Текст книги "Оттенки серого"

И я поведал о своем призовом горчичном оттенке, но Циан не стал слушать.

– Отопление или водоснабжение? – бормотал он, делая какую-то отметку и протягивая мне список. – Я поговорю с водопроводчиком, и мы назначим тебе встречу с ним.

Мы поравнялись с теплицей на окраине города. Циан толкнул тяжелую дверь, и мы вошли. Снаружи было жарко, но внутри – еще жарче и к тому же влажно; пахло водяными лилиями. Как и все подобные здания, она была очень большой, вдвое больше ратуши, высотой футов в сто, с крышей в форме половины дыни. Изначально она состояла сплошь из одинаковых стеклянных панелей десять футов на четыре, но со временем панели утрачивались, а замены не находилось. Поэтому сейчас крыша состояла из кусков стекла разного размера, качества и прозрачности – своего рода мозаика, и, как я подозревал, разноцветная: я заметил несколько красных стекляшек, а красный, видимо, был не единственным цветом.

– Как ананасы, господин Лайм?

Главный садовник работал без рубашки, но в воротничке и галстуке, как требовали правила. Он был весь перепачкан землей и носил свой кружок на широкой шляпе с обвисшими полями, почерневшей от пота.

– Просто превосходно, господин Циан, – учтиво отозвался тот. – Излишек будет окрашен и отправлен в Северный Синий сектор – вы же знаете, там за ананас два банана дают.

Циан кратко осмотрел ход работ. Я по-прежнему плелся следом. Мы шагали мимо бесчисленных рядов фруктов и овощей. Везде работали серые, блестящие от пота. Повсюду разрослись кусты ежевики, борьба с которой требовала разрешения префекта – все растения, способные к хватанию, считались «частично животными» и подпадали под действие директивы о сохранении биологического разнообразия из «Бестиария» Манселла.

– Просто напасть какая-то, – пожаловался главный садовник. – Им можно поручить что-нибудь простое, но вытереть стекло или прополоть сорняки – это выше их возможностей.

Циан подписал распоряжение о вырубке и протянул его Лайму. Тот поблагодарил и сообщил, что хочет показать префекту кое-что еще. Мы пошли по центральному проходу в неиспользуемую часть теплицы. Здесь буйно разрослись финиковые пальмы и образовалась небольшая бамбуковая рощица, откуда на нас, жуя фрукты, нахально взирали мартышки.

– У нас тут проблемы с ними, – сказал садовник, открывая банку для варенья; внутри сидела большая белая сороконожка, дюймов пяти в длину и толще человеческого пальца, – а мы понятия не имеем, кто это такие.

Я нашел таксономический штрихкод на спине многоножки.

– Тип членистоногие. Класс губоногие, – сказал я. Префект с садовником уставились на меня. – Я умею читать штрихкоды. Это многоножка, самка, и этот штрихкод был присвоен примерно шесть тысяч поколений назад. Больше сказать ничего не могу.

– Полезное умение, – одобрил Лайм, весьма впечатленный. – Так вы утверждаете, что вид неизвестен?

– Да.

Садовник вытер лоб грязным платком.

– Смородини говорит то же самое. Но если ее нет в «Бестиарии» Манселла, тогда это апокрифическое животное. Однако мы не можем игнорировать его, потому что оно пожирает все вокруг. Есть предложения, господин Циан?

Синий префект внимательно оглядел «напасть». Извиваясь на ладони Лайма, та несколько раз издала высокий писк на ноте «фа».

– А вы можете их есть?

– Мы не пробовали.

– Найдите серого-добровольца. Если они окажутся несъедобными, мы классифицируем их как «специально обработанную пищу», согласно правилу 2.3.23.12.220. Можно будет их наловить, изжарить и выбросить. Если же съедобными, скармливайте их серым – нам достанется больше бекона.

Лайм, услышав столь мудрое решение, довольно кивнул. Мы распрощались с ним и двинулись в южную часть теплицы, откуда тропа шла к фабрике по переработке отходов.

– А теперь, – сказал Циан, вытирая лоб платком, – досуг. Спорт и танцы, само собой, обязательны. Что ты предпочитаешь – крикет или футбол?

Я выбрал крикет, но предупредил, что играю плохо. Способность видеть мяч натурального красного цвета сильно возбуждала альфа-красных. Если вы хотели ее скрыть, было разумно пропускать мячи время от времени.

– А что с танцами?

– В Нефрите мы часто танцевали ламбаду.

Префект, видимо, был шокирован. Правда, я соврал ему, так как никогда не танцевал ламбаду, даже в одиночестве.

– Это неподходящий танец, мастер Бурый. У нас тут популярны фокстрот и румба. Иногда разрешается танго, но только для зарегистрированных пар и не на глазах подростков. Как насчет хобби? Пчеловодство, фотографирование, реконструкция? Слизневые бега?

– У вас есть подготовленные слизни?

– Да, у нас в Красных краях это распространенное развлечение. Существуют жесткие территориальные ограничения – слизни опасны для садов. Поэтому все, что надо сделать, – это поместить штрихкод на слизня и выпустить его за пределами Граната. Чей слизень придет первым, тот и победил.

– Это может занять немало времени.

– Порой приходится ждать десятилетиями. Слизень-победитель, которого выпустил мой отец восемнадцать лет назад, выйдет на финишную прямую в течение примерно двух лет.

– Не думал, что слизни живут так долго.

– Ну, это не тот, первоначальный, экземпляр. Это командные состязания, эстафета переходит к потомству. Поэтому нам надо лишь узнать таксономические номера прибывающих в город слизней – выяснить, от кого они происходят, очень легко. За одну милю сменяются примерно четыре поколения – я узнал это от госпожи Ляпис-Лазурь. В принципе, дистанцию можно пройти и быстрее, но слизни зачастую сбиваются с пути. Так куда же мне тебя записать?

– Меня как-то ничто особенно не привлекает.

– Послушай, Бурый, я должен записать тебя куда-нибудь.

– Тогда в Фотографическое общество. Но в соответствии с правилом 1.1.01.23.555 я предпочел бы создать собственную ассоциацию ради социального прогресса внутри Коллектива.

– Понимаю, – подозрительно сказал Циан. Он хорошо знал правило 1.1.01.23.555. Его использование было одной из уловок, к которой массово прибегали в течение многих лет. – И чем же займется эта ассоциация?

Я вспомнил, что должен проявлять любопытство, чтобы Джейн могла свободно действовать под этим прикрытием.

– Это будет… Клуб вопрошающих.

– Как? Клуб бодро шагающих? Отлично. Ходьба – это очень полезно. Для всех полезно. Ходьба, ходьба и еще раз ходьба.

– Нет-нет. Клуб вопрошающих.

– У нас уже есть Клуб вопрошающих. Он называется Дискуссионный клуб. Сегодня вечером заседание?

– Да, господин префект.

– Пустая трата времени. Лучше уж употребить его на складывание пазла. Если не заниматься этим регулярно, мы не успеем сложить его до конца жизни. А я хочу посмотреть, что там за картинка, прежде чем меня отвезут в Зеленую комнату.

Мы добрались до фабрики по переработке отходов: для отвода стоков она, как и все такие сооружения, располагалась ниже города. Руководитель работ стоял возле отстойного бака, который рабочие выскребали дочиста. То был приземистый человек средних лет с обветренным лицом; во время разговора он присвистывал – у него выпал один зуб, а новый почему-то не вырос. Как и все, посвященные в тайны переработки отходов, он выглядел чудаковато: котелок и костюм-тройка с гарденией в петлице. Я не заметил на нем ни кружка, ни другого признака принадлежности к хроматической иерархии, а потому не знал, как говорить с ним – свысока или почтительно.

– Привет! Я Найджел. – Больше ничего о себе он не сообщил. – Слышал, у вас были проблемы с деревом сегодня утром.

– Можно сказать и так.

– Не расстраивайтесь из-за того, что вас провело растение. Вот вы идете по лесу, насвистывая веселую песенку, и вдруг вас хватают за ногу и кидают в какое-то месиво – девяносто галлонов полупереваренной антилопы. Такое надо пережить – без этого человек ничего не стоит. Со мной один раз было.

Я посмотрел вокруг.

– Здесь пахнет не так ужасно, как я думал.

– Как можно! – воскликнул Найджел. – Все ямы плотно закрыты. Если вы чувствуете запах, значит, мы плохо работаем. Но если хотите понять, как ужасно оно может пахнуть, суньте нос в цех переработки.

Циан остался в офисе – следить за тем, чтобы процент переработки не спускался ниже установленных 87,2 %, а мы с Найджелом пошли мимо установок для сжижения метана в кирпичное здание. Тут было жарко и резко пахло нагретыми отбросами. Несмотря на невзрачный внешний вид, внутри цех оказался очень чистым, прямо вылизанным, а стальное оборудование – начищенным до блеска. Бетонный пол, видимо, часто поливали из шланга. Двое рабочих закидывали останки животных в дезинтегратор, который питался от электромотора. С одной стороны располагались котел и пресс. Вязкая субстанция – вероятно, желтого цвета – медленно капала в бадью, по мере того как машина нагревала и мяла отбросы, извлекая жир. Я прикрыл рот и нос платком.

– На самом деле это требует большего умения, чем кажется, – смеясь, заметил Найджел. – Переработчики получают дополнительную оплату за человеческие останки – что, в сущности, глупо, ведь это всего лишь наша телесная оболочка. Между прочим, я не такой уж бесчувственный: я не даю им друзей или родственников.

Меня чуть не стошнило от мерзкого запаха, и я поспешил наружу.

– Не для слабонервных работка, – сказал Найджел, выходя из цеха следом за мной. – У нас сегодня выгодное дельце: перерабатываем слона, который, к счастью, пал по эту сторону Внешних пределов.

– Слона? Я слышал, из них получают только низкокачественный жир и прочую чепуху.

Найджел наклонился поближе.

– Все дело в количественных показателях, – ухмыльнулся он. – Слон повышает их до невероятных размеров.

Циан подписал документы на переработку слона и подсчитал размер месячной премии. Мы вышли в открытое поле, где под ветерком слегка колыхалась пшеница. Она занимала большую площадь.

– Так о чем мы говорили? – спросил префект.

– Я предложил создать Клуб вопрошающих.

– Ах да. Я же говорю, у нас уже есть Дискуссионный клуб.

– Да, но он только для хромогенции. А я хочу создать клуб, в котором вопросы сможет задавать каждый.

Циан подозрительно посмотрел на меня.

– Что за вопросы?

– Те, на которые пока нет ответа.

– Эдвард, Эдвард, – покровительственно улыбнулся он, – это нестоящие вопросы. Там, где нужно, давно получены исчерпывающие ответы. А если ты не можешь найти нужный ответ, значит, ты задал неверный вопрос.

Интересный ход мысли! Поначалу мне нечего было возразить. Дорога шла под уклон, и вскоре все городские здания, кроме зенитной башни с молниеотводом, скрылись из виду. Я подумал, что это повод для неплохого вопроса.

– Для чего строились зенитные башни?

– Абсурдный вопрос. Непостижимые пути Прежних давно преданы забвению. Это не наши пути. То были времена материального дисбаланса и разрушительного эгоизма. А теперь у нас – лишь простая чистота хроматической иерархии.

– А почему запрещено изготавливать новые ложки?

Циан изменился в лице. Этот каверзный вопрос обсуждался уже не первый год. Ложки, по всей видимости, не вошли в перечень разрешенных к выпуску товаров, помещенный в Приложении VI к правилам. Самые смелые утверждали, что в Слове Манселла могла содержаться неточность, а значит, Манселл не был непогрешим.

– Вы, псевдорационалисты, все время поднимаете вопрос о ложках. Слово Манселла действует таинственным, непостижимым образом. Ведущие хроматикологи долго и упорно размышляли на эту тему и пришли к выводу, что, поскольку Манселл непогрешим, мы пока просто не можем постичь всей глубины его замысла.

– Какому же замыслу может служить нехватка ложек?

– Вот поэтому Дискуссионный клуб открыт только для хромогенции. – Префект начал закипать. – Свободная дискуссия ведет к ошибочному мнению, будто любопытство – это нечто желательное. Манселл же повторяет много раз, что пытливость – лишь первый шаг на тернистом пути, который ведет к дисгармонии и гибели. Кроме того, задать плохо продуманный вопрос – значит придать ему незаслуженную важность, а пытаться отвечать на него – значит впустую тратить умственные усилия. Лучше задай себе вопрос: как я могу наилучшим образом выполнить свой гражданский долг, чтобы способствовать беспроблемному существованию Коллектива? И вот тебе ответ: не тратить драгоценное время префекта, предлагая создавать бесполезные ассоциации.

Он посмотрел на меня, но не злобно – думаю, в душе ему нравился наш спор. Меж тем мы дошли до кирпичного зданьица в три фута высотой, выстроенного над ямой, откуда извлекали цветной мусор. Деревянная крыша была снята. Внутри копошились двое серых: один стоял у стационарного бронзового зеркала, посылавшего свет добытчикам внизу, другой держал канат – вероятно, он вытаскивал на поверхность бадьи с грязью и цветным хламом. Позади них стояла тележка, наполовину заполненная черноземом. Рядом стояли столы на деревянных козлах, чтобы складывать малоценные предметы.

– Добрый день, Терри, – поздоровался Циан.

– Да, господин префект?

– Есть что-нибудь интересное?

– Сегодня – немного, господин префект. Джимми нашел что-то в направлении 65–32–420, думал, это машина. Но оказалось, только переднее крыло.

– Печально. – Циан скосил глаза на находки. Я заметил, что красных вещей немного, а судя по выражению лица префекта, синего тоже было мало. – Отнесите их в павильон как можно быстрее – цветчик завтра придет с осмотром.

Серый кивнул, и мы пошли дальше.

– На прошлой неделе было обрушение выработки. Это чуть не стоило нам первоклассного добытчика, – сказал Циан. – Мы все едва не лишились цвета. Вот еще одна причина, по которой стоит отправиться в Верхний Шафран. Как насчет двухсот пятидесяти баллов?

– Я подумаю. – На самом деле я, конечно, не собирался в этом участвовать. – А как насчет моего Клуба вопрошающих?

– Хорошо, – ответил он сквозь зубы, так как, согласно правилам, не мог мне отказать. – Считай, что он создан. Мы сделаем для него окно в твоем расписании. – Префект поглядел на меня. – Ты умеешь втирать очки, Бурый, но именно поэтому не должен этого делать. Руководство ассоциацией влечет за собой ответственность. Надеюсь, ты не злоупотребишь ею.

Я заверил его, что нет, не злоупотреблю, и попросил разрешения откланяться, если мы все обсудили. Циан разрешил. Где-то в полях виднелась фигура человека с камерой на треноге. Это явно был Северус, который хотел взять у меня интервью для «Меркурия».

Северус и Имогена

1.1.6.23.102: Повышать голос разрешается только на спортивных соревнованиях и только зрителям. В остальное время следует удерживать его громкость в рамках приличия.

Северус снимал урожай парящих предметов. Я зашагал по полю. Рядом несколько лошадей подбирали то, что оставалось на уже убранном участке. Небольшие предметы вырывались из земли и планировали в низину, где их улавливали длинные куски кисеи, натянутые в ярде над землей.

– Привет! – сказал Северус, наводя свой аппарат на кисейные волны с деревом на заднем плане. – Посмотри сюда.

Он указал на крайне занятную штуку величиной с куриное яйцо – у нее на боку все еще был номер компонента какого-то устройства и несколько проводов. Она оказалась уловлена вместе с другими частями помельче – некоторые чуть ли не с пылинку. Я постучал пальцем по ее вершине. Обычной ценой были десять баллов за минус-унцию. Все эти части тянули на двадцать – тридцать баллов.

– Мы пришли слишком поздно, кое-чего уже не хватает, – сказал Северус, показывая вниз по склону. – В Красном Устье сеть натянута поперек реки, но всего лишь десять лет и улавливает далеко не все.

Я задумчиво поглядел на странные штуковины. Несомненно, они были делом рук человеческих и составляли устройства куда большего размера. Чего именно – никто не знал: парящие предметы имели свойство планировать к морю в поисках наинизшей точки, и потому их всегда не хватало для изучения. В наше время находили только предметы, либо застрявшие в естественных полостях, либо оказавшиеся в земле – случайно или по чьей-то воле.

– И куда же все они попадают?

– Говорят, в море есть плавучий остров и кто-то на нем живет. Но для поселения нужно несколько тысяч кубических метров парящих предметов. Скорее всего, это пристанище для морских птиц, пока под весом гуано он не канет в пучину.

Я перевел взгляд на его камеру – полноценный «Линхоф». Как и в большинстве фотоаппаратов, затвор заклинило много лет назад, но в наши дни эмульсии были медленнее, чем раньше, и выдержка обычно регулировалась снятием крышки объектива на нужное количество секунд. Я не раз просил разрешения сняться вместе с Констанс, но ее мать неизменно отказывала мне – «пока мы не привыкнем к этой мысли». Северус позволил мне посмотреть на изображение, появляющееся вверх ногами на экране видоискателя; кадрирование было в самом деле удачным.

– Чтобы все получилось идеально, мне нужно два-три хороших облака, – сказал Северус, задирая голову. – Вы слышали, что темно-красный увеличивает контраст в области неба?

Я слышал, но не знал, как это работает.

– Насколько я знаю, ваша поездка увенчалась полным успехом, – добавил он, шагая к тачке, где лежали фотографические принадлежности и то, что требовалось для приготовления чая. – Как вам кекс из костяной муки?

– Несъедобный.

– Я так и думал. Посмотрите на это.

Он показал мне снимок, сделанный перед нашим отъездом, – вполне эпический, вот только Фанданго испортил его, мотнув головой. Я сказал об этом.

– Он это нарочно. Мы с господином Фанданго не сходимся по некоторым фундаментальным вопросам. Ну что же, расскажите о своей поездке – для «Меркурия», само собой.

Мы уселись на траву, и я поведал ему обо всех своих деяниях, умолчав лишь о Джейн, о доме Зейна С-47 с его сокровищами и о призраке.

– Скажите, – поинтересовался я, когда Северус стал записывать мой рассказ о встрече с цветчиком, – как серый может быть редактором городской новостной газеты?

– До прохождения теста Исихары я был сиреневым, – объяснил он с наигранной веселостью. – Родители были страшно разочарованы, но не слишком удивлены: семья катилась под уклон уже давно. Моя прапрабабушка была главным префектом в Глицинии, а отец – смотрителем здесь, в Кармине, до самой смерти.

– Мне очень жаль.

– Это было неизбежно. Так или иначе, я начал работать в газете еще до теста. Де Мальва сжалился над экс-пурпурным и позволил мне продолжать. Пришлось пойти на уловки, и теперь я числюсь помощником наборщика. Это высшая доступная для меня должность.

– Как все это грустно.

– Наоборот. – Северус улыбнулся. – Это избавляет меня от двенадцатичасовых смен на фабрике под бдительным оком очаровательной госпожи Гуммигут.

– Вам бы надо поместить заметку о положении серых на фабрике.

– Да, это был бы сильный ход. Но по здравом размышлении лучше приберечь свой гнев для более приемлемых случаев – таких, как немыслимо развратные вставные номера на ярмарках увеселений.

Я не мог согласиться с ним, но ничего не сказал. Никем не регулируемые «дополнительные развлечения» были лучшей частью ярмарки.

– Хм. – Северус посмотрел на свою скоропись. – Думаю, я пропущу горы костей и засушенного префекта, а вместо этого сосредоточусь на Караваджо. Надо было дать вам камеру, чтобы вы сделали снимки.

Для Северуса фотография была больше чем работой – он серьезно интересовался этим делом. Оказалось, за прошедшие сутки он снял восточнокарминскую команду по скрэбблу, гигантский люпин господина Желтка, нашу экспедицию в Ржавый Холм, несколько портретов и тело серого, попавшего под гильотинные ножницы, – для нужд расследования.

– Хотите посмотреть? – спросил он.

– Давайте.

Он открыл одну из объемистых папок, лежавших в тачке: сценки из городской жизни, урожай, поля, купающиеся в реке горожане и тому подобное.

– Смотрите: это господин и госпожа Бурак как раз перед тем, как они сгорели заживо в своем доме, а это они же сразу после происшествия. Правила гласят, что система пожаротушения должна быть установлена, – но не говорят, что она должна работать. – Он достал другой снимок. – Это наша труппа ставит «Гамлета, принца Тирианского» в прошлом году. Виолетта де Мальва играет Офелию, как вы видите.

– И как у нее вышло?

– Ужасно. Все ликовали, когда она утонула.

– А что она?

– Восстала из мертвых, пожелала всем пойти на беж и снова умерла. А вот это снято через несколько минут после того, как кричащего Джерри затянуло в молотилку. Самая большая часть, которая от него осталась, – это нога.

И Северус показал мне ногу, лежащую на земле в окружении толпы зевак.

– Кажется, я видел этот снимок в «Спектре», в разделе «Будьте осторожны!»

– Спасибо, – скромно сказал он. – Они платят десять баллов и дают положительный отзыв за каждое фото, которое публикуют. А как вам это?

Северус продемонстрировал еще одну фотографию. Я нахмурился. Она была сделана из чердачного окна – я различил крыши домов и ратушу. Ничего особенного… кроме того что в небе виднелись очень тонкие концентрические круги правильной формы и белого цвета.

– Где это снято?

– Это вид из окна, ночью. Я поставил аппарат, чтобы снять молнию, но заснул и оставил затвор открытым. То, что вы видите, сделано с семичасовой экспозицией.

– А эти круги в ночном небе?

– Не знаю. Видимо… ну, не знаю… необъяснимое явление. Но вот что странно: луны той ночью не было.

Почти все разделяли мнение, что луна немного отражает свет. И хотя для нас он был слишком слабым, другим живым существам его хватало. Утром часто находили следы ночных кусающих животных – там, где ночью не было никого из людей. Я сам однажды во вспышке молнии видел пару капибар, пасущихся на траве, и гиппопотама. Но снимок Северуса свидетельствовал о чем-то совершенно другом – о том, что свет исходил из другого источника, а не от ущербной луны, и о том, что этого света хватало для освещения зданий и холмов в течение семи часов. Вероятно, загадочные круги на небе и были этим источником.

– Можно мне взять эту? – спросил я.

– Конечно. Вот это я снимал вчера. – Он протянул мне еще одно фото. – Смотрите.

Снимок получился очень острым: из фабричного окна как раз в нужный момент показался столб света, удачно осветив размозженную голову жертвы.

– Мне нравится этот кадр, – сказал я, – особенно отражение окон в луже крови.

– Спасибо.

В этот момент к нам подошла хорошенькая девушка. Меня, частично скрытого тележкой, она не заметила.

– Привет, плохой мальчик, – обратилась она к Северусу.

Сердце мое упало. То была Имогена Фанданго. Так вот на какую «недолжную привязанность» намекал смотритель!

Тут она обратила внимание, что Северус не один.

– Мастер Бурый! Я… э-э… не увидела вас. Я как раз имела в виду, что Северус плохой мальчик. Мы с ним терпеть друг друга не можем, правда, дорогой?

Но кого она могла обмануть?

– Я никому не скажу, – заверил я ее.

Северус, до крайности смущенный, потер лоб. Имогена робко взяла его за руку, сначала убедившись, что вокруг никого больше нет.

– Мы не знаем, что делать, – призналась она, видимо радуясь, что есть с кем поделиться. – Папа поместил объявление в «Спектре». Он хочет за меня шесть тысяч. Кто этот пурпурный, с которым он просил вас связаться?

– Так, один парень там у нас, – неуклюже ответил я. – Но он, может, и не заинтересуется.

– Хорошо бы! – Ее большие глаза моргнули. – Еще есть надежда. Может, папе все это надоест и он разрешит нам пожениться. Он ведь говорит, что любит меня.

– Он любит в тебе только способность народить пурпурных детей, – проворчал Северус. – Как будто ты и не дочь ему вовсе.

Они заспорили прямо на моих глазах. Я почувствовал себя неловко. Имогена заявила, что ее отец – хороший человек, но «обстоятельства вынуждают его» отдать дочь тому, кто предложит больше. Северус же стоял за решительные действия и туманно намекнул на «крайние меры» – наверное, имея в виду побег.

– Только без глупостей, – предостерег я. – Бегство всегда заканчивается неудачей, и однажды вас посадят на ночной поезд.

– Разве Манселл не утверждал, что надо всегда выбирать меньшее из двух зол? – возразила Имогена. – Потом, говорят, Смарагд – такой большой город, что пара может найти работу и никто не станет задавать вопросов.

– И правда, – согласился Северус. – Можно скрыться в большом городе.

Это не убедило меня.

– Вы не уедете дальше Кобальта.

– Мы подделаем свои цвета. Даже желтые не станут задавать вопросов фиолетовым.

План был безумен – и оба они знали это. Сбежавших влюбленных просто находили и возвращали назад, но подделка цвета каралась десятитысячным штрафом. Дальше – перезагрузка. А при перезагрузке пары всегда разбивали. Значит, Северус с Имогеной впали в крайнее отчаяние. Вот почему он хотел купить мой билет на предъявителя.

– Вам никуда не попасть без билетов.

– У нас есть один, – сказал Северус. – Второй… в стадии переговоров.

– Кортленд предлагает прийти к нему на склад шерсти, и тогда он отдаст мне билет, – объяснила Имогена. – Все здорово, но вот только я получу билет, когда заплачу все сполна.

– Он совсем не собирается отдавать билет.

– Мы знаем.

– Ах чтоб вас!..

– Что?

Я сказал, что ничего такого. На самом же деле все было серьезно. Теперь, увидев эту парочку, я уже не мог свести Берти Мадженту с Фанданго – и, следовательно, получить комиссию в сто пятьдесят баллов. Годовое жалованье рабочего – за какую-то жалкую телеграмму! Такого легкого заработка у меня никогда еще не было.

– Вот что, – сказал я, – цветчик, мой родственник, постоянно ездит в Смарагд. Давайте я кое-что разузнаю и потом расскажу вам. Только без глупостей. И не соглашайтесь на предложение Кортленда.

Оба уставились на меня.

– Почему ты делаешь это?

– Наверное, я хочу для вас того, чего не получу сам. А сейчас извините – я должен заняться полезной работой.