Текст книги "Ночь, сон, смерть и звезды"
![](/books_files/covers/thumbs_240/noch-son-smert-i-zvezdy-244027.jpg)
Автор книги: Джойс Оутс
Жанр: Современная зарубежная литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 7 (всего у книги 41 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]
Мутант
– Вирджил! Куда, черт возьми, ты опять сваливаешь?
Детей Маккларенов, людей ответственных, бесит, что самый младший постоянно сбегает из больницы.
Утром приезжает вместе со всеми, проводит с отцом десять-пятнадцать минут и, поиграв на флейте (можно подумать, их отец в том состоянии, когда он способен слушать эту дурацкую музыку), куда-то исчезает.
А затем снова появляется как ни в чем не бывало. Словно и не пропадал.
(Слонялся по больнице? Делал зарисовки? Заводил знакомства в своем лицемерно-хипповом стиле?)
Находясь вместе с другими в приемном отделении, он был не в состоянии усидеть больше трех минут. Слушать (идущие нон-стоп) новости по Си-эн-эн. Если кто-то задавал ему серьезный вопрос, он отвечал уклончивой улыбочкой и через несколько секунд исчезал.
Только София еще могла уговорить его перекусить с ней внизу в кафе. Редко это удавалось старшим сестрам и практически никогда – Тому.
Даже с матерью он вел себя в больнице так странно, что иногда хотелось его придушить.
Сальные белокурые волосы оттенка помоев собраны сзади в неряшливый конский хвост. Костлявые ноги в открытых сандалиях выпачканы грязью. Нелепый прикид: хипповатый комбинезон фермера, мятый пуловер. Плюс блокнот для рисования! И вырезанная из дерева флейта! Невероятно, но девушки и женщины постарше поглядывали на него с улыбкой, выражавшей интерес и какие-то ожидания.
Простите. Кажется, вы…
Беверли и Лорен с удивлением увидели, как к нему обращается привлекательная молодая женщина и уточняет, действительно ли он художник Вирджил Макнамара, проживающий в Хэммонде, автор скульптур животных.
Их взбесило то, как их братец со свойственной ему ложной скромностью признался: «Да, просто Вирджил. Это я».
Вирджила меньше, чем остальных, волновало состояние Уайти. Если они начинали говорить об отце, он спешил перевести разговор на другие темы: общество охраны окружающей среды «Спасите наши Великие озера», активистом которого он был; пикетирование лаборатории в Рочестере, где ставят жестокие эксперименты на кроликах, испытывая косметические препараты. Вирджил, как голодный боа-констриктор, готов был вцепиться в любую злободневную тему, только не в семейный кризис, разворачивающийся на их глазах.
Вместе с другими он слушал пространные пояснения доктора Фридленда относительно состояния Уайти и необходимой физиотерапии для восстановления «когнитивных» и «моторных» навыков, утраченных из-за инсульта. Больному понадобится разнообразная помощь – эмоциональная и физическая, – чтобы он снова начал ходить, разговаривать, есть и пить; ежедневная практика, как в реабилитационной клинике, так и дома. Когда он вернется домой.
И когда же он вернется? – спрашивали все. Кроме Вирджила.
У всех были вопросы к доктору. Кроме него.
Особенно у Софии с ее знанием биологии и нейронауки. Всех впечатлила младшая сестра, разбиравшаяся в этих вопросах гораздо лучше их и умевшая точно формулировать вопросы. А в детстве была тихоней и они ее просто игнорировали.
Никто и не заметил, как Вирджил испарился из врачебного кабинета.
– Ему плевать на то, что папа серьезно болен.
– Это не его реальность. Вот и все.
– Для Вирджила единственная реальность – это он сам.
– Может, у него синдром беспокойных ног.
– Это шутка?
– Ну, считай, что шутка.
– Почему шутка? Про синдром беспокойных ног можно прочитать в медицинских статьях. Неврологическое расстройство.
– Ты уверена? Больше похоже на шутку.
– У Стива что-то такое… во сне часто дергается нога.
– У Вирджила, скорее, другое неврологическое расстройство. Отсутствие части мозга.
– Не говори глупости! Вечно ты преувеличиваешь. Просто он испорченный и ленивый. Это мама его испортила.
– Не перекладывай все на мать! Он сам себя испортил.
– У него отсутствует часть мозга, реагирующая на социальные сигналы. Он один из этих… – Беверли мысленно подыскивала правильный клинический термин: нет, не артистов, хотя похоже. Если она произнесет что-то не то, над ней все посмеются, и важный смысл, с которым они наверняка согласны, будет потерян, – …аутистов. Другое дело, что он художник-аутист. У него нет сочувствия к тем, кто этого достоин, к своей семье, зато он испытывает сочувствие не пойми к кому, к совершенно посторонним людям… к животным! Вирджил понимает, что у отца случился инсульт и что Уайти мог умереть, но для него это не настолько реально, как для нас.
От этих самодовольных жестоких слов Софию передернуло. Уже несколько минут она испытывала сильное желание заткнуть уши. Но тут не выдержала и вскочила:
– До чего же ты категорична! Он по-своему сопереживает отцу. Ты не любишь Вирджила, потому что не понимаешь. В глубине души ты его ревнуешь.
София второпях покинула кафе. Том, Беверли и Лорен провожали ее остолбенелыми взглядами.
Беверли тихо произнесла с мрачной ухмылкой:
– Ее тоже.
– Папа не имел бы ничего против.
– Ты шутишь? Папа был бы только за.
В ту ночь Том разливал всем отцовский виски «Джонни Уокер блэк лейбл» на кухне в семейном доме на Олд Фарм-роуд.
Они не стали разогревать пиццу в микроволновке. Ранее в больничном кафе они перекусывали посменно. В буфете обнаружили коробки с кукурузными хлопьями и сейчас пригоршнями отправляли их в рот, как орешки. Еще нашли остатки любимых отцовских сыров, а также шведских крекеров. Арахисовое масло они ели ложками прямо из банки, чего никогда бы себе не позволили в детские годы.
– Слышала про фобию арахисового масла? Страх, что оно может застрять между зубов.
– Сейчас придумала?
– Ничего я не придумала! С какой стати?
– Существуют самые разные фобии. Клаустрофобия, агорафобия… про них все знают. А вот, например, экинофобия – боязнь лошадей. Есть боязнь пауков, тараканов…
– А также собак, секса, крови, смерти… плюс «фобия».
– Да. Всего, что угодно.
Том поставил жирную точку.
Джессалин отправилась спать, как только они вернулись из больницы. София тихо ускользнула и свернулась под одеялом в своей старой кровати, сбросив только обувь и верхнюю одежду. А Вирджил, их главная забота, и спать не лег, и не присоединился к застолью, предпочтя прогулку под холодным светом зарождающейся луны.
– Что он там делает? Общается с инопланетянами?
Эти слова были встречены смехом, но каким-то натужным.
Глотая виски, приятно обжигавший горло и устремлявшийся прямо к сердцу, Беверли подумала: их младший брат сам похож на инопланетянина!
Вспомнилось кино, которое она смотрела подростком. «Человек, который упал на Землю»? Бесполый, с диковатыми глазами Дэвид Боуи в роли инопланетянина, прилетевший с каким-то заведомо обреченным планом… каким, она уже не помнит или тогда толком не поняла.
– А где он будет спать? Может, в подвальном этаже, на диване?
– В своей старой комнате.
– Он туда ни ногой. Сам признался.
– Это почему?
– Кто знает. Сама у него спроси.
– А мне моя старая комната нравится. Хотя так странно – проснуться утром, и тебя словно мешком по голове: а ведь я уже не девочка, у меня у самой двое детей-подростков.
– Ой, не говори!
– Помнишь, в школе нас спрашивали: мы, наверно, католики? Пятеро детей!
– Не так уж и много…
– Много. В моей школе удивляются семье с двумя детьми, не говоря уже о пяти.
Лорен взяла паузу, давая время обдумать ею сказанное. Беверли разозлилась, угадав подтекст: Двое детей, рабочая семья. Чернокожие или латиносы, а если белые, то ниже плинтуса, необразованные.
У них со Стивом в общей сложности больше трех детей, и Лорен это прекрасно знает. Но Беверли ей не позволит тыкать себе в нос.
– Мама в этих случаях очень вежливо, с достоинством, как она это умеет, отвечала: «Нет, мы не католики. Просто мы любим детей».
– На Олд Фарм-роуд мы самое большое семейство.
– Здесь в основном живут старики. Наши соседи не видят своих детей годами.
– Мы тоже давно не живем «дома». И я не считаю наших родителей стариками.
А сама подумала, что после инсульта Уайти стал похож на старика.
– Я тебе так скажу: София была ошибкой.
– И Вирджил тоже.
Старшие сестры, считавшие себя желанными, посмеялись, как две заговорщицы.
– Вирджил не просто ошибка, он аномалия.
– Как это называется… мутант…
– Бедная мама. Как, по-твоему, отец винит ее за то, что Вирджил стал таким?
– Нет, конечно. Скажешь тоже. Он никогда ее ни в чем не обвинит.
– Он был против того, чтобы она работала.
– Но и не запрещал.
– Она хотела преподавать, у нее же есть степень, и она прошла необычный курс… комплит…[7]7
Компьютерная литература.
[Закрыть] что-то в этом роде.
– Забота об отце требует полного рабочего дня. Не говоря уже о пяти подростках и обязанностях по дому.
– Нам все завидовали. «Идеальная мать».
– Я по-прежнему так считаю.
– Кто бы спорил.
Сестры наконец умолкли. Том плеснул им еще янтарной жидкости, и они молча выпили.
* * *
– Привет, пап, – робко произнес он.
Как непривычно подходить к отцу, лежащему в постели.
(Он и ребенком никогда этого не делал.)
(Родительская спальня всегда была для них запретной территорией. Даже если бы Вирджилу захотелось ее получше рассмотреть, он бы не отважился. Нет!)
(Зато сейчас, будучи взрослым, он может шастать по дому, где ему заблагорассудится, матери до этого нет дела, она работает в саду или находится в другом месте. Сынок, я тебе полностью доверяю.)
(Ей даже не нужно ничего говорить. Это и без слов понятно.)
– Папа, это я, Вирджил.
Чувство неловкости. Язык не ворочается.
В реальной жизни отец и сын никогда не оказывались в такой близости.
В нормальных обстоятельствах Уайти отстранился бы от Вирджила. И Вирджил благоразумно предпочел бы сохранять дистанцию. Все это происходило на подсознательном уровне. (Какое минимальное расстояние? Двенадцать дюймов? Двадцать?) Никаких рукопожатий, никаких объятий.
Но нынешние обстоятельства нормальными не назовешь. Это больница. Вирджил с тревогой отмечает, какие здесь ненадежные полы. Казалось, крепко стоишь на ногах – и вот уже ты присел.
А на больничной лестнице он уже испытал легкое головокружение. Лифта он избегает. Людей (он замечал) раздражает его эксцентричное поведение, хотя оно совсем даже не эксцентричное, а обдуманное. Как им объяснишь, что ты не горишь желанием стоять вплотную в лифте, чувствуя на себе их дыхание, сдавленный их телами… Том, Беверли, Лорен, даже София, даже мать… нет уж, спасибо.
Клаустрофобия. Семейная жизнь, уплотнившаяся до размеров лифта.
Он принес с собой флейту. А чем еще он может занять руки? Что он будет делать?
На приподнятой больничной койке шестидесятисемилетний пациент то ли спит, то ли бодрствует. Непонятно, замечает он ерзающего на стуле посетителя или не замечает. Его потрепанное лицо краснее обычного, а веки беспрерывно дрожат, как будто он сам с собой о чем-то спорит. И губы дрожат, мокрые от слюны. Кажется, что вот сейчас он заговорит, а его не совсем сфокусированный правый глаз наконец тебя увидит.
Над ним явно совершили какое-то насилие. Его редеющие седые волосы неровно обрили, обнажив бледный пятнистый череп.
На мощных руках видны синяки и загадочные ранки, словно от укусов насекомых. В вырезе больничной рубахи, на мясистой груди, покрытой седыми волосами, тоже можно разглядеть непонятные ранки, но они уже не так заметны, почти сошли. Не хотелось думать о катетере, отводившем отцовскую мочу в пластиковый контейнер под койкой, как и о трубочках капельницы, вливавших жидкость в вены, как в затейливой машине Руба Голдберга[8]8
Руб Голдберг (1883–1970) – американский карикатурист, рисовавший машины, которые сложным способом помогают человеку выполнять простейшие задачи: например, есть суп.
[Закрыть], призывающей посмеяться над человеческим тщеславием… или изобретательностью.
Или отчаянием.
Папа, не умирай, прошу тебя. Твое время еще не пришло.
Слишком много цветов в палате. Хризантемы в горшках и увядшие гортензии на подоконнике. Фруктовые корзинки в похрустывающем целлофане, который никто так и не снял. Карточки с пожеланиями выздоровления. Только не…
А некоторые доброжелатели додумались принести больному книги в твердой обложке («Эффект бабочки: в чем состоит смысл жизни», «Озарение: Сила мгновенных решений», «Краткая история Вселенной») из тех, которые всегда читал Уайти Маккларен… или делал вид, что читал. Какая ирония: принести книги тяжелому инсультнику, которому еще только предстоит заново научиться читать!
За дверью на стене висит санитайзер, и любой медработник, как и любой посетитель, обязан, войдя в палату, обработать руки.
Когда Вирджил первый раз сюда вошел, София его предупредила: «Не забывай мыть руки!»
Человек рассеянный, он даже не заметил санитайзера. И вообще, он считал (отчасти подсознательно): то, что предписано другим, не имеет прямого отношения к нему.
Все же он наскоро продезинфицировался. Почувствовал себя маленьким мальчиком, моющим руки, чтобы порадовать маму. Так безопаснее.
Но только в данном случае.
– Каждый раз мой руки, Вирджил. Не забывай.
София жестом показала, как их надо мыть, и Вирджил кивнул: обязательно.
Он сделал глубокий вдох. Поднес флейту к губам. Расставил пальцы по клавишам и заиграл.
Ноты-вздохи трудно было ассоциировать с музыкальным инструментом. (Это подобие флейты Вирджил сам вырезал из ветки бузины.)
Он попытался объяснить семье, что не собирается играть традиционную музыку, да и музыку вообще, это будет особая коммуникация между ним, Вирджилом, и жертвой инсульта.
Что-то вроде молитвы – его молитвы, обращенной к отцу.
Джессалин следила за тем, чтобы каждое утро он мог побыть с Уайти наедине. Остальных это, видимо, раздражало, но мать проявляла твердость. Она знала, что старшие отодвинут его в сторонку и он не отважится подойти к больному. За это он был ей благодарен, но при этом испытывал чувство растерянности, ведь интимная атмосфера сродни крупному плану: все приобретает большее значение. Ему было комфортнее держаться на расстоянии.
В сущности, это он оттолкнул Сабину, а не она его. Хотя, если говорить о физическом, так сказать, буквальном аспекте, их разрыв можно было интерпретировать иначе – именно так (вероятно) считала Сабина.
Эти мысли пронеслись у него в голове, пока он играл на флейте. Язык по-прежнему казался опухшим, пальцы плохо слушались, но издаваемые звуки были прекрасны (по крайней мере, на слух исполнителя), и они (похоже) производили впечатление на прикованного к кровати – синюшные веки трепетали, губы готовы были что-то произнести, а левая рука (вся в синяках и ранках) очень медленно, с невероятным усилием потянулась к Вирджилу, не способная подняться и потому ползущая по одеялу, растопыривающая пальцы, чего раньше не наблюдалось, потом рот дернулся, что-то похожее на спазм, и явственно выдавил из себя «Вир-джил» – первое внятное слово, произнесенное Уайти Макклареном за все дни в больнице.
Вир-джил.
Сын смотрел на отца в остолбенении. Он не был уверен, что не ослышался. Флейта выпала из его рук и запрыгала по полу.
И тут он разрыдался.
Возвращение Уайти
– Првет.
Максимум, на что его хватало. Зато с улыбкой в пол-лица и со сфокусированным (красным, слезящимся) левым глазом, который видел.
Чем не повод порадоваться.
И он мог кивнуть. С подготовкой, с некоторым усилием – кивнуть.
А еще он мог пошевелить (пока еще не «восстановить движения в полном объеме») левой рукой, почти нормально, и его родня набирала в легкие побольше воздуха, прежде чем войти в палату в ожидании того, что они могут увидеть (теперь каждый визит сулил что-то новое): вот он, Уайти, почти прежний, уже сидит на койке с поднятой спинкой, привалившись к подушкам, держит голову (под углом), то есть мышечная координация восстанавливается – то, что мы считаем данностью, это и есть «жизнь», «бытие», «способность чувствовать». А лучше войти без всяких ожиданий и увидеть, как с помощью сиделки Уайти держит или пытается держать в дрожащей левой руке маленький пакетик с апельсиновым соком и втягивает его через соломинку.
Невозможно просчитать, сколько надо (задействовать) нейронов мозга, чтобы послать сигналы нервным окончаниям в руке, а также мышцам, кожным тканям и связкам, чтобы выпить сок через соломинку.
Она целует мужа и плачет от облегчения.
Это похоже на внезапный свет, который ударил в глаза, уже привыкшие к темноте.
Благословение уже не действует
Том сделал вывод: отец не помнил, что с ним случилось в тот день. Не помнил ни самого инсульта, ни того, что ему предшествовало и за ним последовало. Он очнулся на больничной койке под звуки флейты, совершенно озадаченный и удивленный: Как я сюда попал? Вот только выразить удивление у него не получалось.
Лишь после того, как ему рассказали, что он возвращался с завтрака попечителей в библиотеке, когда у него случился «удар», Уайти, кажется, что-то такое вспомнил.
– Завтрак в библиотеке, папа. Вспоминаешь?
Он кивнул, но как-то неуверенно. И Том решил, что это он вспомнил предыдущее мероприятие, а не это, вскоре после которого случился инсульт.
Попечители встречались в городской публичной библиотеке раз в два месяца. В его голове это могло перемешаться.
В целом память Уайти, насколько можно было судить, серьезно не пострадала: он узнавал лица, помнил имена, понимал, где находится. А вот события, предшествовавшие инсульту, – как сел в машину, как ехал по автостраде, как начал тормозить и съезжать на обочину – напрочь вылетели из головы.
Сам «удар» он, естественно, не помнил. Единственное, что он из себя выдавил:
– Чрнт.
– Чернота?
– Ды. Чрнт.
Его здоровый левый глаз был на мокром месте, что семья интерпретировала как победные слезы: видите, я могу с вами говорить!
Когда рядом не было никого из родных или медперсонала, Том спросил Уайти, помнит ли он офицеров полиции. Может, от него потребовали остановиться?
Нет, такого не помнил.
А полицейская сирена? Патрульная машина сзади или сбоку?
Тоже не помнил.
А как затормозил и съехал на обочину?
Нет, не помнил.
Если он и удивился подобным вопросам, то внешне это никак не проявилось. После инсульта отец не только медленно говорил, он еще лишился таких эмоций, как нетерпение или любопытство. Прежний Уайти давно бы сорвался: «Какого черта ты задаешь мне эти дурацкие вопросы?», а вот новый Уайти излучал детское доверие и демонстрировал безграничную сдержанность.
Было ощущение (у Тома), что несчастный больной взывал: Не бросайте меня! У меня нет ответов, но я же Уайти, не бросайте меня, пожалуйста!
Не всегда было ясно, слышит ли он и понимает ли все, что ему говорят. Зато он научился улыбаться уголком рта со всей готовностью. И проделывать маленькое круговое движение головой: Да.
Или: Нет.
В лучшие годы Уайти Маккларен всячески скрывал свои болезни. Сильную простуду, грипп, бронхит, даже пневмонию с высокой температурой, когда он угодил в больницу. Этакий стоицизм вкупе с мужской гордостью и тщеславием. «Никогда не показывай противнику свою слабость» – это была его мантра еще в школе, где он играл в американский футбол.
Родные дети над ним посмеивались – как же для него важно, чтó люди о нем думают! Дочери считали это признаком мачо, что на их любви к отцу никак не отражалось.
Том его понимал. Мужчина не показывает свою слабость перед себе подобными.
А что по этому поводу думает Вирджил, Том не знал и знать не хотел.
Несколько раз Том разговаривал с докторами по поводу загадочных отцовских ран. У него были сильные подозрения, что это следы от электрошокера, пожилого шестидесятисемилетнего мужчину били разрядами тока в пятьдесят тысяч вольт, а этого достаточно, чтобы свалить с ног крепыша в расцвете сил!
Чтобы свалить оленя, а потом его пристрелить.
Но раны постепенно бледнели рядом со множеством синяков, а также вследствие применения антикоагулянтов. Останутся только фотографии в телефоне, но они вряд ли послужат существенным доказательством. Хэммондская полиция укажет на отсутствие данных о том, что Джон Эрл Маккларен был остановлен офицерами на автостраде 18 октября.
Родня испытывает огромное облегчение, что Уайти с каждым днем идет на поправку. Разве не это главное? Может, и хорошо, что он не помнит подробностей? После пяти дней в отделении интенсивной терапии его поместили в палату для снятия телеметрических показаний, а потом переведут в реабилитационный центр при Университете Рочестера. Может, уже на следующей неделе. Отличные новости.
Измученный больничными посиделками, Том не стал делиться своими подозрениями с членами семьи. И откладывал встречу с адвокатом. Госпитализация Уайти растянется не на дни, а на недели, так что бдения продолжатся. Может, они никогда не закончатся.
Том не просил жену приехать в Хэммонд, чтобы проведать тестя. Лишние посетители – лишняя обуза для больного. Тому не терпелось войти в привычный образ жизни в Рочестере. Он старался поддерживать работу издательства через телефонные звонки и мейлы. У него надежная помощница. Но хотелось вернуться – какие-то вещи требовали его личного присутствия.
Пожалуй, стоит отложить свои подозрения до лучших времен. Тем более если Уайти придет в себя.
Он ведь мог и ошибаться. На какое-то время он утратил способность ясно мыслить. Что, если отец резко затормозил и разбил лицо о руль, о ветровое стекло? А выйдя из машины, упал и ободрал тело о гравий.
Одно Том знал точно: Уайти неодобрительно отнесся бы к иску против хэммондской полиции, так как гордился дружбой с ней в период своего мэрства. В спорах рядовых граждан с полицейскими он неизменно брал сторону последних, даже когда (на взгляд Тома) они явно превысили свои полномочия и нарушили права граждан.
У них тяжелая работа. Приходится принимать неоднозначные решения. Которые могут им стоить жизни. Не стоит сомневаться в действиях наших отважных офицеров.
Его слова, буквально. Сопровождаемые вызывающим мрачным взглядом. На языке политиков – двойная игра.
Ты занимаешь публичную позицию и стоишь на ней до последнего. Эта позиция делает тебя сильнее за счет твоего союзника, которого ты будешь прикрывать и защищать независимо от того, заслуживает он этого или нет, и точно так же, баш на баш, он будет прикрывать и защищать тебя независимо от того, заслуживаешь ты этого или нет.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?