Текст книги "Цветок в пустыне"
![](/books_files/covers/thumbs_240/cvetok-v-pustyne-13565.jpg)
Автор книги: Джон Голсуорси
Жанр: Классическая проза, Классика
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц)
XV
Когда утром, после ночного разговора с отцом, Динни открыла глаза, она сперва никак не могла понять, что её тревожит, а поняв, так и осталась сидеть в постели, охваченная ужасом. Что, если Уилфрид решит бежать – обратно на Восток или ещё подальше?
"Я не могу ждать до четверга, – подумала она. – Нужно ехать. Если бы только у меня были деньги на случай…" Девушка вытащила свои безделушки и сгребла их в кучу. Два джентльмена с Саут-Молтон-стрит! В деле с изумрудной подвеской Джин они вели себя вполне достойно. Динни отобрала всё, что можно было заложить, и сделала из этого небольшой пакетик, не тронув лишь тех украшений, которые носила обычно. Ничего подлинно ценного у неё не было, и Динни не сомневалась, что при самом благожелательном к себе отношении не получит больше сотни фунтов.
За завтраком все держались так, словно ничего не произошло. Значит, всем известно самое худшее!
"Разыгрывают из себя ангелов!" – рассердилась Динни.
Когда отец объявил, что едет в город, девушка попросила захватить и её.
Генерал посмотрел на дочь. Так могла бы взглянуть обезьяна, недоумевая, вправе ли человек отрицать своё родство с ней. Динни удивилась, почему она раньше не замечала, какой печалью умеют светиться тёмные глаза её отца.
– Прекрасно, – согласился он.
– Хотите, я поведу машину? – предложила Джин.
– Принято с благодарностью, – ответила Динни.
Никто ни словом не коснулся, темы, занимавшей мысли всей семьи.
Динни сидела рядом с отцом в открытой машине. Весна в этом году несколько запоздала, но теперь май был в разгаре, всё цвело, и благоухание заглушало вонь бензина. В небе висели серые, набухшие дождём тучи. Черрелы, минуя Чилтернские холмы, ехали через Хэмпден, Грейт Миссенден, Челфонт и Чорли Вуд – местность настолько типично английскую, что, если привезти сюда спящего и неожиданно разбудить, он сразу понял бы: это Англия, а не другая страна. Обычно такие поездки никогда не оставляли Динни равнодушной. Однако сегодня ни весенняя зелень, ни радостный май, ни цветущие яблони, ни крутые повороты, ни старые деревушки не могли отвлечь внимание девушки от человека, бесстрастно сидевшего рядом с ней. Она инстинктивно чувствовала, что отец намерен увидеться с Уилфридом, а раз так – она тоже должна повидать его. Генерал говорил об Индии. Когда раскрывала рот Динни, она говорила о птицах. А Джин яростно гнала машину, ни разу не обернувшись назад. Только когда автомобиль выехал на Финчли-род, генерал спросил:
– Куда тебя отвезти, Динни?
– На Маунт-стрит.
– Значит, останешься там?
– Да, до пятницы.
– Мы забросим тебя, а потом я съезжу к себе в клуб. Отвезёте меня вечером домой, Джин?
Джин, не оборачиваясь, наклонила голову, и машина проскользнула между двумя ярко-красными автобусами, водители которых одновременно употребили одно и то же выразительное словечко.
В голове Динни шло бурное брожение. Решится ли она позвонить Стэку, чтобы тот протелефонировал ей, когда явится её отец? Если да, можно будет рассчитать с точностью до минуты, когда ей прийти к Уилфриду. Динни относилась к тем, кто умеет сразу находить общий язык с прислугой. Не успевала она проглотить картофелину, которую ей клал в тарелку лакей, как тот уже чувствовал, что девушка бессознательно признает его человеком. Она никогда не забывала прибавить «благодарю» и редко уходила, не сказав слугам двух-трёх слов, свидетельствовавших о её интересе к ближнему. Динни встречалась со Стэком всего три раза, но твёрдо знала, что для него она – человек, хотя и не родилась в Барнстепле. Она вызвала в памяти его облик: уже немолодое аскетическое лицо, чёрные волосы, крупный нос, выразительные глаза и губы, искривлённые иронической, но в то же время благожелательной улыбкой. Он держался прямо, двигался быстро. Она представляла себе, как он смотрит на неё с таким выражением, словно размышляет: "Смогу ли я поладить с ней, раз уж гак случилось? Смогу". Она догадывалась, что он безгранично предан Уилфриду. Динни решила рискнуть. Когда её высадили на Маунтстрит и машина уехала, девушка подумала: "Хорошо мне, – я никогда не буду отцом!"
– Можно позвонить, Блор?
– Разумеется, мисс.
Динни назвала номер Уилфрида.
– Это Стэк? Говорит мисс Черрел… Не окажете ли мне маленькую услугу? Мой отец зайдёт сегодня к мистеру Дезерту. Да, генерал сэр Конуэй Черрел. Не знаю, в котором часу, но хочу сама явиться в то же время… Вы позвоните мне сюда, как только он придёт? Буду ждать – Очень, очень признательна… Мистер Дезерт здоров?.. Не говорите, пожалуйста, что я приду… Да, да, ни ему, ни моему отцу. Ещё раз благодарю!
"Всё в порядке, – подумала она. – Если, конечно, я правильно поняла отца. Там напротив есть картинная галерея. Я увижу в окно, когда он выйдет".
До завтрака, за который она села вдвоём с тёткой, звонка не последовало.
– Твой дядя ездил к Джеку Масхему, – объявила леди Монт в середине завтрака. – В Ройстон. И привёз обратно второго, ну, этого, похожего на мартышку. Они будут молчать, но Майкл говорит, что не надо, Динни.
– Чего не надо, тётя Эм?
– Публиковать поэму.
– Да, но он всё-таки её опубликует.
– Зачем? Так хороша?
– Лучше всего, что он написал.
– Совершенно лишнее.
– Уилфрид не стыдится себя, тётя Эм.
– Как это неприятно для тебя! Я думаю, гражданский брак тебя не устроит?
– Я сама предложила ему это, милая тётя.
– Поражаюсь тебе, Динни!
– Он не согласился.
– Слава богу! Не хочу, чтобы ты попала в газеты.
– Я не больше, тётя.
– Флёр попала в газеты за клевету.
– Помню.
– Как называется та штука, которая летит обратно и бьёт тебя, если промахнёшься?
– Бумеранг.
– Я же знала, что это австралийское. Почему у австралийцев такой выговор?
– Право, не знаю, тётя.
– И там ещё кенгуру. Блор, налейте мисс Динни.
– Благодарю, тётя Эм. Я больше не хочу. Можно мне спуститься вниз?
– Спустимся вместе.
Леди Монт встала и, склонив голову набок, посмотрела на племянницу:
– Дышать поглубже и есть морковь для охлаждения крови. Что такое
Гольфштрем? Откуда он взялся?
– Из Мексики, тётя.
– Я читала, там водятся угри. Ты уходишь?
– Я жду телефонного звонка.
– Когда телефонистки говорят: "Выз-з-зываю", – у меня начинают ныть зубы. А они славные девушки, я уверена. Кофе?
– Да, пожалуйста!
– Действует. От него становишься сбитым, как пудинг.
"Тётя Эм всегда видит больше, чем мы предполагаем", – подумала
Динни.
– В деревне влюбляться хуже, – продолжала леди Монт. – Там кукушки. Кто-то говорил, что в Америке их нет. Может быть, там не влюбляются. Твой дядя, наверно, знает. Он привёз оттуда историю про какого-то папашу из Нупорта. Но это было давным-давно. Я вижу человека насквозь, – сделала непостижимый вывод леди Монт. – Куда поехал твой отец?
– В свой клуб.
– Ты сказала ему, Динни?
– Да.
– Ты же его любимица.
– Нет, не я, а Клер,
– Вздор!
– Ваш роман протекал гладко, тётя Эм?
– У меня была хорошая фигура, – ответила тётка. – Может быть, чуть пышноватая, но в то время так полагалось. Лоренс был у меня первым.
– Серьёзно?
– Если не считать мальчиков из хора, нашего грума и двух-трёх офицеров. Там был ещё один капитан с чёрными усиками. Но когда тебе четырнадцать, это не имеет значения.
– Ваш роман протекал, наверно, вполне пристойно?
– Нет, твой дядя был очень страстный. Девяносто первый год. Тридцать лет не было дождя.
– Такого сильного?
– Нет, вообще никакого. Я только забыла, где. Телефон!
Динни подбежала к аппарату на секунду раньше дворецкого:
– Это меня, Блор. Благодарю.
Она схватила трубку дрожащей рукой:
– Да?.. Понятно… Благодарю, Стэк… Очень, очень признательна…
Блор, не вызовете ли такси?
Динни примчалась на такси в галерею, расположенную напротив дома
Дезерта, купила каталог, поднялась наверх и встала у окна. Здесь, под предлогом детального изучения экспоната N 35, который именовался "Ритм", хотя, как показалось девушке, на то не было никаких оснований, она впилась глазами в подъезд на противоположной стороне улицы. После телефонного звонка прошло всего семь минут. Отец ещё не мог уйти. Однако вскоре она увидела, как он появился в дверях и вышел на улицу. Динни проводила его взглядом. Голова генерала была опущена, он несколько раз покачал ею. Лица не было видно, но девушка представляла себе, какое на нём сейчас выражение.
"Кусает усики, – подумала она. – Бедный, бедный!"
Как только генерал завернул за угол, Динни скатилась вниз по лестнице, перебежала улицу и взлетела на второй этаж. Остановилась у квартиры Уилфрида, протянула руку к звонку и помедлила. Затем позвонила.
– Я опоздала, Стэк?
– Генерал только что вышел, мисс.
– Вот как? Можно видеть мистера Дезерта? Не докладывайте.
– Слушаюсь, мисс, – ответил Стэк.
Приходилось ли ей когда-нибудь смотреть в столь же проницательные глаза?
Динни глубоко вздохнула и открыла дверь. Уилфрид стоял у камина, опираясь на него руками и опустив на них голову. Девушка подкралась к нему и замерла, ожидая, пока он ощутит её присутствие.
Внезапно он поднял голову и заметил её.
– Дорогой мой, прости, что мешаю, – извинилась Динни.
Подняв голову так, что шея обнажилась, и полураскрыв губы, она следила за внутренней борьбой, отражавшейся на его лице.
Уилфрид не выдержал и поцеловал её.
– Динни, твой отец…
– Знаю, я видела, как он выходил. "Мистер Дезерт, я полагаю? Моя дочь уведомила меня о помолвке и о вашем… э-э… положении. Я явился в этой… э-э… связи. Представляете ли вы себе, что произойдёт, когда ваше э-э… поведение на Востоке получит… э-э… огласку? Моя дочь совершеннолетняя, она вправе поступать, как ей заблагорассудится, но все мы горячо любим её, и, я надеюсь, вы согласитесь, что в предвидении таких… э-э… неприятностей вам не подобает… э-э… претендовать сейчас на её руку".
– Слово в слово.
– Что ты ответил?
– Что подумаю. Он совершенно прав.
– Он совершенно неправ. Я уже говорила тебе: "Любовь, – которая боится препятствий, – не любовь". Майкл считает, что ты не должен публиковать "Барса".
– Нет, должен. Мне нужно отвести душу. Когда тебя нет и я остаюсь один, я прямо схожу с ума.
– Знаю! Но, родной мой, те двое будут молчать. Может быть, это и не всплывёт? То, о чём долго не вспоминают, часто совсем забывается. Зачем лезть на рожон?
– Дело не в огласке. Во мне самом живёт проклятый страх, – я боюсь, не струсил ли я. Пусть всё будет известно. Тогда, трус я или не трус, я смогу высоко держать голову. Неужели ты не понимаешь, Динни?
Она понимала. Достаточно взглянуть на его лицо. "Мой долг – чувствовать так же, как чувствует он, что бы я при этом ни думала, – размышляла девушка. – Только таким путём я могу помочь ему и удержать его".
– Я все прекрасно понимаю. Майкл не прав. Мы выдержим эту свистопляску, и наши головы будут "в крови, но подняты высоко". Что бы ни случилось, душу свою мы в жертву не принесём.
И, вызвав у Дезерта улыбку, Динни села сама и усадила его рядом. Затем, после долгого молчания, открыла глаза и посмотрела на него долгим взглядом, как это умеют делать все женщины.
– Уилфрид, завтра четверг. Ты не будешь возражать, если мы по дороге домой заедем к дяде Эдриену? Он на нашей стороне. А что касается помолвки, то её можно и отрицать, а на деле всё останется как было. До свиданья, любовь моя.
Внизу, в подъезде, когда Динни открывала входную дверь, её окликнул Стэк:
– Прошу прощенья, мисс.
– Да. В чём дело?
– Я давно живу у мистера Дезерта и много о нём думал. Если не ошибаюсь, вы помолвлены с ним, мисс?
– И да, и нет, Стэк. Но я всё же надеюсь выйти за него.
– Понятно, мисс. И, с вашего позволения, очень хорошо сделаете. Мистер Дезерт – джентльмен стремительный, и я полагал, что, если бы мы с вами были, как говорится, заодно, это пошло бы ему на пользу.
– Совершенно согласна. Поэтому я позвонила вам утром.
– Я видел много разных молодых леди, но вы первая, мисс, на ком я желал бы ему жениться. Вот я и взял на себя смелость.
Динни протянула ему руку:
– Я ужасно рада. Это как раз то, чего я хотела, потому что дела плохи и, боюсь, будут ещё хуже.
Стэк вытер руку о штаны, принял руку девушки, и они обменялись горячим рукопожатием.
– Я чувствую, что он что-то задумал, – сказал слуга. – Конечно, не мне судить, но ему не впервой принимать внезапные решения. Вы бы дали мне номера ваших телефонов, – может, я и пригожусь вам обоим.
Динни записала номера.
– Это городской – моего дяди Лоренса Монта, Маунт-стрит; это иногородний – нашего дома в Кондафорде, Оксфордшир. Вы меня обязательно найдёте по одному из них. Бесконечно вам признательна. У меня камень с души свалился.
– И у меня, мисс. Мистер Дезерт может на меня положиться. Я ему хочу только добра. Мистер Дезерт не с каждым уживается, но, по мне, он хорош.
– И по мне, Стэк.
– Не люблю отпускать комплименты, мисс, но, с вашего позволения, скажу, что он счастливчик.
Динни улыбнулась:
– Нет, это я счастливица. До свидания, и ещё раз благодарю.
Обратно с Корк-стрит она не шла, а, так сказать, летела. У неё нашёлся союзник в самом логове льва, соглядатай в дружественном лагере, изменник-доброжелатель! Так, изобретая немыслимые катахрезы, она торопилась обратно к тётке: отец непременно зайдёт туда до возвращения в Кондафорд.
В холле дома Монтов она заметила его старый котелок, который невозможно было спутать с другим, и предусмотрительно сняла шляпу, прежде чем подняться в гостиную. Генерал разговаривал с сестрой, и, когда Динни вошла, оба смолкли. Теперь все замолкали, когда она входила! Спокойно и открыто взглянув на родных, девушка села.
Глаза генерала встретились с её глазами.
– Я был у мистера Дезерта, Динни.
– Знаю, дорогой. Он думает. В любом случае мы подождём, пока все не станет известно.
Генерал неловко поднялся.
– И, если тебе от этого станет легче, формально мы не помолвлены.
Генерал слегка поклонился, и Динни повернулась к тётке, которая обмахивала раскрасневшееся лицо куском фиолетовой промокательной бумаги.
Наступило молчание. Затем генерал спросил:
– Когда ты едешь в Липпингхолл, Эм?
– На будущей неделе, – ответила леди Монт. – А может быть, через две? Лоренс знает. Я показываю двух садовников на цветочной выставке в Челси. Босуэла и Джонсона, Динни.
– Как! Они все ещё держатся за вас?
– Крепче, чем раньше. Кон, вам нужно завести у себя анемии… Нет, не то слово. Ну, знаешь, такие яркие.
– Анемоны, тётя.
– Очаровательные цветы. Для них нужна глина.
– В Кондафорде нет глины, – возразил генерал. – Тебе, Эм, следовало бы это знать.
– В этом году азалии у нас – просто мечта, тётя Эм.
Леди Монт положила промокашку:
– Я говорила твоему отцу, Динни, чтобы тебя оставили в покое.
Динни, искоса наблюдавшая за мрачным лицом генерала, обошла скользкую тему:
– Тётя, знаете вы магазинчик на Бонд-стрит, где продают фигурки животных? Я купила там чудесную лисичку с лисенятами, чтобы папа перестал ненавидеть этих зверьков.
– Ах, охота! – вздохнула леди Монт. – Они такие трогательные, когда высовываются из норы!
– Даже папа не любит раскапывать их жилье и брать их прямо в земле. Правда, папа?
– Н-нет, не люблю, – ответил генерал.
– Они кусают детей до крови, – объявила леди Монт. – Я помню, как у тебя шла кровь. Кон.
– Грязный и бесцельный способ. В наше время к нему прибегают только охотники старой школы, приверженцы арапника.
– Кон выглядел тогда отвратительно, Динни.
– У тебя не хватает выдержки для такого способа, папа. Тут нужны курносые, рыжие, веснушчатые мальчишки, способные убивать ради того, чтобы убивать.
Генерал поднялся:
– Мне пора обратно в клуб. Джин заедет туда за мной. Когда мы увидим тебя, Динни? Твоя мать…
Он оборвал фразу.
– Тётя Эм оставляет меня у себя до субботы.
Генерал кивнул. Он принял поцелуи сестры и дочери с таким видом, как будто хотел сказать: "Да, но…"
Динни посмотрела ему вслед из окна, и сердце у неё сжалось.
– Твой отец! – раздался за спиной голос тётки. – Все это очень тягостно, Динни.
– Я считаю, что с папиной стороны крайне любезно не напоминать о своих правах на меня.
– Кон – чудный, – согласилась леди Мон. – Он сказал, что молодой человек был очень почтителен. Кто это ворчал: "Гр-гр"?
– Старый еврей в "Дэвиде Копперфилде".
– Вот, вот. Я чувствую себя точно так же.
Динни оторвалась от окна:
– Тётя! А я чувствую, что стала совсем другой, чем две недели назад. Тогда у меня не было никаких желаний; сейчас я – одно сплошное желание, и мне совершенно безразлично, пристойно я себя веду или нет. И не уверяйте, что это пройдёт.
Леди Монт потрепала племянницу по руке.
– "Почитай отца своего и матерь свою", – напомнила она. – Но ведь есть ещё: "Оставь все и следуй за мной". Никогда не – знаешь, какой заповедью руководствоваться.
– Нет, я знаю, – сказала Динни. – Как вы думаете, на что я сейчас надеюсь? На то, что завтра всё раскроется. Если это произойдёт, мы можем немедленно пожениться.
– Выпьем чаю, Динни. Блор, чаю! Индийского и покрепче.
XVI
На другой день Динни привела своего возлюбленного к дверям музея, где служил Эдриен, и там рассталась с ним. Оглянувшись, она увидела, что Уилфрид, высокий, перехваченный в талии поясом, снял шляпу и дрожит. Но он улыбнулся девушке, и его взгляд согрел её даже на расстоянии.
Эдриен, предупреждённый заблаговременно, принял молодого человека с "нездоровым", как он сформулировал про себя, любопытством и тут же мысленно сопоставил его с Динни. Удивительно несхожая между собой пара! Однако его чутье, обострённое, вероятно, длительным изучением скелетов, сразу же подсказало ему, что сточки зрения физической племянница выбрала правильно. Этот человек имел право стоять рядом с ней. Его мужественная грация и мускулистая элегантность была под стать её стильной хрупкости. А смуглое усталое и напоенное горечью лицо озарялось такими глазами, заглянув в которые даже Эдриен, воспитанник закрытой школы, не выносивший кинозвёзд мужского рода, признал, что они обладают притягательной силой для представительниц слабого пола. Разговор зашёл о костях, и это растопило первый лёд; когда же началась дискуссия о принадлежности к хеттской расе одного не слишком хорошо сохранившегося скелета, отношения стали почти сердечными. Люди и страны, с которыми они оба познакомились в несколько необычных условиях, явились следующим стимулом для упрочения взаимной симпатии. Но лишь взявшись за шляпу, Уилфрид наконец неожиданно спросил:
– Мистер Черрел, а как поступили бы вы? Эдриен поднял голову и молча окинул собеседника взглядом прищуренных глаз.
– Я плохой советчик, но за Динни стоит держаться.
– Да.
Эдриен наклонился и запер дверь кабинета:
– Сегодня утром, принимая ванну, я наблюдал за одиноким муравьём, который пытался отыскать дорогу и разобраться, куда он попал. Со стыдом признаюсь, что стряхнул на него пепел из трубки, – мне захотелось выяснить, что он будет делать. Провидение тоже постоянно осыпает нас пеплом и смотрит, каков результат. Я обдумал много вариантов и пришёл к такому выводу: если вы по-настоящему любите Динни…
Уилфрид судорожно передёрнулся, но всё кончилось тем, что пальцы его стиснули шляпу.
– …а я вижу, что это так, и знаю, что она всей душой с вами, то крепитесь и вместе с ней пробивайте себе путь сквозь пепел. Она охотнее сядет с вами в телегу, чем в пульман с любым из нас. Я уверен, – продолжал Эдриен, и лицо его засветилось искренностью, – что она из тех, о ком в Писании позабыли сказать: "И будут двое дух един".
Лицо молодого человека дрогнуло.
"Настоящий!" – решил Эдриен.
– Словом, думайте прежде всего о ней, но только не в таком плане: "Я люблю тебя, поэтому ничто не заставит меня жениться на тебе. Сделайте то, чего она хочет, если она, конечно, этого хочет. Ей здравого смысла не занимать. И, честно говоря, я не сомневаюсь, что никому из вас не придётся раскаиваться.
Дезерт шагнул к нему, и Эдриен увидел, что он глубоко тронут. Но молодой человек справился с наплывом чувств, не выдав его ничем, кроме судорожной улыбки, махнул рукой, повернулся и вышел.
Эдриен неторопливо задвинул ящики и запер дверцы шкафов, где хранились кости. "Да, у него самое своеобычное и в каком-то смысле самое красивое из всех лиц, виденных мною, – думал он. – Оно – глубокое озеро: дух шествует по его водам и порой чуть не тонет. Я, может быть, дал ему преступный совет. Хотелось бы знать, так ли это, ибо мне почему-то кажется, что он его примет".
Несколько минут Эдриен сидел молча, с язвительной усмешкой на губах. Доктринёры, экстремисты! Этот араб, приставивший пистолет к виску молодого Дезерта, олицетворял собой наихудшее свойство человеческой натуры. Идеи и кредо! Что они такое, как не полуправда, полезная лишь постольку, поскольку она помогает соблюдать равновесие в жизни? Географический журнал соскользнул с колен Эдриена.
Возвращаясь в Блумсбери, он задержался в сквере на площади перед домом, чтобы подставить лицо солнцу и послушать пение чёрного дрозда. Он обладал всем, чего желал от жизни: любимой женщиной: крепким здоровьем; приличным жалованьем – семьсот фунтов в год и надеждами на пенсию; двумя очаровательными детьми, притом неродными, так что его не терзали присущие родителям страхи. У него была увлекательная работа, он любил природу и мог прожить ещё лет тридцать. "Если бы сейчас мне приставили к виску пистолет и потребовали: "Эдриен Черрел, отрекись от христианской веры, или тебе размозжат башку!" – крикнул бы я, как Клайв в Индии: "Стреляйте и будьте прокляты"?" – задавал он себе вопрос и не мог на него ответить. Дрозд пел, молодая листва трепетала в воздухе, солнце грело Эдриену щеку, и в тиши этого когда-то фешенебельного сада жизнь казалась особенно желанной…
Динни, оставив мужчин на пороге знакомства, постояла в раздумье и двинулась на север, к приходу святого Августина в Лугах. Девушка инстинктивно стремилась прежде всего сломить сопротивление побочных родственников, чтобы обойти с тыла позиции прямых. Поэтому к центру практического приложения христианских догматов она приближалась с какой-то опасливой бодростью.
Тётя Мэй поила чаем двух молодых универсантов перед уходом их в клуб, где они заведовали кеглями, шашками, шахматами и пинг-понгом.
– Тебе нужен Хилери, Динни? Он собирался заседать сегодня в двух комитетах, но заседания могут и сорваться, потому что он чуть ли не единственный член обоих.
– Я полагаю, дядя в курсе моих дел? Миссис Хилери кивнула. На ней было пёстренькое платьице, и выглядела она очень молодо.
– Вы не расскажете мне, какое мнение сложилось у дяди?
– Я предпочла бы, чтобы он сделал это сам, Динни. Никто из нас не помнит мистера Дезерта как следует.
– Люди, которые его как следует не знают, не могут верно судить о нём. Но ведь ни вы, ни дядя не обращаете внимания на то, что говорят посторонние.
Динни произнесла эту фразу с простодушным видом, который ни в коей мере не обманул миссис Хилери, имевшую опыт работы в женских учреждениях.
– Как тебе известно, Динни, мы с Хилери оба не слишком ортодоксальны, но глубоко верим в то, чему учит христианство, и не надо притворяться, будто ты об этом не знаешь.
"Стоит ли эта вера больше, чем доброта, отвага, самопожертвование, и обязательно ли нужно быть христианином, чтобы ею обладать?" – мелькнуло в голове у Динни.
– Я воздержусь обсуждать твою помолвку. Боюсь сказать что-нибудь такое, что противоречит точке зрения Хилери.
– Тётя, какая вы примерная жена! Миссис Хилери улыбнулась, и Динни поняла, что ничего не сумеет вытянуть из неё.
Она посидела ещё, разговаривая о посторонних вещах, и наконец дождалась Хилери. Он был бледен и казался озабоченным. Тётя Мэй подала ему чай, провела рукой по его лбу и вышла.
Хилери вылил чашку и набил в трубку щепоть табаку, придавив его сверху бумажным кружком.
– Зачем только существуют муниципалитеты? Почему просто не собрать вместе трёх врачей, трёх архитекторов, трёх инженеров, прибавив к ним счётную машину и человека, который будет работать на ней и держать остальных в руках?
– У вас неприятности, дядя?
– Да. Очищать дома от жильцов, когда кредит в банке исчерпан, – достаточно сложно и без муниципального бюрократизма.
Глядя на его усталое, но улыбающееся лицо, Динни подумала: "Я просто не имею права лезть к нему со своими мелкими делами!"
– Не выкроите ли вы часок во вторник, чтобы посмотреть с тётей Мэй цветочную выставку в Челси? Вряд ли, да?
– Боже правый! – воскликнул Хилери, втыкая зажжённую спичку в центр бумажного кружка. – С каким наслаждением я постоял бы в павильоне, вдыхая запах азалий!
– Мы собирались пойти к часу, чтобы не угодить в самую давку. Тётя
Эм может прислать за вами машину.
– Обещать не могу, поэтому не присылайте. Если в час не увидите нас у главного входа, значит, такова воля провидения. Ну, что слышно у тебя? Эдриен мне рассказал.
– Не хочу надоедать вам, дядя.
Голубые проницательные глаза Хилери почти закрылись. Он выпустил облако дыма.
– То, что касается тебя, дорогая, не может мне надоесть. Словом, если не тяжело, – рассказывай. Ты считаешь, что должна выйти за него, так?
– Да, должна.
Хилери вздохнул.
– В таком случае остаётся с этим примириться. Но люди любят мучить себе подобных. Боюсь, что он получит, как говорится, плохую прессу.
– Я в этом уверена.
– Я смутно припоминаю его – высокий, надменный молодой человек в светло-коричневом жилете. Отделался он от своей надменности?
Динни улыбнулась:
– Сейчас он раскрылся для меня скорее с другой стороны.
– Надеюсь, он свободен от того, что называется всепожирающими страстями? – спросил Хилери.
– Насколько я могла заметить, да.
– Я хочу сказать, что, когда человек добился своего, в нём с особой силой проявляется порочность нашей натуры. Ты меня понимаешь?
– Да. Но я думаю, что в нашем случае речь идёт о "союзе душ".
– Тогда желаю счастья, дорогая! Только смотри, не раскаивайся, когда вас начнут побивать камнями. Ты идёшь на это сознательно и будешь не вправе жаловаться. Плохо, когда тебе наступают на ноги, но видеть, как топчут того, кого любишь, – ещё хуже. Поэтому с самого начала держи себя в руках, и чем дальше, тем крепче, не то ему станет совсем тошно. Я ведь помню, Динни, что бывают вещи, от которых и ты приходишь в бешенство.
– Постараюсь не приходить. Когда сборник Уилфрида появится, прочтите поэму «Барс» и вы поймёте его душевное состояние во время того случая.
– Как! Он оправдывается? Это ошибка, – отрезал Хилери.
– Майкл говорит то же самое. Прав он или нет – не знаю. Думаю, что в конечном итоге – нет. Так или иначе книжка выйдет.
– А тогда начнётся собачья свалка и будет уже бесполезно твердить "подставь другую щёку" или не "снисходи до ответа". Печатать поэму значит лезть на рожон. Вот всё, что можно сказать.
– Тут я бессильна, дядя.
– Понимаю, Динни. Я прихожу в уныние именно тогда, когда вспоминаю, сколько на свете такого, в чём мы бессильны. А как с Кондафордом? Тебе же придётся от него оторваться.
– Люди не меняются только в романах, да и там они либо меняются в конце, либо умирают, чтобы героиня могла быть счастлива. Дядя, вы замолвите за нас словечко отцу, если его увидите?
– Нет, Динни. Старший брат никогда не забывает, насколько он превосходил тебя, когда он был уже большим, а ты ещё нет.
Динни встала:
– Ну что ж, дядя, благодарю за то, что вы не верите в бесповоротное осуждение грешника, а ещё больше за то, что не высказываете этого вслух. Я все запомнила. Во вторник, в час, у главного входа; и не забудьте предварительно закусить, – обход выставки утомительное занятие.
Динни ушла. Хилери вторично набил трубку.
"И ещё больше за то, что вы не высказываете этого вслух!" – мысленно повторил он. – Девица умеет съязвить. Интересно, часто ли я говорю не то, что думаю, при исполнении своих профессиональных обязанностей?"
И, увидав в дверях жену, громко добавил:
– Мэй, считаешь ты, что я обманщик в силу своей профессии?
– Да, считаю. А как же иначе, мой дорогой?
– Ты хочешь сказать, что формы деятельности священника слишком узки и не могут охватить все разнообразие человеческих типов? А чьи могут? Хочешь пойти во вторник на выставку цветов в Челси?
"Динни могла бы пригласить меня сама", – подумала миссис Хилери и весёлым тоном ответила:
– Очень.
– Постарайся устроить все так, чтобы мы поспели туда к часу.
– Ты говорил с ней о её деле?
– Да.
– Она непоколебима?
– Предельно.
Миссис Хилери вздохнула.
– Ужасно её жаль. Разве человек выдержит такое?
– Двадцать лет назад я сказал бы: "Нет!" Теперь не знаю. Как ни странно, бояться им нужно отнюдь, не истинно религиозных людей.
– Почему?
– Потому что те их не тронут. Армия, имперский аппарат, англичане в колониях – вот с кем они придут в столкновение. И первый очаг враждебности – её собственная семья.
– Сделанного не воротишь, так что убиваться не стоит. Давай-ка напишем новое воззвание. Сейчас, к счастью, ожидается спад в торговле. Люди с деньгами ухватятся за нашу идею.
– Как хочется, чтобы в трудное время люди не стали прижимистее! Если станут, безработных будет ещё больше.
Хилери достал блокнот и застрочил. Жена заглянула в него через плечо мужа и прочла:
"Всем, кого это касается!
А разве найдётся человек, которого не касался бы факт существования рядом с ним тысяч людей, от рождения до смерти лишённых элементарных жизненных удобств, не знающих, что такое подлинная чистота, подлинное здоровье, подлинно свежий воздух, подлинно доброкачественная пища?"
– Хватит и одного "подлинно", милый.
Правообладателям!
Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.