Текст книги "Флэшмен на острие удара"
![](/books_files/covers/thumbs_240/fleshmen-na-ostrie-udara-127865.jpg)
Автор книги: Джордж Фрейзер
Жанр: Исторические приключения, Приключения
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 1 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Джордж Макдоналд Фрейзер
Флэшмен на острие удара
George MacDonald Fraser
Flashman at the charge
© George MacDonald Fraser, 1973
© Яковлев А.Л., перевод на русский язык, 2011
© ООО «Издательский дом „Вече“», 2011
© ООО «Издательство „Вече“», электронная версия, 2011
«Эх, если бы все романы были такими умными и такими же смешными!»
DAILY MAIL
«Восхитительная книга, насыщенная интригами, звоном клинков и приключениями в старинном духе. С возвращением, Флэшмен!»
NEW YORK TIMES
«Дж. М. Фрейзер – великий рассказчик. Вряд ли за всю нашу жизнь доведется найти еще одного такого…»
THE BOSTON GLOBE
«Выходящая раз в год новая книга про Флэшмена сделалась одним из самых интригующих вопросов повестки дня, и залежи еще очень богаты…»
OBSERVER
Записки Флэшмена
Флэшмен
(1839–1842: Англия, Индия, Афганистан)
Флэш по-королевски
(1842–1843, 1847–1848: Англия, Германия)
Флэш без козырей
(1848–1849: Англия, Западная Африка, США)
Флэшмен на острие удара
(1854–1855: Англия, Россия, Средняя Азия)
Флэшмен в Большой Игре
(1856–1858: Шотландия, Индия)
Флэшмен под каблуком
(1842–1845: Англия, Борнео, Мадагаскар)
Флэшмен и краснокожие
(1849–1850, 1875–1876: США)
Флэшмен и Дракон
(1860: Китай)
Флэшмен и Гора Света
(1845–1846: Индийский Пенджаб)
Флэшмен и Ангел Господень
(1858–1859: Индия, Южная Африка, США)
Флэшмен и Тигр
(1878–1894: Англия, Австро-Венгрия, Южная Африка)
Флэшмен на марше
(1867–1868: Абиссиния)
Посвящается «Екатерине», чемпионке Самарканда по игре в рамми
Пояснительная записка
С момента обнаружения несколько лет тому назад «Записок Флэшмена», этих обширных мемуаров, описывающих взрослые годы достопамятного задиры из книги «Школьные годы Тома Брауна», стало сразу ясно, что этот новый и необычайно ценный документ впишет еще одну страницу в историю Викторианской эпохи. В первых трех пакетах «Записок», уже опубликованных с согласия их владельца, мистера Пэджета Моррисона, Флэшмен поведал о ранних годах своей военной карьеры, об участии в печально известной Первой афганской войне, о своей роли в решении Шлезвиг-Гольштейнского вопроса (с Бисмарком и Лолой Монтес), о приключениях в качестве работорговца в Западной Африке и агента по освобождению негров в Соединенных Штатах, о встречах с такими известными в будущем политиками, как Авраам Линкольн, мистер Дизраэли и пр.
Из перечисленного очевидно, что воспоминания великого солдата касаются вещей не только военных. Те же, кого печалит отсутствие в ранних пакетах отчетов об его участии в самых выдающихся кампаниях (Сипайский мятеж, Гражданская война в США и т. д.), без сомнения, будут удовлетворены знакомством с нынешним томом, где наш воин во всем блеске выступает в Крыму, а также на других – возможно, даже более значимых – театрах боевых действий. То, что сей документ содержит ценные сведения по общественной и военной истории, сообщает массу живых подробностей и подтверждает сформировавшуюся ныне неприглядную оценку личных качеств автора – не вызывает вопросов. Также стоит отметить, что аккуратность Флэшмена в обращении с фактами, касающимися известных событий и лиц, его бесспорная откровенность, хотя бы в качестве мемуариста, ставят этот том в ряд столь же достоверных источников, как и предшествовавшие ему три книги.
![](i_001.png)
![](i_002.png)
Как издатель я только привел в порядок орфографию и по традиции снабдил мемуары необходимыми комментариями и приложениями. Все остальное – Флэшмен.
Дж. М.Ф.
I
В тот самый миг, как Лью Нолан повернул лошадь и перевалил через край насыпи, увозя донесение Раглана, засунутое за отворот перчатки, я понял, что без меня не обойдется. Раглана, как водится, кидало из жары да в холод. До меня тотчас же долетел его вопль: «Нет, Эйри, скорее, пошлите за ним кого-нибудь!» И Эйри вычислил меня из прочих штабных ординарцев, среди которых я рассчитывал затеряться. Везение мое и так оказалось долгим, как память еврейского ростовщика, а ведь все имеет свойство заканчиваться. Я буквально чувствовал, что очередной вояж по равнине Балаклавы принесет беду старине Флэши. Так оно и вышло.
Пока я, трясясь от страха, ждал, когда подготовят приказ, с которым придется скакать вслед за Лью в расположение Легкой бригады, отдыхавшей в долине футах в восьмистах ниже нас, меня таки и грызла досада. Вот тебе и расплата за то, что шлялся по бильярдным да подхалимничал перед принцем Альбертом! Конечно, и то и другое вы сочтете вполне естественным для парня, который любит играть в бильярд и питает неумеренное подобострастие к королевским особам. Но, видя, какие последствия могут проистечь из этих совершенно безвредных на вид занятий, вы согласитесь, что никогда нельзя полностью застраховать себя от опасности, какие усилия ни прилагай. Вот я, пройдя два десятка (а то и больше) кампаний и получив столько же ран, должен признать, что ни разу не горел желанием поучаствовать в очередной военной авантюре, а уж в крымской-то – менее всех прочих. И нате вам: Флэши, герой поневоле, с саблей на боку, сердцем в пятках и встопорщенными от дикого ужаса баками, стоит на пороге самой жуткой кавалерийской резни во всей военной истории. Ну, разве у вас не наворачивается слеза?
Вас, наверное, удивит, – если вам довелось прочесть воспоминания о моих молодых годах (сдается мне, что как летопись подлости, коварства и трусости они способны потягаться с любым томом отчетов о деятельности нашего парламента), – каким вообще дурным ветром могло занести меня под Балаклаву? Поэтому почту за лучшее, как подобает приличному автору мемуаров, изложить события по порядку, и прежде чем описать сам ход той сомнамбулической мясорубки, поведаю о череде нелепых и несчастливых случайностей, в результате которых я и оказался там. Это убедит вас держаться подальше от бильярдных и избегать общества венценосных особ.
Дело было в начале пятьдесят четвертого. Я тогда занимался домашними делами: шлялся по городу, вел привольную жизнь и прикидывал, как бы занырнуть еще поглубже, дабы тихонько понаслаждаться покоем в Англии, пока мои армейские коллеги мужественно встают под пули и ядра в России, радея о судьбе несчастных и беззащитных турок – насчет последнего пункта, кстати, совсем не уверен. Тут я исхожу из личного опыта, а он у меня ограничен стычкой с одной толстой константинопольской гурией[1]1
Гурия – нимфа из райского сада мусульман. – Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, примеч. переводчика.
[Закрыть], попытавшейся затащить меня в кровать ради денег и имевшей наглость вызвать полицию, когда я ей врезал. Впрочем, о турках я всегда был невысокого мнения. Так что, вернувшись в Англию и почуяв надвигающуюся военную грозу, старина Флэши меньше всего думал навязывать свои услуги в борьбе с русским тираном.
В жизни народного героя есть серьезное неудобство: тебе очень трудно скрыться из виду, когда горны начитают трубить сбор. Мне не приходилось защищать родину уже восемь лет, впрочем, остальным тоже, и когда газеты принялись бить в барабаны, а общественные деятели потребовали пустить иностранцам кровь – вот только своими руками они этого делать не собирались – то сразу вспомнили про славных воителей былого. Незаслуженно увенчавшие меня после афганских дел лавры еще недостаточно увяли, чтобы не бросаться в глаза, и мне было чертовски неловко слышать при встречах на улице: «Эге, это же старина Флэши, тот самый парень, что способен задать трепку царю Николаю! Возвращаешься в Одиннадцатый, дружище? Черт побери, мне даже жаль русских, когда на них обрушится герой Гандамака!» Будучи одной из кавалерийских знаменитостей недавнего прошлого, покрывшей себя славой на всем пути от Кабула до Хайбера, и единственным человеком, определившим верное направление атаки при Чилианвале (по ошибке, ясное дело), разве мог я ответить: «Нет, спасибо, в этот раз лучше дома посижу»? Ответить – и погубить свою репутацию? А репутация – это очень нужная вещь, если ты такой трус, как я, и хочешь жить без забот.
Так что я стал искать выход и нашел самый хитроумный из всех: опять пошел в армию. То бишь направил стопы в Конную гвардию, где мой дядюшка Биндли все еще просиживал штаны в ожидании пенсиона, и снова получил эполеты. Это не сложно, если знаешь нужных людей. Изюминка заключалась в том, что я не просил должности в кавалерийском полку или при штабе, или еще в каком-нибудь опасном месте, нет – меня привлекал Департамент вооружения. Для службы там я подходил лучше, чем большинство его членов, поскольку знал хотя бы, откуда у пушки ядро вылетает. Только дай мне окопаться там, в уютном офисе рядом с Конной гвардией, куда можно заглядывать через недельку-другую, и пусть воинственный Марс меня хоть обкличется.
А если кто скажет: «Как, наш Флэш, старый рубака, не едет в Турцию резаться с казаками?» – я с серьезным видом примусь разглагольствовать о важности управления и снабжения и о необходимости оставить при главном штабе нескольких нюхавших порох людей, – самых умных, разумеется, – которые знают, что нужно фронту. Учитывая мое умение напускать на себя бравый вид (хоть и совершенно безосновательно), никто и не усомнится в моей искренности.
Биндли, конечно, спросил, какого черта кавалерист может смыслить в боеприпасах, на что я возразил: важно не столько это, сколько мое родство по материнской линии с лордом Пэджетом, одним из Богоизбранных Пэджетов, занимающим место в выборном комитете по стрелковому оружию. Мне казалось, что ему ничего не стоит найти для заслуженного бойца, да еще и родственника вдобавок, местечко личного секретаря, гражданского адъютанта и главного осведомителя по совместительству.
– Заслуженный гусар Хаймаркета[2]2
Хаймаркет – улица в центральной части Лондона, на которой размещалось множество развлекательных заведений.
[Закрыть], – фыркает Биндли, происходивший из безродной, флэшменской ветви нашего семейства, и не выносивший упоминания о моих высокопоставленных родичах. – Конечно, ничего иного и не требуется.
– Индия и Афганистан не на Хаймаркете находятся, дядюшка, – говорю я, принимая умеренно-оскорбленный вид. – А что касается стрелкового оружия, то с чем только мне ни приходилось иметь дело: «Браун Бесс», игольчатая винтовка Дрейзе, «кольты», «ланкастеры», «брунсвики» и еще уйма всего.
То, что держа эти изделия в руках, я не испытывал ни малейшей радости, дяде знать вовсе не обязательно.
– Хм, – сухо протягивает он. – На редкость скромное стремление для того, кто некогда слыл красой и гордостью всех плунжеров[3]3
Плунжер (поршень от насоса) – так армейские называли беспечных офицеров-кутил, в противовес суровым служакам, тянувшим лямку.
[Закрыть]. Ну ладно, поскольку в Департаменте вреда от тебя будет не больше, чем от возвращения к разгульной жизни, которую ты вел в Одиннадцатом, – пока тебя оттуда не выпихнули, – я поговорю с его светлостью.
Я видел, что дядя озадачен. Он еще немного побурчал насчет падения нравов, но не стал допытываться до истинных моих побуждений. Прежде всего, война еще не началась, и в правительственных кругах ходили разговоры, что ее возможно еще избежать, но мне не хотелось оказаться застигнутым врасплох. Когда случается неурожай, рабочие бастуют, а сосунки сломя голову бросаются отращивать усы и бакенбарды, тогда держи ухо востро.[4]4
Возможно, благодаря военной горячке, как намекает Флэшмен, в первые месяцы 1854 года распространилась мода на усы, бороды и бакенбарды. Другим криком моды среди молодежи были яркие рубашки необычных фасонов, с черепами, змеями, цветами и т. п. Можно провести любопытные параллели между этими веяниями и движением современных хиппи, в том числе и по реакции на них. Так, например, Английский Банк строжайше запретил своим клеркам участвовать в каком-либо «усатом помешательстве». (Комментарии редактора рукописи).
[Закрыть] Страна бурлила от недовольства и разочарования, большей частью по причине того, что Англия уже лет сорок не знала настоящей войны, и только немногим из нас было известно, что это такое. Остальным застили глаза гнев и тупость: и все из-за того, что какие-то паписты и грязные турки переругались за право прибить звезду к воротам в Палестине. Заметьте, это меня ничуть не удивляет.
Когда я вернулся домой и объявил о своем намерении устроиться в Департамент вооружений, моя милая женушка Элспет пришла в неописуемый ужас.
– Ой, Гарри! Разве не мог ты попросить назначения в гусары или в какой-нибудь другой престижный полк? Ты выглядишь таким прекрасным и неотразимым в своих вишневых панталонах! Иногда мне кажется, именно они завоевали мое сердце, стоило тебе переступить порог батюшкиного дома. В Департаменте они, наверное, носят какие-нибудь жуткие серые балахоны; как будешь ты меня катать по парку, одетый, словно какой-то снабженец, или как их там называют?
– Там не носят мундиров, – отвечаю я. – Только цивильное платье, дорогая. Ты закажешь для меня одежду своему портному, по своему выбору.
– Все равно плохо, – говорит она. – У других мужья все будут в нарядной форме. А ведь ты выглядишь в ней так головокружительно. Милый, ну почему бы тебе снова не сделаться гусаром? Ну ради меня, а?
Когда Элспет вот так дует алые губки и вздымает в печальном вздохе пышную грудь, мои мысли устремляются исключительно в направлении кушетки, что ей хорошо известно. Но на этот раз я решил не давать слабины и объяснил, почему.
– Ничего не выйдет. Кардиган не примет меня обратно в Одиннадцатый, как пить дать. Еще бы, именно он выставил меня в сороковом.
– Из-за того, что я… дочь торговца, да? Я знаю, – на миг мне показалось, что она разрыдается. – Но теперь-то это не так, ведь верно? Отец…
– …как раз перед смертью успел прикупить титул пэра, так что теперь ты дочь барона. Все так, милая, только это не убедит Медведя Джима[5]5
Прозвище Кардигана.
[Закрыть]. Полагаю, купленные титулы для него ничего не стоят.
– О, как плохо ты о нем говоришь. Но я уверена, что это не так. Он ведь дважды танцевал со мной в прошлом сезоне, когда тебя не было: на ассамблее у леди Браун и – где же еще? – да, на кавалерийском балу. Я точно помню – на мне ведь было то самое платье с золотыми кружевами и прическа à l'impératrice[6]6
«под императрицу» (фр.)
[Закрыть], и Кардиган сказал, что я и впрямь выгляжу как императрица. Ну разве не галантно? И он всегда раскланивается со мной в парке, а несколько раз даже обменивался парой слов. Весьма милый пожилой джентльмен, и вовсе никакой не чурбан, как о нем отзываются.
– Да неужели, – говорю я. Ее слова ничуть не удивили меня: мне ли не знать, что Кардиган был самым похотливым козлом среди всей мужской половины человечества. – Ну ладно, милый он или нет, а ради твоей репутации с ним стоит держать ухо востро. Короче, он не возьмет меня назад – да и не очень-то хотелось – так что покончим с этим.
Элспет надула губки.
– Тогда я буду считать вас обоих упрямцами и глупцами. Ах, Гарри, мне так жаль! Да и наш крошка Гавви был бы горд видеть отца офицером превосходного полка, в шикарном мундирчике. Его ждет такое разочарование.
Крошка Гавви, кстати, это наш сын и наследник: горластый противный пятилетка, делавший жизнь в доме невыносимой из-за своего крика и привычки повсюду таскать с собой ракетку для бадминтона. Меньше всего на свете я уверен в том, что это именно мой сын (как мне уже приходилось сообщать). Под этакой бархатисто-розовой невинной внешностью Элспет скрывалась чудовищно темпераментная натура, и не удивлюсь, что за четырнадцать лет нашего супружества в ее постели перебывала половина Лондона. Конечно, мне частенько приходилось отсутствовать. Но я ни разу не поймал ее с поличным. Впрочем, это ни о чем не говорит, она ведь тоже меня не поймала, а у меня столько было, что хватило бы весь Гайд-Парк обнести живой изгородью. Все свои подозрения мы держали при себе и делали вид, что ничего не происходит. Как вам известно, я ее любил, и при том не только плотски, и думал, верил, надеялся, что она обожает меня, хотя поручиться до конца не готов.
Зато имел серьезные сомнения в отношении отцовства маленького Гавви. Звали его Гарри Альберт Виктор, но «Гарри» ему никогда не удавалось выговорить правильно, ибо мальчишка почти все время что-то жевал. Помнится, мой приятель Спидикат, та еще скотина, утверждал, что нашел в нем неоспоримое сходство со мной. Когда Гавви было всего несколько недель, Спид любил прийти поглазеть, как кормят малыша. По его утверждению, манера младенца присасываться к груди кормилицы не оставляла сомнений на счет отцовства.
– Крошка Гавви, – отвечал я Элспет, – еще слишком мал, чтобы обращать внимание на цвет мундира своего папаши. Зато избранная мною стезя крайне важна, любимая, и ты не заставишь меня уклониться от исполнения долга. Позже, может быть, я переведусь, – (возможно, я и на самом деле так поступлю, когда все успокоится) – и ты сможешь вдоволь покрасоваться рядом со своим кавалеристом на балах и променадах вдоль Роу[7]7
Роттен Роу – излюбленное место верховых прогулок лондонского высшего общества. Название, как считают, произошло от искаженного французского словосочетания «рут-дю-руа» («королевская дорога»), поскольку именно этим путем пользовался Вильгельм III для своих поездок из Вестминстера в Кенсингтон.
[Закрыть].
Это ее утешило, как леденец ребенка, – в этом смысле Элспет была удивительно недалеким созданием. Мне часто казалось, она скорее напоминает ожившую куколку с соломенными волосами, а не взрослую женщину. Ну, в этом есть и свои преимущества.
Итак, Биндли замолвил словечко лорду Пэджету, тот порадел мне и устроил на службу в Департамент вооружения. И была эта служба настоящей пыткой, ибо мой начальник лорд Моулсворт на поверку оказался из числа тех самых дотошных остолопов, которые суют нос во все дела – вместо того, чтобы, как полагается порядочному лорду, не заниматься ничем, а только изливать на окружающих лучезарный свет своего присутствия. Он и меня заставил работать. Я, не будучи инженером и имея о всяких там «моментах» и «усилиях» представление не большее, чем необходимо, чтобы лечь в кровать и с нее подняться, был направлен на испытания ружей в вулвичскую лабораторию. Мне полагалось стоять на огневом рубеже, в то время как снайперы Королевского завода стрелкового оружия палили по «евнухам».[8]8
«Евнухи». Полноростовая стрелковая мишень того времени представляла собой обычные концентрические круги, но с помещенной в центр обнаженной человеческой фигурой. «Яблочком» являлся черный диск, предусмотрительно прикрывающий тазовую область фигуры. (Комментарии редактора рукописи).
[Закрыть] Тамошний народ был скучный, инженеры и тому подобное; разговоров только и было что про преимущества винтовки Минье по сравнению с «Лонг-Энфилдом» калибра 0,577 дюйма, о пулях Притчарда да астоновских прицелах. Работа там кипела тогда вовсю: стояла задача подобрать для армии новую винтовку, и комитету Моулсворта было поручено осуществить выбор. По мне, так хоть аркебузу выбирай, все одно; наслушавшись за месяц стенаний про заклинивающие шомполы и перепачкав ружейным маслом штаны, я поймал себя на мысли, что готов согласиться со старым генералом Скарлеттом, заявившим однажды:
– Неплохие ребята в Департаменте, но, черт побери, чего возьмешь с «пороховой мартышки»?[9]9
Пороховыми мартышками на флоте называли шустрых мальчишек, входивших в оружейную команду, подносивших заряды во время боя, и исполнявших разные мелкие поручения.
[Закрыть] Сверлите себе стволы и набивайте патроны, но зачем требовать, чтобы я отличал полдюймовку от мортиры, а? За что вообще напасть такая на джентльмена, тем более офицера? Нет, ну что за дела?!
Меня тоже терзали сомнения, долго ли мне удастся выдерживать все это, и я, решив как можно меньше времени уделять своим обязанностям, целиком ушел в светские развлечения. Перевалив тридцатилетний рубеж, Элспет обрела еще больший, если такое вообще возможно, аппетит к разного рода вечеринка, танцам, операм и ассамблеям, а я, когда не составлял ей компанию, проводил время в клубах или на Хаймаркете, вернувшись к излюбленным своим наслаждениям азартной игрой, подогретым портвейном и разгульным обществом. Днем мы катались вокруг Альберт-гейт, а ночью – по Сент-Джонс Вуд; устраивали скачки, играли в пул, развлекались со Спиди и парнями и не давали покоя шлюхам.
Жизнь в Лондоне кипит постоянно, но в те дни разгул достиг небывалых пределов и обещал еще усилиться. Всех волновал вопрос: когда же разразится война? Становилось ясно, что ее не избежать: газеты и уличные ораторы требовали пустить кровь московитам, правительство без конца совещалось и ничего не делало, русский посол паковал вещи, а Гвардия парадным маршем отправилась к погрузке на суда, идущие в Средиземное море. Парад состоялся в несусветную рань, но Элспет, обуреваемая чувством ура-патриотизма и снобистским любопытством, вывела меня из себя, вскочив с кровати в четыре утра в надежде не пропустить зрелище, и вернулась в восемь, треща без умолку, как великолепна была королева в своем платье темно-зеленой шерсти, пришедшая помахать вслед своим бравым парням. А несколько дней спустя в Реформ-клабе Палмерстон и Грэм под рев собравшихся толкали пламенные речи, объявив, что намерены преподать урок этому прохвосту Николаю, загнав оного в Сибирь.[10]10
Хотя формально Англия вступила в войну только 28 марта 1854 года, приготовления к ней шли задолго до этой даты, на фоне нагнетаемых в обществе антироссийских настроений. Шотландский гвардейский (иначе Третий) полк был отправлен месяцем ранее, а министр внутренних дел Палмерстон и сэр Джеймс Грэм, Первый лорд Адмиралтейства, отметились своими полными джингоизма речами в Реформ-клубе 7 марта. Они были блестяще спародированы журналом «Панч»: «Кое-кто говорит: мы за войну. За войну! Чепуха! Нет! За войну?! Не то чтобы за войну, хотя…». И хотя военная истерия в Британии была сильна, она не была столь всеобщей, как сообщает Флэшмен. Существовало деятельное движение за сохранение мира, антивоенные настроения высказывались весьма резко. С этой точки зрения очень любопытна брошюра Дж. Маккуина «Война: кто виноват?» (1854). (Комментарии редактора рукописи).
[Закрыть]
Я слышал, как толпа на Пикадилли распевает, про то как «британское оружье смирит гневливого тирана, накажет русского раба», и утешался мыслью, что могу в тепле и уюте сидеть в Вулвиче, не имея иных забот, как вручать это «оружье», но отнюдь не пользоваться им. Так бы все и получилось, не приспичь мне однажды отправиться со Спиди в Хаймаркет покатать шары.
Я уже говорил, что пошел только потому, что на тот вечер у Элспет была запланирована поездка в театр в компании ее подружек. Они собирались посмотреть пьесу какого-то француза, – тогда все французское считалось таким патриотичным, – а кроме того, шли слухи о непристойном ее содержании, так что моя чаровница поспешила туда в надежде испытать легкое потрясение.[11]11
Почти наверняка имеется в виду пьеса Бальзака «Женатый холостяк», вызвавшая ожесточенные споры. (Комментарии редактора рукописи).
[Закрыть] Но я сомневался, что спектакль сможет затронуть мою нежнейшую чувствительность, – да и не питал большого любопытства, кстати, – поэтому предпочел прогулку со Спиди.
Мы поиграли на интерес в комнатах на Пикадилли (скука страшная), и тут один малый по имени Каттс, из драгун (я его знал немного), заходит и предлагает партеечку в бильярд до ста очков. Мне приходилось с ним играть и выигрывать, так что мы согласились. Началась игра.
Меня нельзя назвать акулой бильярда, но и плохим игроком тоже, и если игра не идет на большие ставки, мне все равно, проиграть или выиграть. Но встречаются за столом такие противники, которым я никак не могу позволить побить себя. Каттс из их числа. Вы видали таких: они ползают с кием по столу и заявляют зрителям, что им гораздо легче закатить шар от борта, чем по прямой. Еще у них есть привычка иронично хмыкать, когда ты промахнешься по шару, по которому сам он сто лет не попадет. Что самое плохое, у меня сбился прицел, а вот Каттсу везло как никогда: с ловкостью, достойной Джо Беннета, он иполнял «дженни», счастливо избегал рискованных ситуаций, подгоняя шары под карамболь, а стоило ему рискнуть, целясь в дальние лузы, как тут же получались «штаны». Как только счет стал пять к одному, мне стало невтерпеж.
– Что, получил свое? – говорит драгун, распушив хвост. – Ну же, Флэш, где твой задор? Готов сыграть с тобой в любую чертову игру по твоему выбору: в выбивалы, в пул, в пирамидку, в каролину, дуплет или возвратку.[12]12
Правила этих различных вариантов пула (и предшественников снукера) можно найти в типичной викторианской книге Капитана Краули «Бильярд», каковая является неистощимым кладезем информации и знаний о бильярде, а также об асах и мошенниках. Джо Беннет был чемпионом тех лет. «Дженни» – сложный удар, нацеленный в боковую лузу, когда «чужой» шар находится близко к борту; «штаны» – одновременный загон в две дальние лузы. (Комментарии редактора рукописи).
[Закрыть] Что скажешь? Ладно, Спид, получается, твоя очередь.
И этот осел Спиди стал с ним играть, я же, пребывая не в лучшем расположении духа, околачивался поблизости, ожидая, когда они закончат. Тут внимание мое привлекла игра за одним из крайних столов, и я задержался посмотреть.
Это было типичное надувательство: один из мастеров обчищал новичка, и мне интересно было поглядеть на картину, как овечка сообразит, что ее остригли. Я его заприметил, еще когда играл с Каттсом: типичный маменькин сынок с интеллигентным лицом и белыми ручками, которыми более уместно подавать сэндвичи с огурцом тете Джейн, нежели орудовать кием. Парню было не больше восемнадцати, но одет он был с иголочки. Правда, его наряд вряд ли сочли бы модным в бильярдных – скорее так одеваются в воскресный день где-нибудь в сельской местности. Зато юноша был при деньгах, а что еще нужно бильярдному плуту?
Играли они в пирамиду, и «волк» – ухмыляющийся тип с соломенными баками – уже держал когтистую лапу у шеи «ягненка». Может, вы не знаете правил? Я поясню: есть пятнадцать цветных шаров, и вам нужно загонять их в лузы один за другим, как в пуле; ставка обычно бывает по шиллингу за шар. «Ягненок» вел со счетом восемь – три, и «волк» громогласно сетовал на свой злой рок. Нужно было видеть, как лучился юнец от самодовольства!
– Остается только четыре шара! – говорит шулер. – Ладно, я проиграл, не везет мне сегодня. А знаешь что: отчего бы не рискнуть – ставлю по соверену за каждый из оставшихся шаров.
Вам-то или мне известно, что это самый подходящий момент бросить кий и пожелать всем доброй ночи, пока шары не начали залетать в лузу как заколдованные. Но зеленому юнцу было невдомек. «Ну и ладно, – читалось у него на лице, – раз я загнал восемь из одиннадцати, то уж по крайней мере два из четырех и подавно забью».
Уверен, именно так он и рассуждал, и я приготовился увидеть, как «волк» уложит четыре шара четырьмя ударами. Но тот прикинул толщину кошелька добычи и решил сыграть по-крупному: загнав первый шар хитроумным отскоком, от которого у новичка отвисла челюсть, при следующем ударе катала смазал кием. Если вы не знаете правил, я скажу, что в таком случае один из забитых шаров возвращается на стол, так что их вновь стало четыре. Игра продолжалась, и «волк» вновь загоняет шар, получая золотой, а потом опять мажет – естественно, кляня себя за неловкость, – и шар опять возвращается. Такая забава может продолжаться всю ночь, и надо было видеть физиономию бедного «агнца»! Юноша отчаянно пытался загнать шар, но ему постоянно приходилось наносить удар из неудобного положения, когда шар стоял у борта или когда четыре цвета располагались в неудобном месте – ничего у него не получалось. Прежде чем загнать последний шар – от трех бортов, чисто ради бахвальства – катала выиграл пятнадцать фунтов. Он отряхнул мел с сюртука, с ухмылкой поблагодарил новичка и, насвистывая, пошел прочь, подзывая официанта с шампанским.
Юный простофиля окаменел, как столб, глядя на пустой кошелек. Я собирался оживить его парой насмешек, но тут мне в голову пришла блестящая идея.
– Ну что, мистер, остались с носом? – спрашиваю я.
Он вздрогнул, подозрительно поглядел на меня, сунул кошелек в карман и повернулся к двери.
– Постойте-ка, – продолжаю. – Я же не капитан Ловкач, вам нечего опасаться. Он здорово вас обчистил, разве не так?
Он покраснел и остановился.
– Похоже, так. Но вам-то что за дело?
– Ах, вовсе никакого. Просто хотел предложить вам выпить, чтобы утопить печаль.
Юнец окинул меня настороженным взглядом, буквально говорившим: «Ну вот, еще один из них».
– Спасибо, нет, – говорит он и добавляет. – В любом случае у меня не осталось денег.
– Было бы удивительно, если остались, – отвечаю я. – Зато у меня, по счастью, они есть. Эй, официант!
Юнец пришел в замешательство: с одной стороны, ему хотелось побыстрее оказаться на улице и без помех оплакать утраченные пятнадцать золотых, с другой, казалось неудобным отклонить столь радушное предложение незнакомца. Даже Том Хьюз соглашается, что я могу быть очаровательным, когда хочу, и спустя пару минут мы уже опрокинули по стаканчику и болтали, словно закадычные друзья.
Как выяснилось, парень был иностранцем, совершающим тур под надзором гувернера. От последнего он улизнул на время, мечтая побродить по злачным местам Лондона. Похоже, бильярдная представлялась ему дном преисподней, потому-то сюда он и направился. И оказался вмомент и обманут, и острижен.
– Ну, по крайней мере это послужит мне уроком, – говорит он, произнося слова с той нарочитой правильностью, которая свойственна людям, говорящим на неродном для них языке. – Но как мне объяснить доктору Винтеру, куда делись деньги? Что он подумает?
– Это зависит от степени его испорченности, – отвечаю я. – Не стоит переживать из-за него: полагаю, он будет рад, что вы вернулись живым и здоровым, и потому не станет задавать лишних вопросов.
– Верно, – задумчиво кивает юнец. – Ему хватит беспокойства по поводу собственного места: как же, он оказался плохим стражем, разве не так?
– Никуда не годным, – поддакиваю я. – Ну его к дьяволу. Выпьем, приятель, за посрамление доктора Винтера.
Вы, быть может, удивитесь, с какой стати я тратил деньги на выпивку и лебезил перед этим простофилей: причина исключительно в том, что мне хотелось поквитаться с Каттсом. Влив в своего нового приятеля еще немного, что привело последнего в почти веселое настроение, я, следя краем глаза за столом, где Каттс разделывал под орех Спиди, говорю юнцу:
– Вот что я скажу тебе, сынок: позором для спортивной чести доброй старой Англии будет, если ты вернешься домой, не увенчанный хотя бы веточкой лавра. Тех пятнадцати фунтов в твой карман мне обратно не вложить, но есть такое предложение – сделай то, что я тебе скажу, и выйдешь из этого зала, одержав победу.
– О, нет, только не это, – говорит он. – Я уже наигрался, хватит. Кроме того, у меня же нет денег.
– Пустяки, – говорю. – Кто ведет речь о деньгах? Тебе же хочется выиграть, а?
– Ну да, только… – протягивает парень, и в глазах его появляется прежнее подозрительное выражение.
Тут старина Флэш хлопает его по коленке.
– Предоставь это мне, – говорю. – Ну же, приятель, чисто ради развлечения. Я устрою тебе матч с моим другом, и ты раскатаешь его, как пить дать.
– Но я же никудышный игрок! – восклицает он. – Как я его побью?
– Не такой уж и плохой, как ты думаешь, – уверяю я. – Это как посмотреть. Подожди-ка минутку.
Я подскочил к одному из хорошо знакомых маркеров.
– Джо, – говорю, – ты не дашь мне бритый шар?
– Вы о чем, капитан? – отнекивается тот. – В нашем доме такого не водится.
– Не дури меня, Джо. Мне ли не знать. Давай же, дружище, это чисто шутки ради, отвечаю. Никаких денег, никакого обмана.
На миг он задумался, потом нырнул за прилавок и вернулся с комплектом бильярдных шаров.
– Парнишка – меченый, – говорит. – Но учтите, капитан Флэшмен: никаких трюков, под ваше честное слово.
– Не сомневайся, – киваю я и возвращаюсь за наш столик. – А теперь, мистер с носом, тебе остается только пустить их в дело.
Юнец, как я отметил, почти расхрабрился: сказывалась выпивка, а еще такое часто бывает с маменькиными сынками, вырвавшимися на волю. В любом случае, про очищенные карманы он уже забыл и глазел на парней, игравших за соседними столами. Многие из них расхаживали в расшитых сюртуках, цилиндрах и с невероятной длины бакенбардами, другие щеголяли фантастических расцветок сорочками, только вошедшими в моду, с орнаментом из черепов, лягушек и змей. Наш юнец зачарованно впитывал эту атмосферу, слушая разговоры и смех, глядя, как официанты снуют туда-сюда с подносами, а маркеры обмениваются репликами. «Да уж, – думаю, – такому деревенщине найдется на что посмотреть».
Я отправился туда, где Каттс разделывался со Спиди, и дождавшись, пока закатили розовый шар, говорю:
– Ну, Каттс, дружище, тебе сегодня прямо удержу нет. А мне вот не везет, сначала нарвался на тебя, потом на того маленького страшного зверя вон там, в углу.
– Как, тебя еще раз сделали? – говорит драгун, оглядываясь. – Ее-ей, не может быть – неужели этот? По виду прям совсем сосунок.
– Ты так думаешь? – отвечаю. – Да он тебя в любой момент разделает сто к двадцати.
Естественно, с такими самодовольными хлыщами большего и не нужно: они сами все сделают, под аккомпанемент хора подхалимов, и Каттс сам предложил моему юнцу сыграть партию.
– Чисто на интерес, имейте в виду, – говорю я на случай, если маркер Джо окажется поблизости, но Каттс уперся: по шиллингу за шар, и мне пришлось поручиться за своего игрока, который спал с лица сразу же, как речь зашла про деньги. Парень к тому моменту изрядно накачался, в противном случае мне, думаю, вряд ли удалось бы удержать его у стола, ибо малый даже во хмелю оказался изрядным рохлей; в суете и гомоне он растерялся, и я поскорее катнул ему обычный шар, побуждая начать игру. Каттс, весь из себя и подмигивая своим присным, натирал мелом кий.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?