да, точно. Мы им многие блюда приправляем. Умм Хейри часто просит его, говорит, спасает от воспалений. Она грамоте не училась, ей отец все премудрости передал, он травник. Вот корь, к примеру, она лечит листом оливкового дерева. Если ничем помочь не может, всегда передаст успокоительный отвар, пока лежишь в больнице в Синджаре.

Они дошли до сада. Шаммо возился в земле, склонившись у деревца, ему помогал Азад.

– Подойди, Азад, поздоровайся с гостем! – позвала Рамзия сына.

После обмена приветствиями и объятий Шаммо протянул Элиасу зеленый яйцевидной формы листик с заостренным краем:

– Вдохните-ка это!

– Напоминает лимон, – проговорил Элиас, втянув аромат. – Возьмите меня в помощники, мне еще многому учиться.

– Не сегодня. Уже пора и об ужине подумать. А потом чаепитие с соседями, – ответил Шаммо. – Ты ведь уже позвала соседей, да? – обратился он к Рамзии.

Та кивнула:

– Пойду-ка я вперед вас. Мне же булгу́р надо готовить.

– Я буду к ужину с Дахи́лем, – извинился Азад.

– Если хотите помочь в саду, можем завтра сюда прийти до лунного затмения, – предложил Шаммо.

– Ах да! – воскликнул Элиас. – Одиннадцатого августа намечается полное лунное затмение. И лучше всего его будет видно отсюда, с горы.

– Бог даст, все обойдется! Мы сделаем все возможное, чтобы кит не проглотил луну, – ответил Шаммо и принялся собирать в плетеную корзину маленькие красные соцветия, которые выглядывали из земли.

– Ранние семена сумака, – пояснил он Элиасу. – Мы соберем их, спрыснем подсоленной водой, накроем куском ткани, чтобы они не прорастали, оставим на денек-другой, а когда они просушатся, пропустим через сито, чтобы снять шелуху. А отделив шелуху от ядер, положим ее в тень, и она приобретет свою неповторимую красноту. Возьмете сумак с собой в Мосул.

– Обожаю сумак, он такого необычного гранатового цвета. Кстати, у меня для вас тоже подарок, и тоже красный, – сказал Элиас, приподняв рюкзак, который держал в руке.

– Да что вы говорите! Подождите, давайте сначала дойдем до дома, чтобы все увидели, – сказал Шаммо, обрадовавшись.

Они возвращались вдоль посадок, и когда до дома оставалось пройти последние метры, им случайно встретился Азад. Он с еще одним мальчишкой гладил змею. Шаммо остановился на секунду и пояснил Элиасу:

– Азад и Дахиль дружат с этой змеей с детства. Каждый день они ходят этой дорогой домой, а она, будто старая знакомая, поджидает их и сползает с одной и той же ветки прямо перед ними.

– Элин говорила, что змеи здесь безобидные, – сказал Элиас, надеясь, что сейчас услышит что-нибудь про Элин в ответ.

Но ответ Шаммо был короток.

– Ну да, – буркнул он.

Когда они вошли в дом, Рамзия жарила баклажаны на углях. Спустя четверть часа появился Азад и сразу принялся помогать матери. Он подхватывал баклажаны за хвостики, сдирал с них прожаренную кожицу и складывал в кастрюлю с оливковым маслом, которую подготовила Рамзия. Шаммо свистнул. Элиас надеялся, что он зовет Элин, и его желание исполнилось. Через считаные минуты Элин стояла уже на пороге с бурдюком воды. Поздоровавшись, она прошла на кухню и вернулась оттуда с тонкими лепешками. Элин спрыснула их водой, тем самым размягчив, и поставила корзину с хлебом рядом с остальными блюдами на полу. Шаммо водрузил в центр кастрюлю булгура. «Рамзия, мы ничего не забыли?» – крикнул он жене, и та принесла сумак.

– Теперь порядок. Прошу, Элиас, угощайтесь!

Они расселись вкруг расстеленной на полу скатерти и ждали, согласно традиции чествования гостя, когда к еде притронется Элиас. Элиас положил себе на тарелку немного салата. Остальные за ним повторили. Элин приправила салат сумаком. Глядя на нее, Элиас сделал то же самое.

– Обязательно надо попробовать баклажан, – обратился Шаммо к Элиасу, и тот сразу же подцепил один и завернул, как все, в тонкую лепешку.

Когда ужин был закончен, Элиас объявил:

– А я пришел не с пустыми руками. Надеюсь, подарок вам понравится.

Он поставил перед ними красный радиоприемник фирмы «Аль-Китара».

– Будет вам развлечение. Новости со всего мира будете слушать.

Всех, казалось, заинтересовал приемник. Элин и Азад вернулись из комнаты в зал, чтобы посмотреть на диковинку.

– В нашей деревне только у Алико в доме есть радио, – сказала Рамзия. – Он над ним дрожит, никому дотронуться не дает, называет его волшебным сундучком.

Элиас покрутил ручку и остановился на Forever and Ever Демиса Руссоса. Азад тотчас закрутился в танце, чем только всех насмешил.

– Чудесный подарок! – оценила Элин.

– Волшебный! – поддержал ее отец.

– Я рад, что угодил вам, – ответил Элиас. Несмотря на то что пришлось потратиться, а зарплата в этом месяце пришла мизерная, он был доволен, что выбрал правильный подарок, который их порадовал.

Как только солнце закатилось, Азад с Элин зажгли фонари и выставили их по обеим сторонам от входной двери как сигнал, что они готовы принимать гостей. Шаммо вынес большой чайник и поставил его на жаровню, рядом на подносе лежали стеклянные стаканы и полная, с горкой сахарница.

Вскоре на просторный двор, который в полдень покрывали своей тенью тутовые деревья, начали прибывать соседи и друзья, принося с собой музыкальные инструменты. В каждом доме была такая открытая площадка для посиделок. Прибывшие оставляли инструменты под деревом и, беседуя друг с другом, проходили наливать себе чаю. Мужчины были одеты практически все одинаково: шаровары, пиджак в тон и широкий кушак контрастного цвета. На голове у некоторых из них красовалась белая тканевая шапочка. Девушкам не положен был головной убор. А женщины постарше были при чалме. Шаммо подозвал Элиаса, чтобы представить гостям. К ним подошел молодой человек с усами и жидкой бородкой.

– Абдулла, мой племянник, сын сестры. Он живет в Синджаре, – представил его Шаммо.

Элиас радостно сообщил, что он сам родом из Синджара, и они разговорились. Молодые люди оказались во многом схожи: та же смуглость, высокий рост. Оба в белых рубашках и брюках современного покроя, только Абдулла носил серые классические, а Элиас – джинсы. Элиасу сбросить несколько килограммов, и он потягался бы с Абдуллой в стройности.

– Здесь прошло мое детство, – сказал Абдулла. – Поэтому тянет сюда, бываю в деревне наездами.

– А как давно ты переехал в Синджар? – поинтересовался Элиас.

– Лет двадцать уже, как отец перебрался туда, чтобы работать вместе со своим братом. Они выращивали овощи, но у отца была мечта иметь свою пасеку. Он умер, так и не воплотив ее. Тогда я погнался за его мечтой.

Элиас хотел было выяснить, получилось у него все же завести пасеку или нет, но Абдулла извинился и отошел, так как его позвал какой-то мужчина. Элиас стал искать глазами Элин и увидел ее стоящей рядом с девушкой, показавшейся ему знакомой. Через секунду он узнал в ней пастушку, указавшую ему дорогу сюда. Он решительно подошел к ним, и Элин представила их друг другу:

– Амина, моя подружка. Элиас, наш гость.

Элиас, опьяненный тем, что Элин произнесла его имя, стал пожимать Амине руку.

– Спасибо тебе! Если б не ты, я бы заблудился.

– У нас в деревне три девушки с таким именем, – ответила Амина. – Но я сразу догадалась, что тебе нужен дом нашей Элин.

Все трое не сдержали улыбку. Элиас гадал, рассказала ли Элин о нем своей наперснице. Испытывает ли она к нему особые чувства, как он к ней? Знает ли она, как сильно он рад ее видеть?

Гости рассаживались прямо на земле в два полукруга. Сначала детский, за ним полукруг взрослых.

– Пора занимать места, не так ли? – спросил Элиас девушек.

– Самое время, – ответила Элин. – Нас ждет увлекательная история. После можно задать рассказчику вопрос.

Элиас кивнул и устремился было занять для них места рядом, но увидел, как ему машет Шаммо, приглашая сесть рядом. Элиас подчинился. Абдулла уселся на корточки напротив всех. Этим вечером была его очередь выступать в роли рассказчика. Когда взоры устремились в его сторону, он начал:

– Было ли то, не было, но давным-давно жил такой император Чингисхан. И империя его прирастала за счет того, что проливал он много крови, уничтожая целые племена и захватывая города. Лежа на смертном одре, призвал он своего внука Хулагу́ и завещал ему закончить начатые им завоевания в Азии. Хулагу исполнил наказ деда и сделал это самым жестоким образом. Багдад в то время был столицей государства Аббасидов, куда со всех концов съезжались ученые мужи. Слава Багдада гремела повсюду и дошла до слуха Хулагу. Он решил напасть на Багдад. Направил туда свою армию и осадил город. Они разбили стены и убили тысячи жителей, сломали памятники искусства и стерли с лица земли шедевры архитектуры. Но главной их целью была библиотека, известная как Дом Мудрости[19]19
  Дом Мудрости – исламская академия, основанная в 820-е годы халифом аль-Мамуном в Багдаде и привлекавшая ученых мужей со всего мира.


[Закрыть]. Они сбросили все книги, над которыми трудились ученые и писатели, в Тигр, и вода в реке помутнела от смывшихся чернил. Увидев, как жители разгневаны, Хулагу приказал привести к нему величайшего ученого Багдада. Но никто из мужей не захотел встречаться с ним, за исключением одного молодого человека, у которого и борода еще не росла. Он согласился, но только с тем условием, что возьмет с собой верблюда, козла и петуха. В назначенный день Хулагу, увидев, кого к нему привели, осмотрел стоявшего перед ним в молчании юношу сверху вниз и спросил: «Что, не нашлось ученого крупнее и старше, с зычным голосом, чтобы отправить ко мне?» Тогда юноша отвечал: «Если тебе надо кого-то больше, то есть верблюд, кого-то с бородой – есть козел, а если нужно, чтобы кричал громко, пригласи тогда петуха. Все они за этими дверьми». Тогда Хулагу понял, что его собеседник не такой уж и простачок. Почесав подбородок, Хулагу спросил: «А известно ли тебе, почему я здесь?» – «Наши дела и помыслы привели тебя сюда, – ответил юноша. – Мы не ценили той благодати, которая нам дарована Всевышним. Мы все больше увязали в грехах вместо того, чтобы встать на путь исправления». – «Значит, вам хочется, чтобы я убрался отсюда?» – «Не будь между нами самими распрей, не бывать тебе тут».

Когда Абдулла закончил, одна из девочек уже тянула руку, чтобы задать вопрос. Абдулла заметил ее и кивнул.

– Почему главная цель Хулагу – библиотека?

– Он знал, что библиотека была гордостью жителей Багдада, в ней заключалась их сила. Как тогда говорили, на книжных страницах перед тобой открывается весь мир.

– А у меня нет книги, – сникла девочка.

Руку поднял мальчишка.

– Как так? Как можно увидеть в книге целый мир?

– Все в этом мире записано буквами, – пояснил ему Абдулла. – Буквы складываются в слова, слова – в смыслы. Они уведут тебя в такие дали, где ты не можешь побывать, а ты при этом будешь сидеть за книгой на одном месте.

Элиас поднял руку, и Абдулла вопросительно поглядел на него.

– У меня идея! Насколько мне известно, школы поблизости нет. Что, если я вызовусь научить читать и писать желающих?

По рядам пробежал шепоток, каждый стал говорить со своего места, не поднимая руки и не прося слова. Слушающие так оживились, что забыли об установленном правиле. Абдулла же, сидевший лицом к ним, во весь голос объявил:

– Попрошу минуту тишины! Я хочу сказать кое-что нашему гостю.

Когда ряды замолкли, Абдулла заговорил:

– Благодарю тебя, Элиас, от имени всех моих соплеменников! Грамотных в Халики можно пересчитать по пальцам. Их меньше, чем пальцев на одной руке, по правде говоря. Они в меру своих возможностей и способностей помогут тебе в этом благородном деле.

Затем он обратился к жителям деревни:

– Что думаете, братья и сестры?

– Абдулла! Ты самый речистый из нас, – раздался веселый голос Шаммо.

Абдулла засмеялся:

– Я-то готов помогать Элиасу, если хватит моих знаний.

Элиас, улыбнувшись, посмотрел на Элин, и она поняла его намек.

– Я могла бы! – выкрикнула Элин.

– Азад тоже умеет читать и писать, – добавила Рамзия.

– Я не против! – отозвался Азад.

– Двери нашего дома всегда открыты для тебя, Элиас, – сказал Шаммо. – Но я боюсь, что это отнимет у тебя слишком много времени. Деревня далеко от твоего дома.

– А мне здесь нравится! – нашелся Элиас. – Буду счастлив ездить сюда раз в неделю, например. Если буду преподавать по букве за раз, через несколько месяцев осилим весь алфавит.

Абдулла встал со своего места со словами:

– Это стоит отпраздновать! Пришло время музыки!

Взрослые и дети поднялись, чтобы взять в руки инструменты. Стайка ребятишек взобралась на дерево и уселась, как воробьи, по веткам, чтобы наблюдать торжество оттуда. Несколько взрослых отделились и пошли пить чай по второму кругу. Другие же располагались с инструментами поудобнее. Один из них начал бить пальцами по струнам танбура, остальные, как слаженный оркестр, подхватили его ритм.

Элиас не мог больше бороться с собою и не смотреть на Элин, поднесшую свирель к губам. На ней было сиреневое в пол платье с широкими рукавами, свисающими, как рыбьи плавники. Кто-то начал тихо напевать, другой повторил, и потом хор подхватил песню. Они пели все громче, убыстряясь. У Азада в руках звенел танбур, под него подлаживался юноша, ловко бьющий в барабан. Такт за тактом стало вырисовываться начало лихой да́бки[20]20
  Да́бка – групповой народный танец.


[Закрыть].

Первым вышел Шаммо, потом Рамзия, за ней выстроились все остальные. Танцующие, взявшись за руки и образовав огромный круг, раскачивались взад и вперед. Шаммо оторвался от них и подошел к Элиасу, приглашая гостя встать вместе с ним в середину и станцевать. Это был знак особого уважения. Они оба были босы и взмахивали руками так, что напоминали парящих птиц.

Наконец ритм замедлился, полилась тихая мелодия, схватившая Элиаса за душу, и он начал подпевать. На площадку выбежали четыре девушки и закачались так плавно, что полы их широких юбок колыхались волнами. Взмахнув руками над головой и распустив пальцы, как ветки, они поплыли сначала в одну сторону, потом в обратную. Танцовщицы прошествовали перед зрителями одна за другой, выкидывая в их сторону правую руку. Одна из них подалась вперед и закружилась. Музыка сменилась более резкой. Девушка крутилась, затем внезапно замерла, наклонила голову в сторону и упала вниз, как раненая пташка. Остальные танцовщицы протянули к ней руки, и она встала. Номер закончился, исполнительницы проскользнули на свои места. Музыка стала стихать, пока не наступила тишина.

Было уже за полночь, когда гости, закинув за плечи свои инструменты, стали расходиться. Элиас стеснялся спросить, может ли он заночевать в доме Шаммо, но тот, будто прочитав его мысли, сказал:

– Ей-же-ей, Элиас! Мы же забыли показать гостям радио. Включим в следующий раз, вот они диву будут даваться! Пойдем, покажу, где тебе постелили.

Элиас последовал за Шаммо на крышу, где на настилах по щиколотку было приготовлено два спальных места. Тут же стояла высокая двухспальная кровать, а над ней натянута веревка, через которую перекинуто белое полотно так, что получался балдахин. Как догадался Элиас, это была кровать Шаммо и Рамзии. За ней стояла еще кровать, где на простыне сушились горки инжира. Шаммо, схватившись за края, свернул простыню так, что инжир остался внутри импровизированного мешка, и отложил его на плоский камень рядом.

– Вот и постель! – сказал он Элиасу.

Элиас растянулся. Он-то был не против, если бы Шаммо оставил инжир, чтобы можно было по одному есть плоды, не поднимаясь с места. Только подумав об этом, Элиас сразу же признал свою идею скверной, так как утром обнаружил бы у себя выпяченный живот. Он давно пытается сбросить хоть немного веса. Но перекус по ночам – его слабость. Непростительно часто он наедается перед сном фисташками! Элиас посмотрел на сверкающие на небе звезды и решил, что по меньшей мере то, что он будет подниматься в эту деревню пешком раз в неделю, чтобы дать урок, уже поможет ему похудеть. Надежда замерцала еще одной звездочкой над ним. Он представил Элин спящей и сомкнул веки, чтобы забыться в сладком сне.

Элиаса разбудил яркий солнечный свет. На крыше, кроме него, никого не было. Он спустился – там тоже оказалось пусто, при этом все окна были открыты. Он выглянул из окошка наружу. Рамзия выпекала хлеб в глиняной печи, в тени деревьев дремали дети. У ствола одного из них стояло радио, приспособленное под тумбочку, как в гостиной. Элиас вышел, попробовал настроить волну и поймал голос Фейру́з[21]21
  Фейру́з (р. 1935) – популярная во всем арабском мире ливанская певица.


[Закрыть]: «Я вижу море. Как оно глубоко! Так глубока моя любовь к тебе». На последних словах песни появилась Элин с корзинкой яиц. Она замерла, заслушавшись. Они встретились взглядом, их глаза будто улыбнулись. По сердцу Элиаса расплылось тепло.

– Как спалось? – спросила его Элин.

– Отлично! А ты как спала? – поинтересовался Элиас. В голове у него звучали строчки песни «Как спалось тебе вчера в моих мечтах?».

– Не могла глаз сомкнуть, – ответила Элин.

– Отчего?

– Сама не знаю.

Вошедший в этот момент Азад выпалил:

– Сегодня не получится сходить к источнику. Еле успеваем натереть кожуру граната и растолочь желуди, а к затмению надо успеть приготовиться.

– Давай-ка сначала позавтракаем, – ответила ему Элин.

– Я могу сходить за водой, а вы занимайтесь другими делами, – предложил Элиас.

– Надо не только воды набрать. Мы собирались чистить ковры.

И не дождавшись ответа Элиаса, Элин решила:

– Позовем соседских мальчишек и девчонок, так быстрее дело пойдет. И ты с нами.

– Я готов, – отозвался Элиас.

– Элиас сегодня пойдет тогда вместо меня, – заключил Азад, глядя на сестру. – А я останусь натирать кожуру, но все равно нужно поторапливаться.

– Я предупрежу соседей, что мы скоро будем.

Элин вышла и дважды свистнула. В ответ раздался прерывистый свист. Азад принес снятый с раскаленных углей чайник, Элин вернулась из кухни с молоком, вареными яйцами и горячим хлебом. После быстрого перекуса Элин привела ослика, который был уже знаком Элиасу.

– Ну что, идем? – спросила она.

– Разве мы не должны захватить с собой ковры? – удивился Элиас.

– Нет, – пояснила Элин. – Сегодня не наша очередь. Стирается другой дом. А помогают все, ведь это непосильная работа для одной хозяйки.

Элин с Элиасом дошли до одного из домов, рядом с которым собирались юноши и девушки. Некоторые были знакомы Элиасу со вчерашнего вечера. Обменявшись приветствиями, молодые люди водрузили ковры на ослов, не пропустив и осла Элин, и начался спуск в долину под разговоры и шутки.

– Здесь девушки и юноши могут идти в одной толпе и появляться открыто вместе, а в городе не так, – сказал тихо Элиас Элин.

– У нас тут все друг друга знают.

– А сколько человек в деревне?

– Где-то пять сотен.

– Все большими семьями, верно?

– Да. Мы, получается, одна из самых маленьких семей в Халики. Мама сказала, что наше с Азадом появление на свет – чудо. Родители были уже не в детородном возрасте. И нежданно-негаданно мама забеременела, у нее родились близнецы. Азад всем говорит, что он старший. А опередил меня всего на четверть часа.

– Да, вы чудо!

Элин улыбнулась.

У источника они аккуратно расстилали ковры один за другим, лили на них воду и присыпали стиральным порошком. Затем все на них становились и, держась за руки, били ногами, будто пританцовывая. Когда очередной ковер был готов, юноши вешали его на ствол большого поваленного дерева для просушки. Элин стояла рядом с Элиасом и держала его за руку. В тот момент, когда они подпрыгивали с остальными, Элиасу казалось, что его сердце вот-вот выскочит и покатится по этому ковру. Один ковер сменялся другим. Элиасу хотелось, чтобы время бежало не так быстро и его рука оставалась в руке Элин. «И все равно было бы мало», – подумал он про себя.

– Как мало времени! – проговорила Элин.

Элиас уставился на нее. Неужели она слышит, как колотится его сердце?

– Нужно торопиться, пока кит не проглотил луну.

Элин и другие девушки подобрали по камушку и направились к источнику тереть пятки. Элиас же помогал юношам складывать ковры на спины ослам.

Они вернулись как раз к ужину, который приготовили сегодня раньше обычного, чтобы успеть присоединиться к шествию. Сегодня все жители поднимутся на Собачий Зуб. Так называлась вершина, возвышающаяся, как клык, над остальными. Шаммо взял фонарь. Элин, Азаду и Элиасу Рамзия вручила плошки и столовые ложки, и они двинулись. С ними шло не менее четырехсот человек, с фонарями, половниками, кастрюлями, кувшинами и другой утварью. Все они считали, что идут спасать луну, и поскольку они поднимутся почти до нее, то создаваемого ими шума и грохота будет достаточно. Как только кит услышит эту какофонию, он испугается и спрячется, а луна продолжит светить на небосводе. Жители Халики никогда не отступятся и не допустят того, чтобы несчастную луну заглотило чудище, чтобы она билась в его утробе, багровела, истекая кровью, и навлекала тем самым беды и войны на весь белый свет.

Первый раз Элиас услышал о том, что кит может проглотить луну, в шестилетнем возрасте, в сентябре 1980. Мать разговаривала с соседкой, дымя сигаретой. Окутанная завесой выпущенного ею кольца, она говорила:

– Помнишь, что говорил хаджи[22]22
  Хаджи – почетный титул мусульманина, совершившего хадж.


[Закрыть] Абу аль-Тимман? В газете напечатали, что в Ираке луну не будет видно. Ее проглотит гигантский кит, и нас накроет тьма. Страну ждет катастрофа! Сбылось предсказание! Никто и не думал, что начнется война с Ираном.

– А я вот тоже слыхала, только между нами, – ответила почти шепотом соседка, – что хаджи Абу аль-Тимман – выдумка правительства. Чтобы люди винили во всех бедах кита, вроде как он войну накликал. Да будь такой Абу аль-Тимман на самом деле, он точно сумасшедший. Только человек не в себе может призывать, чтобы мы все поднялись на крыши и били в кастрюли и жестянки. И зачем?! Чтобы напугать какого-то кита!

Уже несколько дней, как шла война. В городе росло число убитых и раненых. Люди только о том и говорили, что чудо-рыба во всем виновата. И ничего они не могли поделать, только подняться на крышу и изо всей силы стучать по кастрюле, вглядываясь в небо и выкрикивая: «О Всевышний! Нет тебе равных! Зашла наша луна! Будь милостив к нам!»

Всего за два дня до окончания войны погиб отец Элиаса. Его тело доставили в саване из иракского флага. А на прикрепленной к нему черной карточке было написано: «Погиб, защищая честь нации». Это была одна из тысяч пришедших за восемь лет войны таких черных карточек, которые родственники покойных вывешивали на фасадах своих домов.

Спустя два с половиной года Элиас с матерью и сестрой еще раз поднялись на крышу, как и все в городе, захватив с собой половники и кастрюли. Кит, опять задумав свое черное дело, вот-вот должен был заглотить луну. Сердце Элиаса, которому на тот момент уже исполнилось семнадцать, замерло, когда он увидел, как луна пятнышко за пятнышком стирается с небосвода, исчезая совсем. В те дни США угрожали развязать войну против Ирака. А потом разразилась «Буря в пустыне», и в Ирак зашли армии коалиции, потому что Ирак «поглотил», как тот кит, крошечный Кувейт. И теперь его пытались запугать, чтобы он его из себя изверг. Но иностранные солдаты использовали не половники с крышками, а снаряды и ракеты. Элиас помнил, как вырубалось электричество, как ревели кареты скорой помощи, перевозившие раненых в больницу, как учащались налеты, за которыми неизбежно следовали бомбардировки. Каждый раз, когда неподалеку раздавался грохот взрыва, мать зажмуривалась и шептала: «Проклятое чудище! Все зло от этого кита!» Когда война закончилась, люди говорили: «Кит выплюнул луну! Испугался и как рыгнул!» Они поздравляли друг друга, и их радостные возгласы заглушали автоматные очереди в воздух. Иракцы вернулись к своей обычной жизни и почти уже забыли эту традицию – бить в жестяной поднос. Но в 1998 году снова разразилась война, на этот раз операция называлась «Лис пустыни», и все опять вспомнили о ките. Никакого затмения тогда не было, но жители читали молитву и приносили жертвы, чтобы несчастье обошло их страну стороной. «Лиса пустыни» мать Элиаса не увидела, она умерла за год до того. Врач настоятельно рекомендовал ей бросить курить, но она не следовала его совету. «Брошу, а умру все равно в тот день, когда на роду написано, хоть сто раз здоровая», – повторяла она.

Элиаса не так, как жителей деревни, занимало затмение в этот раз. Он думал больше о девушке, которая одаривала его теплой, как круглый деревенский хлеб из печи, улыбкой. И предостережению религиозных мужей о том, что полное затмение в конце века будет знаменовать конец света, Элиас не придавал никакого значения. Наоборот, там, на Собачьем Зубе, Элиасу казалось, что его настоящая жизнь только начинается.

Дрожащий на небосводе серп истончался, пока совсем не исчез. В считаные минуты их накрыла тьма. Тогда раздался звон и грохот, который должен был заставить твердолобого кита затрепетать и отступить. Но по-настоящему трепетало только сердце Элиаса. В этот момент Элин, которую от него отделял Азад, слегка откинулась назад и за спиной у брата уставилась на него. Элиас обменялся с ней взглядами, потом посмотрел на луну и опять на Элин. Вокруг них ожерельем по земле были расставлены горящие в темноте фонари. Элиасу померещился крик кеклика. Птица будто помогала им спасать луну.