Текст книги "Чужие сны и другие истории (сборник)"
![](/books_files/covers/thumbs_240/chuzhie-sny-i-drugie-istorii-sbornik-64485.jpg)
Автор книги: Джон Ирвинг
Жанр: Современная зарубежная литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 7 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
В Писательской мастерской я проучился с шестьдесят пятого года по шестьдесят седьмой. Там я подружился с поэтом Вэнсом Бурджсйли, но он не был моим основным преподавателем. Я пробовал наладить сотрудничество с Нельсоном Олгреном. В его лице я впервые столкнулся с критиком неконструктивного свойства (безымянный «преподаватель Си-с-минусом» из моих несчастливых питсбургских дней не в счет). Меня притягивало грубоватое обаяние Олгрена, но его самого весьма мало интересовали и моя персона, и мое творчество. Будучи «слишком большим выдумщиком», я не отвечал его литературным вкусам (он мне так и сказал). И хуже того (я подозреваю, что хуже): я не жил в большом городе и не прошел жестокую уличную школу. Да, я вырос в сонном городке и учился в частной школе. Хорошо еще, Олгрен не знал, что в Эксетер я попал как «преподавательский сынок». По его мнению, лучшим наставником для молодого писателя является реальная жизнь, под которой, думаю, он подразумевал городскую жизнь. Мою жизнь он считал недостаточно «реальной». Олгрену очень не нравилось, что я – борец, а не боксер. По его мнению, боксеры обладали преимуществом перед борцами. Все это он высказывал вполне учтиво, с добродушным юмором, однако за вежливыми словами и шутками я ощущал презрение к себе. К тому же я не играл в покер, что лишний раз убеждало Олгрена в моей недостаточной храбрости.
Мой друг, поэт Дональд Джастис (о нем отзывались как о прекрасном игроке в покер), как-то поведал мне, что мистер Олгрен переехал в Айова-Сити из Чикаго, рассчитывая, что в городе полно деревенских простаков, не умеющих играть в покер. Жизнь доказала ему обратное: проигранные Олгреном деньги составили кругленькую сумму. Он и меня принял за деревенского простака (фактически я таковым и был), но серьезных ран мне не нанес. Если быть совсем честным, литературное творчество временами и должно приносить пишущему неприятный опыт. Я ценю честность Олгрена, а его язвительность не уменьшила моей симпатии к нему.
Потом мы с ним долго не виделись. Последняя наша краткая встреча (это случилось почти накануне его смерти) состоялась у меня дома. Олгрен приезжал в Саг-Харбор, и Курт Воннегут привез его ко мне в Сагапонак. Во мне вспыхнула былая симпатия к Олгрену, а он взялся за свои прежние издевки. Олгрен утверждал, что совсем не помнит меня по Айове. Я не выдержал и напомнил ему о наших разговорах. Поскольку они были редкими и продолжались недолго, я вполне допускаю, что Олгрен действительно меня не помнил. Когда мы прощались, он сделал вид, будто спутал меня с Клиффордом Ирвингом – автором нашумевшей псевдобиографии миллиардера Говарда Хьюза. Олгрен заявил, что фальшивка умело сработана и ему понравилась. Воннегут попытался втолковать ему, что я – совсем не тот Ирвинг. Олгрен лишь подмигнул мне: его утонченное издевательство надо мной продолжалось. (Если вы не умеете сносить насмешки и покусывания в малых, а порою и в больших дозах, вы не научитесь писательскому ремеслу, и оно не будет доставлять вам удовольствие.)
К счастью, в Айове были и другие преподаватели. Мне очень хотелось учиться у Хосе Доносо; я восхищался его творчеством и изяществом манер. Он был полной противоположностью Нельсону Олгрену. Но тут случилось непредвиденное: я, словно мальчишка-школьник, воспылал страстью к его жене. После этого конфуза мне было стыдно смотреть ему в глаза, что не способствовало плодотворным контактам между студентом и преподавателем. Таким образом, моим главным учителем и наставником в Писательской мастерской стал Курт Воннегут. (Однажды я за него вступился. Дело было в университетском бассейне. Некий студент, не прочитавший ни одной книги Воннегута – «только заглавия», посмел назвать его «фантастишкой». Недолго думая, я врезал этому наглецу. Кстати, он был боксером. Жаль, мистер Олгрен этого не видел, а то бы убедился, что борьба выше бокса.)
«Учил» ли Курт Воннегут меня писать? Конечно же, нет. Он экономил мне время и подбадривал меня. Он подмечал мои явные удачи в повествовании и характеристике героев. В ранних работах Воннегут указал мне на ряд дурных привычек (в частности, в первом романе, который я тогда писал). Конечно, я бы потом и сам сделал эти открытия, но позже. Возможно, много позже. А время что для молодых, что для уже немолодых писателей одинаково ценно.
Через несколько лет я вернулся в Писательскую мастерскую, но уже в качестве преподавателя (я преподавал там с семьдесят второго по семьдесят пятый год). Среди моих айовских студентов было немало будущих писателей. Назову имена: Рон Хансен, Стивен Райт, Том Кора-гессан Бойл, Сьюзен Тейлор Чехак, Аллан Гурганус, Гейл Харпер, Кент Харуф, Роберт Чибка, Дуглас Ангер. Никого из них я не «учил» писать, но, надеюсь, сберег им немного времени и ободрил на избранном пути. Я делал для них не больше, чем Курт Воннегут делал для меня, однако в моем случае и Курт Воннегут, и Джон Юнт, и Томас Уильямс сделали для меня очень много.
Я говорю о технических ошибках, о длинных описаниях, способных заставить читателя зевать от скуки, о проблемах авторских точек зрения, различных свойствах повествования от первого и третьего лица, затянутых диалогах, убогости и ограниченности употребления настоящего времени, сбивании повествовательного ритма из-за чужеродных вкраплений, вызванных ребячливым и бессмысленным желанием поэкспериментировать… и так далее. Своим студентам я просто говорил: «Здесь у вас написано хорошо» или «А вот этот кусок – так себе». Мои замечания были настолько общими, что большинство талантливых молодых писателей потом и сами увидели бы свои ошибки. Однако это могло потребовать существенной переработки всей рукописи. Еще хуже, когда писатель замечает ошибки в уже опубликованной книге.
Как-то Том Уильямс сказал мне, что многие мои герои имеют мифологические пропорции и статус легендарных личностей. По его словам, они еще ничего не совершили, ничем себя не проявили. (Тот же упрек он мог бы адресовать Габриелю Гарсиа Маркесу, но относительно меня его критика была справедлива и полезна.) А Курт Воннегут однажды спросил меня, что существенно забавного я нахожу в глаголах «реек» и «peer»[23]23
В зависимости от контекста и предлогов, с которыми употребляются эти глаголы, «реек» означает «заглядывать», «выглядывать», «бросать взгляд», а «реег» – «вглядеться», «заглянуть», «посмотреть».
[Закрыть]. (Что «существенно забавного» может быть в глаголах? Но Воннегут имел в виду другое: я переусердствовал с употреблением этих глаголов, перейдя все мыслимые границы.)
В Писательской мастерской вместе со мною училась Гейл Голдвин – будущий лауреат Национальной книжной премии тысяча девятьсот восемьдесят девятого года, а также Джон Кейси. Их тоже «обучал» Курт Воннегут.
Не так давно мы встречались с Джоном Кейси. Он напомнил мне, что Гейл пришла в Писательскую мастерскую, будучи уже сформировавшейся писательницей. Джон рассказал эпизод, произошедший с нею на стоянке возле здания, где мы занимались. К ней начал приставать один из наших любвеобильных и довольно наглых студентов (не стану называть его имени).
– Советую оставить меня в покое, – заявила ему Гейл Голдвин. – Иначе я буду вынуждена ранить вас оружием, которое особенно опасно в небольших городах вроде этого.
Предостережение звучало таинственно и весьма литературно, но «ухажер» был упрям (добавлю, что он не блистал умственными способностями).
– И что же это за оружие, малышка? – ухмыляясь, спросил он. (Во всяком случае, так это звучало в версии Джона Кейси.)
– Сплетня, – ответила Гейл Голдвин.
Одновременно с нами в Писательской мастерской учились Андре Дубьюс (ударение в его фамилии падает на второй слог) и Джеймс Крамли. Помню, Вэнс Бурджсйли устроил у себя на ферме пикник, и там произошло дружественное «сражение на пирогах». Не то в Дубьюса, не то в Крамли запустили куском бостонского сливочного пирога, который живописно застрял в волосатой груди «жертвы». Почему случилось это сражение и кто бросался пирогом – этого моя память не удержала. Могу только поклясться, что это был не я. Скорее всего, Дэвид Плимптон. В Эксетере мы встречались с ним на борцовских матах. Капитан нашей школьной команды, он был на год старше меня. По странной иронии судьбы, мы снова встретились с ним в Айове (до этого Плимптон успел побороться в Йельском университете).
Арену «Карвер-Хоки» – крупный зимний стадион – построили только в тысяча девятьсот восьмидесятом году. А тогда борцовский зал находился на самом верху прежнего университетского крытого стадиона. Тренером был Дейв Мак-Каски. Ко мне он относился дружелюбно, но неизменно критиковал мою физическую форму. С его подопечными я мог бороться на равных, но только в течение трех-четырех минут. Затем мне нужно было сесть на мат, прислониться спиной к стене и передохнуть. Мак-Каски такие «фокусы» не нравились. Если я не в той форме, чтобы полновесных девять минут состязаться с его парнями, незачем вообще выходить на мат. Мне было вполне достаточно поупражняться в захватах, потом я отдыхал и снова упражнялся. Этот мой отдых «спиной к стене» всегда сердил тренера Мак-Каски.
Дэвид Плимптон, находившийся не в лучшей форме, чем я, тоже любил состязаться с ребятами тренера Мак-Каски и тоже выслушивал его замечания. Мы с Плимптоном придерживались иного мнения: мы считали, что предоставляем свои стареющие тела в качестве бесплатного «тренировочного материала», позволяя зеленым мальчишкам отрабатывать на нас мастерство. Но хозяином в зале был все-таки тренер Мак-Каски. Порядки устанавливал он, и я уважал его за это. Никаких передышек, привалившись спиной к стене! Я не спорил, однако мои появления в борцовском зале стали эпизодическими. Я приходил туда, когда хотелось, чтобы меня помучили. Плимптон тоже ходил туда от случая к случаю.
Лучше всего нам с Плимпгоном было бы тренироваться вдвоем, однако мы сильно разнились по весовым категориям. В Йельском университете Плимптон выступал в категории до ста девяноста одного фунта (я в Питсбурге – в категории до ста тридцати фунтов). С тех пор каждый из нас набрал по пятнадцать – двадцать фунтов, и все равно мы не могли бороться в паре: между нами по-прежнему оставалась разница в шестьдесят фунтов.
Через семь лет, когда я вернулся в Айова-Сити, чтобы преподавать в Писательской мастерской, борцовский зал оставался на прежнем месте, зато атмосфера изменилась. Главным тренером стал Гэри Курдельмейер, чемпион Айовы пятьдесят восьмого года. В семьдесят втором у него появился помощник – Дэн Гейбл, чемпион мюнхенской Олимпиады, получивший золотую медаль за победу в весовой категории до ста сорока девяти с половиной фунтов. Среди борцов было много студентов выпускного курса и выпускников. Годы моего преподавания (с семьдесят второго по семьдесят пятый) совпали с лидированием борцов из Айовского университета, что являлось заслугой Дэна Гейбла. (Гэри Курдельмейер оставался главным тренером в семьдесят пятом и семьдесят шестом годах, когда команда дважды завоевывала чемпионский титул. Затем главным стал Гейбл. Под его руководством ребята выиграли чемпионат в семьдесят восьмом. Помощником Гейбла тогда был Дж. Робинсон, ныне – главный тренер команды борцов Миннесотского университета.)
Брэд Смит, Чак Ягла, Дэн Холм, Крис Кэмпбелл – все впоследствии стали национальными чемпионами – тренировались тогда в зале «на верхотуре». Там всегда было людно, однако и Курдельмейер, и Гейбл с неизменным радушием встречали меня, даже если я мог продержаться всего две минуты, а потом приваливался к стене и отдыхал. В статусе преподавателя я выдерживал уже только две минуты.
На нескольких состязаниях мое место на зрительской скамье оказывалось рядом с местом бывшего тренера Дейва Мак-Каски. Наши мнения совпадали. Мы, как и все, восхищались Гейблом. Три победы в национальном масштабе (за всю карьеру тренера в Айовском университете команда Гейбла проиграла лишь один раз). Стараниями Гейбла ни зрительские трибуны, ни борцовский зал никогда не пустовали. Всем хотелось побороться лично с ним – пусть даже в течение двух минут. Как и остальные, я не мог отказать себе в удовольствии испытать волнующее мгновение, за которым неизменно следовало мое поражение. Борясь с Дэном Гейблом, я ни разу не получил ни одного очка. Утешало лишь то, что я оказался в хорошей компании. На Олимпиаде семьдесят второго года в Мюнхене, где Гейбл завоевал золотую медаль, никто из его противников тоже не смог получить ни одного очка.
Победа в олимпийских соревнованиях по вольной борьбе без потери очков равносильна выигрышу в мужском финале Уимблдонского турнира со счетом 6:0 во всех трех сетах, победе в чемпионате по бейсболу «Уорлд сириз» и так далее. Еще удивительнее, что Гейбл из успешного борца превратился в успешного тренера. В тысяча девятьсот девяносто пятом году Айова в четвертый раз за последние пять лет победила в соревнованиях НССА. В том же году они в пятнадцатый раз стали общенациональными чемпионами. Я считаю это абсолютным рекордом для команды любого университета в любых соревнованиях по любому виду спорта. В девяносто пятом году борцы Айовского университета в семи весовых категориях из десяти дошли до полуфинала НССА. Дэн Гейбл, всегда стремящийся к лучшему, был разочарован. Мало того, случился досадный проигрыш в категориях до ста пятидесяти и до ста девяноста фунтов.
Борцовские соревнования и турниры служат «годичными кольцами» моих воспоминаний. Мои студенческие воспоминания о Писательской мастерской часто смешиваются со временем моего преподавания там; я даже путаю своих однокурсников со студентами, которым преподавал. Но я всегда могу вспомнить годы (и не только в Айове) по борцам, с кем состязался. Я быстро вспоминаю, кто тогда был тренером и в каком месте проходили соревнования. Возможно также, моя «забывчивость» является свидетельством практической, деловой атмосферы, царившей в Писательской мастерской. Потому мои студенческие годы так похожи на годы преподавания. И тот и другой период были для меня счастливым временем.
Смерть другаС Доном Хендри-младшим мы вместе учились в Эксетере, но в разных классах и практически не общались. В дальнейшем судьба свела нас в Писательской мастерской (в мои студенческие годы). Впоследствии Хендри стал автором четырех романов и сборника рассказов. В течение нескольких лет он координировал программу по писательскому творчеству для студентов-дипломников в Алабамском университете. Сведя нас в Айове, судьба продемонстрировала еще большую иронию, чем в случае с Дэвидом Плимптоном. Когда мы с Хендри учились в Эксетере, то ухаживали за одной девушкой. Она вышла замуж за него, а Дон стал моим другом (особенно мы сблизились в Айова-Сити). Наши дети росли вместе. Когда я преподавал и работал тренером в небольшом вермонтском колледже, Хендри преподавал в таком же небольшом колледже, но в Нью-Гэмпшире. Нас разделяло около часа пути. Затем, когда он перебрался в Массачусетс и преподавал в колледже Маунт-Холиок, через какое-то время за ним последовал и я.
У Хендри была привычка наделять героев своих романов внешностью его друзей, где мы, естественно, появлялись под вымышленными именами. Меня это не обижало: мне нравился стиль повествования Хендри, где страстность имела дразнящий оттенок. В последний раз я появился в его романе «Исследование пляжей Атлантического побережья»[24]24
«А Survey of the Atlantic Beaches».
[Закрыть] под именем сценариста Барри Кесслера. Он вывел меня «неистовым спортсменом средних лет, обожавшим бег на длинные дистанции и поднятие тяжестей».
Мы с ним постоянно спорили об Оскаре Уайльде: Хендри любил его творчество, а я – нет. Кстати, я не испытываю неприязни к посредственным писателям за их посредственность; так что вовсе не посредственность Уайльда отворачивала меня от его творчества. Его гомосексуальные увлечения тут тоже ни при чем (хотя в тогдашней Англии это считалось «верхом непристойности»; Уайльду дали два года тюрьмы, после которых он так и не оправился). Наоборот, нужно было бы восхищаться этим писателем за воспевание им такой «похабщины», как содомия (так мне казалось в мои молодые годы). Мне было ненавистно в Уайльде его стремление высмеивать тех, кто стоял неизмеримо выше его. Неужели он так завидовал Диккенсу и Флоберу, что не мог не исторгать колкости в их адрес?
Конечно же, Уайльда за его «похабщину» не стоило заключать в тюрьму даже на один день. В дальнейшем жизнь поставила его на то место, которое он действительно заслужил: чаще всего имя Уайльда встретишь в каком-нибудь сборнике цитат, где его высказывания имеют вполне пристойный, морализаторский вид. А вот у произведений Флобера и Диккенса по-прежнему есть читатели. (Уайльд банален тем, что в мире всегда хватало писателей, образ жизни которых привлекал более пристальное внимание, нежели их творчество.)
Я говорю все это потому, что время моей работы над данным фрагментом воспоминаний как раз пришлось на столетнюю годовщину вынесения несправедливого приговора Оскару Уайльду. Как и следовало ожидать, это событие не прошло без щедрого расточения похвал в его адрес. Я знал, что непременно столкнусь с «перлами» вроде: «Заключение Уайльда в тюрьму обернулось величайшей трагедией для литературы». Но я не знал, что всю эту восторженную и раздутую шумиху мне придется переносить одному. Дон Хендри умер, а кроме него, у меня не было никого, с кем бы мне хотелось спорить об Оскаре Уайльде.
Хендри часто ухитрялся продолжать личные споры, перенося их на страницы своих романов. Я принимал это как забавное чудачество. «В дверях возник Барри Кесслер. Он встал, уперев руки в бока. У него на ногах были беговые туфли и чистые белые гольфы до колен. Одежда Барри состояла из тонких зеленых шортов и безупречного вида футболки. На ее нагрудном кармане красовалась надпись мелкими буквами: “Оскар Уайльд – дерьмо”. Барри был невысок ростом, с узкой талией и широкой грудью. У него было огрубевшее, покрытое морщинами лицо бывшего актера детского театра (причем успешного актера), сумевшего сохранить уверенность и ценою весьма напряженных усилий даже прибавить ей убедительности».
Дон Хендри умер в марте девяносто пятого года, за два дня до тридцатилетия моего сына Колина. Он страдал болезнью Паркинсона. Инсульт, случившийся с ним четырьмя годами ранее, лишил его былого великолепного владения языком. Сам будучи писателем, я просто восхищался тем мужеством, с каким Хендри переносил потерю слов. Он ни разу не пожаловался. За месяц до его смерти мы беседовали у меня дома в Вермонте. Хендри, безуспешно пытаясь вспомнить нужное слово, встал из-за стола и пошел на кухню. Я отправился следом. Там он указал на холодильник.
– Вот эта штука, где пища делается холодной, – сказал он.
Через неделю он попал в автомобильную аварию. Это случилось в штате Мэн. Когда Хендри выписали из больницы, это был хрупкий человек, который уже с большим трудом ориентировался в пространстве. Помимо страданий, доставляемых ему болезнью Паркинсона, у него возникли проблемы с сердцем. Последнюю ночь он провел в доме своей бывшей тещи вместе со старшим сыном. Утром они позавтракали, и Хендри вышел прогуляться вокруг дома. Там с ним случился сердечный приступ. Он упал на Фронт-стрит – улице, где я рос в бабушкином доме. (Хендри не был уроженцем Эксетера. Он поступил в Академию, затем женился на местной девушке. За многие годы Эксетер сделался для него родным домом.)
Став отцом, я продал свой мотоцикл не кому-нибудь, а Хендри. Через два года он тоже женился. На свадебной церемонии в Эксетере я был его шафером. Торжество происходило в ресторане «Эксетер-Инн», расположенном все на той же Фронт-стрит, где почти через тридцать лет он умер. (Кстати, через два года после моего развода Хендри тоже развелся.)
Я тоскую по нему. Когда я думаю о нем, то вижу его студентом Писательской мастерской. Я тогда тоже был студентом, и мы вслух читали друг другу то, что написали, и говорили разную чепуху вроде «Оскар Уайльд – дерьмо». Правда, тогда это не казалось нам чепухой.
Можно сказать, что по жизненным событиям Хендри шел следом за мной. Когда я женился и стал отцом первенца, Хендри еще проходил период ухаживаний, только готовясь жениться и стать отцом. Мы тогда оба были начинающими писателями. Оба работали в университетской библиотеке, возвращая на место сданные книги. Оба подрабатывали во времена футбольных сезонов, продавая вымпелы, жетоны, пищалки, колокольчики и прочее. Оба обслуживали посетителей в одном тошнотворном ресторане на «полосе Коралвилл». Зачем я об этом пишу? Мы с Хендри виделись ежедневно, делали множество пустяшных дел, но каждый день испытывали воодушевление, поскольку нас ждало писательское будущее. Этим мне и запомнился Дон Хендри.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?