Текст книги "Флэпперы. Роковые женщины ревущих 1920-х"

Незнакомые пейзажи будоражили воображение, но главными средствами от отчаяния по-прежнему оставались самые простые: секс и алкоголь. Во Франции Нэнси крутила романы с несколькими мужчинами, в том числе с Сент-Джоном Хатчинсоном, уехавшим из Лондона вслед за ней, и любвеобильным певцом по имени Поль, с которым они познакомились в Ницце. От секса Нэнси всякий раз ожидала удовольствия, «безудержного раблезианского веселья, лишенного всякой вульгарности». Но как и во время войны, за весельем следовала обратная реакция, и она начинала ощущать себя «беспокойной, хрупкой, нестабильной».

«Боже, смогу ли я хоть раз здесь побыть в постоянном настроении, а не метаться из крайности в крайность», – жаловалась она в дневнике. Эмоциональные качели ослабляли ее и вызывали дурноту; вернувшись в Лондон в конце мая, она по-прежнему не чувствовала себя здоровой. Город произвел гнетущее впечатление. «Все умерли, – писала она в дневнике. – Денни, Эдвард, Патрик, Рэймонд, Джордж, Билли… и мои прошлогодние возлюбленные». Она пошла в «Риц», ощущая «усталость и сердечную дрожь»; в баре и лобби отеля встречались сплошь незнакомые лица.

Разумеется, были и те, кто пережил войну. Нэнси окрепла и вернулась в места, где часто бывала раньше – «Кафе Рояль» и «Эйфелеву башню». Ее закружила новая череда вечеринок, где можно было напиться до беспамятства. Появились новые любовники, среди них – американец Джим Маквикар; Нэнси привязалась к нему и вспоминала, как рядом с ним «забывала обо всем».

Она снова начала следить за своей внешностью. В магазинах появилась модная одежда; Нэнси была одной из первых женщин в Лондоне, отрезавших длинные волосы и надевших укороченную юбку. У нее был элегантный, даже роковой вид, и она с удовлетворением писала в дневнике, что у нее «очень хорошая фигура» и «все обращают на нее внимание».

Но всякое удовольствие для нее длилось недолго, а равновесие легко нарушалось. В ее дневнике часто встречаются напоминания самой себе одеваться, флиртовать, смеяться определенным образом, чтобы не перестать нравиться мужчинам. То и дело накатывали одиночество и неуверенность, которые она заглушала алкоголем: «он сглаживает горечь молчания, успокаивает нервы и избавляет от робости». Она жалела, что ничего не умеет, и одно время даже думала стать авангардной танцовщицей – танцевать «в маске, красивом костюме, быть оригинальной».

Но больше всего ей хотелось встретить мужчину и обрести с ним «долгое счастье, скрепленное прочными узами». Нэнси презирала себя за надежды, которые питала в отношении каждого нового любовника, и быстроту, с которой в них разочаровывалась. «Какая же я странная, как легко схожусь с людьми и вроде хорошо их узнаю… а потом вздрагиваю всякий раз, когда пружинка разжимается и кукла начинает говорить». Но это случалось постоянно. «Кажется, я просто не умею наслаждаться жизнью, не доходя до крайности; потом приходится умирать, впадая в другую крайность».

Пять месяцев она балансировала на грани, напиваясь ночью и проводя дни в полном бессилии. «Мой ум меня гложет, терзает, все преувеличивает, ранит. Я, кажется, слишком многого хочу, оттого так глубоко несчастна», – писала она. Она боялась, что сойдет с ума. В этом состоянии нервной неустойчивости и поглощенности своими переживаниями ей было очень сложно общаться с Сидни, который настаивал на личных встречах, чтобы обсудить условия развода, и наказывал ее своими невыносимыми страдальческими речами.

Мод она тоже не выносила. Будучи опять незамужней, она не только вернулась в материнский дом, но и снова стала финансово зависимой. Это ее страшно злило. «Ее Светлость выделила мне ровно столько, сколько я получила бы после развода; я чувствую, что не могу рассчитывать даже на эти деньги, и… если бы она захотела, то лишила бы меня и их». Она снова сняла дом на природе, писала стихи, которые ей даже нравились, и на время обрела покой, но он был недолгим. Вернувшись в Лондон, она погрузилась в «долгую депрессию».

Она пыталась разогнать уныние, отправившись на три недели в Париж, где бегала по магазинам и кутила, но в октябре у нее случился срыв. Тело и психика буквально отказали, и даже Нэнси признала, что нуждается в помощи. Она сама поехала в санаторий в пригороде Лондона и целый месяц придерживалась постельного режима и не пила. Было ужасно скучно, зато она смогла спокойно и трезво поразмышлять о необходимости перемен.

«Мой запас счастья истощился», – писала она и тут же сообщала о своей решимости его восстановить. Вернувшись в Лондон, она достигла соглашения с Мод по поводу финансов и жилья и сняла небольшую комнату над «Эйфелевой башней». Жизнь снова закрутила ее в безудержный водоворот: сменяли друг друга любовники и пирушки, а поэт Роберт Николс приставил к виску пистолет и пригрозил вышибить себе мозги, если она не ответит на его чувства. Но Нэнси гордо написала в дневнике, что впервые за годы сумела пережить эту и другие травмы, «НЕ ВЫПИВ НИ ГЛОТОЧКА».

К концу 1919 года она поклялась, что начнет новое десятилетие в новом месте и наконец обретет независимость. Она будет жить в Париже: Паунд, Льюис и прочие убедили ее, что там грядет новый культурный ренессанс. Она не станет тратить время на магазины и вечеринки, а целиком посвятит себя поэзии. Позже Нэнси вспоминала, что эта клятва стала самым серьезным решением в ее жизни: «Я решила уехать из Англии и сделала это, – писала она. – 7 января 1920 года я уехала во Францию одна и уже навсегда».

Глава третья
Тамара

В 1920 году Париж восстанавливал свой довоенный статус «города света». В нем снова звучали джазовые ритмы, витали новые идеи, шумели бары и кафе. Этот Париж был совсем не похож на тот, куда двумя годами ранее приехала Тамара Лемпицка. Летом 1918 года витрины магазинов и кафе были заколочены для защиты от немецких снарядов, еда выдавалась по талонам, парижане жили в страхе и устали от войны.

Никто не горел желанием помогать четверти миллиона польских и русских беженцев, которые хлынули в Париж, спасаясь от войны и революции. Среди них была и Тамара. Перед отъездом из России она прихватила с собой несколько драгоценных украшений. Но рынок оказался переполнен камнями и фамильными драгоценностями беженцев; еда, жилье и уголь стоили дорого, и деньги от продажи украшений быстро иссякли.

Всего за полтора года до этого жизнь казалась Тамаре бездонной чашей. Она танцевала всю ночь и пила шампанское, как воду. Теперь же им с мужем Тадеушем и дочерью Кизеттой приходилось ютиться в крошечной гостиничной комнатушке, где не было ничего, кроме кровати, детской кроватки и раковины. Тамара потом еще долго ее вспоминала. «Мы все мыли в этой раковине – и бедного ребенка, и овощи». Раковина символизировала все, что она потеряла: старую квартиру в Санкт-Петербурге и все красивые вещи, что остались там, – портьеры, серебро, картины, турецкие ковры.

Вспоминая о квартире, Тамара чувствовала себя несчастной, ведь сейчас в ее многочисленных комнатах наверняка разместили заводских рабочих, сокровища растащили солдаты, а элегантную обстановку испоганили грубые голоса и грязные ботинки. Однако сейчас перед Тамарой стояла куда более актуальная проблема – ее муж впал в апатию и не выходил из комнаты. Рядом с ним на полу валялась бутылка водки, а его красивое лицо исказило отчаяние.

Когда они познакомились, Тадеуш был беспечным, уверенным в себе плейбоем. Теперь он стал слабым, ворчливым и отмахивался от ее просьб найти работу; велел ей пойти и попросить денег у родственников – тети и дяди и ее матери Мальвины, которая тоже недавно поселилась в Париже.

Всю жизнь Тадеуш прожил с ощущением, что все ему должны, и теперь это чувство его парализовало. В Париже было много таких. Коко Шанель говорила, что эти некогда привилегированные изгнанники «все одинаковые; выглядят великолепно, но за внешностью нет ничего… они напиваются, чтобы унять страх». Работать такие, как Тадеуш, точно не собирались. Дядя Тамары Морис Штифтер, бывший директор российского филиала Лионского кредитного банка в Санкт-Петербурге, после революции охотно согласился на более низкую должность в парижском филиале и предложил Тадеушу место в том же банке. Но Тадеуш, сын аристократа и помещика, не мог заставить себя стать простым банковским служащим.

К концу 1919 года Тамара продала все свои драгоценности, и хотя ее родственники никогда не позволили бы, чтобы они с Кизеттой голодали, ее жизнь казалась ей невыносимо убогой. Тамара с завистью оглядывалась на молодых парижанок, гулявших под руку по улице; они курили сигареты, у них все было впереди. Ее собственные будни стали утомительно предсказуемыми: она присматривала за Кизеттой, готовила обеды, ей некуда было наряжаться, кроме как на редкие приемы у тети с дядей. Ссоры с Тадеушем не прекращались. Чем сильнее она наседала на мужа, тем больше он сопротивлялся. Часто дело заканчивалось рукоприкладством, и, когда Тамара ходила к родственникам, ей приходилось запудривать синяки на руках и шее или прикрывать их бусами и воротником жакета. Ей казалось унизительным признаваться, что ее брак трещит по швам, но однажды она переступила гордость и все рассказала младшей сестре Адрианне.

«У нас нет денег… и он меня бьет», – плакала Тамара. Она надеялась, что сестра ей посочувствует, но этого не случилось. Бегство в Париж принесло Адрианне долгожданную свободу и открыло ей мир, в котором умные и бойкие женщины могли сами достигать карьерных высот. После окончания войны она поступила в архитектурное училище и планировала стать архитектором. Когда Тамара стала жаловаться на свои несчастья – никчемного мужа и потерю прежней комфортной жизни, – Адрианна резко осадила сестру и напомнила, что есть другие варианты. Тамара с детства проявляла художественные способности и училась живописи в России и за границей; пускай Тадеуш оказался неспособен их обеспечить, она вполне могла сделать это сама.

Пройдет несколько десятков лет, а Тамара будет вспоминать разговор с сестрой как, тот самый момент озарения, когда она решила стать профессиональной художницей. Во всех интервью и в разговорах с дочерью Кизеттой она утверждала, что, излив душу Адрианне, тут же пошла и купила плотную белую бумагу и соболиные кисти, которыми написала свою первую картину. Она говорила, что у нее не было ничего, кроме Божьего дара, и она преодолела бедственное положение лишь собственными силами.

Однако Тамара всегда отличалась склонностью к драматическим преувеличениям. С детства она представляла любое незначительное событие как кризис, триумф или откровение, и, вопреки ее словам, случившееся в Париже совсем не напоминало сказочное преображение. Она не сразу занялась новой карьерой – на Восточном фронте погиб ее брат Станци, и ей пришлось помогать матери подтвердить факт его смерти. Хотя позже она легкомысленно утверждала, что добилась успеха без посторонней помощи, она не сделала бы этого без образования и протекции своих первых учителей и финансовой и бытовой помощи родственников в ранние годы.

Тем не менее ее достижения были поистине удивительными. Через пять лет, закончив обучение, Тамара уже была известной художницей и брала за портрет пятьдесят тысяч франков. На один портрет уходило около трех недель. Тогда это были хорошие деньги – за участие в «Негритянском ревю» Жозефине Бейкер платили около пяти тысяч франков, а поэт из Гарлема Лэнгстон Хьюз, работавший привратником в ночном клубе на Монмартре, получал всего пять франков за ночь, стол и чаевые. Тамара также обрела публичность: о ней писали в колонках сплетен, фотографировали для журналов. На самой известной своей картине «Автопортрет» она изобразила себя архетипичной гламурной красоткой 1920-х годов: она сидит за рулем ярко-зеленого «бугатти», на губах сияет красная помада, отливающая металлическим блеском, платиновые кудри выбиваются из-под кожаного автомобильного шлема. Она нарисовала себя невозмутимой, быстрой, роскошной – иконой десятилетия. Депрессия, омрачившая ее первые полтора года в Париже, давно развеялась, и к Тамаре вернулась ее прежняя вера в себя, которую в ней взращивали с детства.

В семье Тамары всегда любили девочек. Ее мать Мальвина Деклер, бойкая избалованная дочка богатого польского банкира, вместе с тремя сестрами вкушала все преимущества своего положения: роскошный семейный особняк в Москве, каникулы в польских поместьях, школа для девочек в Швейцарии и зимние балы в Санкт-Петербурге. Ее недолгий брак с российским купцом Борисом Горским закончился скандалом: Горский исчез, вероятно, покончил с собой, но Мальвина попросту забыла об этой беде, взяла трех маленьких детей – Станцика, Тамару и Адрианну – и вернулась в комфортабельный родительский дом.

Точную семейную хронологию Деклеров-Горских трудно восстановить, так как когда журналисты и биографы начали интересоваться личной жизнью Тамары, та взяла в привычку перевирать важные факты, а о каких-то вовсе умалчивать. Она никогда не говорила об отце, так как не хотела, чтобы скандал с его исчезновением стал достоянием общественности; скрывала точный год своего рождения, называя то 1895, то 1898, то 1902-й (что совершенно невозможно). Она также открещивалась от всех связей с Россией, которую после революции возненавидела, и утверждала, что родилась не в Москве, а в Варшаве.

Но во всех историях, реальных и выдуманных, она всегда вспоминала детство как идиллическое время. Ее дед Бертран Деклер был богат и позволял своей супруге Клементине и дочери Мальвине баловать всех домашних. Пышные ужины и празднества, одежда из самого Парижа, лучшие учителя – все дети купались в роскоши, но самой избалованной была Тамара: жадная, любившая всеми помыкать маленькая фантазерка.

Она всегда была главарем и возглавляла налеты на кухню; они с братом и сестрой таскали пирожки с повидлом и пирожные с кремом, испеченные для приемов Мальвины. Тамара всегда была в центре внимания. В восемь лет она страшно обиделась на невинную шутку служанки и сбежала из дома; ее обнаружили на улице, где она продавала бумажные цветы, чтобы обеспечить свое сиротское существование.

Тамара взрослела и теперь в фантазиях представляла себя уже не торгующей цветами сироткой, а звездой. Ее бабушка была одаренной пианисткой; в доме постоянно звучали вальсы и мазурки Шопена. Вдохновленная примером Клементины, Тамара часами просиживала за пианино и разучивала гаммы, но в мечтах уже выступала на сцене в черном бархатном платье и жемчугах, завораживая толпу своим блистательным талантом.

В конце концов она убедилась, что гениальным музыкантом ей не стать, и начала воображать себя художницей. В двенадцать лет убедила Клементину взять ее в шестимесячное путешествие по Италии, чтобы воочию увидеть шедевры мирового искусства. Изначально это была уловка, чтобы не ходить в школу: Тамара имитировала приступы кашля, семья всполошилась и постановила, что холодная московская зима может ей навредить. Однако увиденное в Италии ее ошеломило.

Взявшись за руки, они с Клементиной бродили по галереям Венеции, Флоренции и Рима. Тамара видела, как бабушка восторгается полотнами художников эпохи Возрождения и их мастерством применения кьяроскуро [42]42
  Техника выраженного контраста света и тени. – Примеч. пер.


[Закрыть], перспективы, цвета и линий. В ней пробудилось умение ценить красоту, любовь к вкусной еде и красивым платьям, и когда они с бабушкой достигли конечного пункта маршрута – деревушки рядом с Монте-Карло, – Тамара уже решила стать художницей и начала планировать свое будущее.

Бабушку все это крайне забавляло; в Монте-Карло она предложила нанять учителя рисования, чтобы самой спокойно ходить в казино (азартные игры были ее слабостью). Учителя звали Анри, он был молод и хорош собой, и, возможно, именно его романтическая красота окончательно убедила Тамару, что живопись – ее призвание. Он тянулся поправить ее наброски мимозы и морские пейзажи, и близость его тела и легкие прикосновения, пожалуй, волновали Тамару даже больше нарисованных ей картин.

Тамара не была красавицей и выглядела слишком взросло для ребенка: голубые глаза под тяжелыми веками, широкий нос, крупные черты. Но сама себе она казалась миловидной и, ничуть не сомневаясь, что Анри ответит на ее обожание взаимностью, поклялась продолжить рисовать и заслужить его похвалу. В Москве на ее тринадцатилетие мать заказала ее портрет известному светскому художнику. Он был выполнен в пастельных тонах и окутан романтичной дымкой, как полагается портрету юной девушки. Однако Тамара посчитала его дилетантским: «Линии совсем не чистые, не fournies [43]43
  Fournies – представлены (фр.). – Примеч. пер.


[Закрыть]. И я совсем на себя не похожа». Она была уверена, что нарисует лучше, и заставила Адрианну позировать; она писала с яростным упорством, желая доказать свою правоту. «Я рисовала целыми днями, – вспоминала она, – пока не добилась результата».

Позже, в 1920 году в Париже, это упорство сослужило ей хорошую службу. Но избалованной девочке-подростку было не так-то просто заставить себя работать, чтобы сбылась фантазия о мастерстве рисовальщицы. Ее слишком многое отвлекало, особенно когда она подросла и смогла сопровождать мать в поездках в Санкт-Петербург, где они проводили зимний сезон у Штифтеров, дяди и тети Тамары.

В столице Российской империи Тамара чувствовала себя как в сказке – северная Венеция с замерзшими каналами и золочеными дворцами пастельных оттенков, тройками и санями на заснеженных улицах. В Санкт-Петербурге состоялось ее первое знакомство с императорским обществом. Москва была оживленным торговым городом, но средоточием светской жизни являлся Санкт-Петербург, ведь именно там блистал ослепительный царский двор. Тамара впервые побывала на взрослых балах, слушала оперу и смотрела балет в Мариинском театре. Она была полностью в своей стихии: ее детские фантазии сбылись, она очутилась среди хрустальных канделябров, дам в бальных платьях и придворных в красно-золотых ливреях.

В пятнадцать лет ей не терпелось влюбиться. Однажды их с тетей пригласили на бал-маскарад; Тамара решила всех поразить, нарядилась крестьянкой и вошла в сопровождении двух живых гусей. Но позорно просчиталась: гуси испугались толпы и блеска полированных полов бального зала, начали хлопать крыльями и громко встревоженно гоготать. На несколько мгновений Тамаре показалось, что весь зал над ней смеется.

Но, несмотря на унижение, она заметила в зале необыкновенно привлекательного мужчину. Высокий, узкобедрый, с точеным славянским лицом и темными приглаженными волосами, он казался почти неприлично красивым. Она заметила, что возле него вьются дамы; в ней пробудилась страсть и чувство соперничества, и она решила, что он будет ей принадлежать. «Я сразу влюбилась, так как он был очень хорош собой и стоял один в окружении десяти женщин».

В столичных великосветских кругах все друг друга знали, и Тамара не составило труда выяснить всю подноготную будущего мужа. Тадеушу Юлиану Лемпицкому было двадцать два года, он работал адвокатом и принадлежал к состоятельной польской семье. Он также слыл бабником, и хотя этот недостаток и его красота могли бы отпугнуть любую другую пятнадцатилетнюю школьницу, Тамара в мыслях уже считала себя его женой и приготовилась ждать.

Во время следующего визита в Санкт-Петербург она подстроила встречу с Тадеушем в Мариинском театре и пригласила его на чай к своей тете Стефе, напомнив, что она та самая девушка, что «дружит с двумя гусями». То чаепитие было обычной формальностью, но в следующем году тетя с дядей пригласили Тамару жить у них постоянно, и она взялась за Тадеуша всерьез.

У Стефы не было дочерей, и она очень полюбила Тамару. Ей нравилось наряжать и баловать семнадцатилетнюю девочку: в ожидании нового сезона она взяла Тамару в Париж и купила ей новый гардероб. Тетя Стефа отличалась щедростью и толерантностью и разрешала Тамаре гулять по городу самостоятельно. Шагая по брусчатым улицам Монмартра, Тамара слышала обрывки мелодий, которые звались регтаймом. Она садилась в кафе на площади Сен-Жермен, неуклюже раскуривала сигарету и чувствовала, что наконец становится женщиной. Настала пора заявить о своих притязаниях на Тадеуша.

Вернувшись в Санкт-Петербург, она стала сопровождать Стефу на светские мероприятия и присматривалась к внешности и манерам других женщин. Ее заинтриговала балерина Матильда Кшесинская, жившая в одном из самых роскошных частных особняков Санкт-Петербурга. У нее была потрясающая коллекция ювелирных украшений, которую она всем показывала, а Стефа намекнула, что та появилась у нее благодаря многочисленным «благодетелям», среди которых были два великих князя и молодой Николай Романов (еще до того, как тот женился и взошел на трон).

Кшесинская произвела на Тамару впечатление, подобно тому, как когда-то поразила Диану маркиза Луиза Казати: она увидела в ней воплощение собственных смутных фантазий о великой и блистательной жизни, выходящей за пределы традиционных ролей жены и матери. Но она не понимала, как этого достичь, – только знала, что должна так жить, и для этого ей нужен Тадеуш.

Влиться в общество, где вращался ее будущий муж, оказалось намного проще, чем она думала. У польских аристократов в петербургском высшем свете был свой маленький элитный кружок, и Штифтеры знали кое-кого из знакомых Тадеуша. Тамара подстраивала их «случайные» встречи, и они стали видеться несколько раз в неделю, вместе пить кофе в компании друзей в одном из фешенебельных кафе на Невском проспекте или выпивать в «Подвале бродячей собаки», где собирались писатели. Тадеуш любил бывать в «Бродячей собаке» и слушать пламенные революционные речи и споры о социализме и искусстве. По вечерам они ходили на концерты, приемы и балы; Тамара всегда старалась держаться ближе к Тадеушу, чтобы оказаться рядом, когда тот решит пригласить ее на танец.

Она так увлеклась охотой за Тадеушем, что новость о начале войны в 1914 году почти прошла мимо нее. Ее брат Станци, оставшийся в Москве, готовился пойти на фронт, но ее заботила судьба лишь одного мужчины – Тадеуша, а того освободили от военной службы из-за небольшого дефекта стопы (по крайней мере, так он говорил). Итак, ее любимому не грозила опасность; мало того, он наконец начал обращать на нее внимание – приходил к ней домой, на балах приглашал танцевать только ее и даже намекал на замужество. Дело в том, что у Тадеуша возникли проблемы с деньгами: его отец запил и начал проматывать капитал Лемпицких на женщин и выпивку. Хотя формально Тадеуш имел диплом адвоката, работать он не собирался и искал другие варианты; Тамара казалась одним из лучших. Он решил, что карманы ее дяди-банкира глубоки, да и у нее самой определенно имелся потенциал. Восторженная школьница на его глазах превращалась в привлекательную женщину; она была умна и энергична, со вкусом одевалась, а ее жизнелюбие намекало, что она, вероятно, окажется хороша в постели.

Заметив, что Тадеуш ею заинтересовался, Тамара преисполнилась надежды, но ее дядя с тетей отнеслись к его кандидатуре менее благосклонно. Они знали, что его отец был алкоголиком, и тревожились, что это может оказаться наследственным. Еще сильнее их беспокоила неспособность Тадеуша найти нормальную работу. Его, кажется, интересовала лишь политика: он вращался в кружке богатых молодых людей, объявивших себя защитниками императорского строя и готовившихся дать отпор революционной угрозе.

Коррумпированное правление Романовых и устаревший царский строй давно перестали пользоваться популярностью в народе, и в последние десять лет Санкт-Петербург то и дело сотрясали политические беспорядки. После Кровавого воскресенья 1905 года, закончившегося массовым кровопролитием – военные начали без разбора стрелять по мирной демонстрации, – город не раз становился свидетелем более свирепых вооруженных бунтов. Война не объединила народ, скорее, наоборот: Российская империя терпела серьезные поражения на фронте, потеряла Польшу и часть Литвы, отошедшие Германии. Царский режим значительно ослабел. Тысяча девятьсот пятнадцатый стал годом стычек и протестов, и Тадеуш намекал – хвастаясь и, вероятно, привирая, – что царская тайная полиция завербовала его как контрреволюционного шпиона. Тамару это только заинтриговало, но не прибавило Тадеушу привлекательности в глазах Штифтеров. Те начали потихоньку намекать племяннице, чтобы та реже виделась с Тадеушем, а между собой обсуждали, не слишком ли опасно стало в Петрограде [44]44
  Санкт-Петербург переименовали в Петроград в августе 1914 года. – Примеч. пер.


[Закрыть] и не пора ли отослать Тамару прочь.

Но Тамара оказалась упрямой, и противостояние с родственниками лишь укрепило ее решимость обладать возлюбленным, а поскольку тот все еще не сделал ей предложения, она решила взять инициативу на себя. Доподлинно неизвестно, когда они с Тадеушем стали любовниками, но весной 1916 года, когда Тамара, торжествуя, прошествовала к алтарю, она была уже беременна.

Свадьба вышла сказочной. Тамара плыла по часовне, где собрался весь высший свет и высокопоставленные иностранные гости; шлейф подвенечного платья, если верить ее словам, тянулся от алтаря до входа. Семейная жизнь тоже поначалу напоминала сказку. Тадеуш охотно распрощался с холостяцкой свободой: с приданого Тамары они смогли позволить себе квартиру на одной из самых модных улиц города – улице Жуковского, и даже рождение Марии Кристины, появившейся на свет в сентябре 1916 года и прозванной Кизеттой, не помешало супружескому счастью.

Как только позволили приличия, Тамара отправила малышку к Мальвине в Москву, а сама осталась с Тадеушем и продолжила жить в свое удовольствие. Несмотря на войну и ухудшающуюся политическую ситуацию, жизнь в Петрограде по-прежнему била ключом. Театры собирали полные залы, шампанское лилось рекой, женщины щеголяли парижскими нарядами и бриллиантами, город гудел. Самым популярным заведением у модной молодежи, к которой причисляли себя Лемпицкие, тогда было кабаре «Привал комедиантов» – громадный дворец удовольствий с несколькими обеденными залами, декорированными в стиле монмартрских бистро и венецианских палаццо, и ежевечерними развлекательными программами с участием сатириков, живых картин, поставленных художниками-футуристами, и оркестров, игравших популярные американские мелодии.

Все эти радости жизни занимали Тамару куда больше печальных новостей с фронта и падающего курса рубля. Она не обращала внимания на дефицит еды и угля, коснувшийся большинства жителей Российской империи, когда архаичные системы распределения рухнули; она даже не замечала, что всего в километре от ее изнеженного мира на улицах рыскали в поисках объедков голодные дети. Но весной 1917 года не видеть происходящее стало невозможно. Несколько последовательных стачек и массовое дезертирство из армии привели к отречению царя от престола, а власть поделилась между новым Временным правительством и левым Петроградским советом рабочих. Друзья и соседи Тамары ударились в панику, многие паковали вещи и уезжали. Город балансировал на грани анархии, но все боялись революционной большевистской партии и ее руководителя Владимира Ленина, который находился в ссылке и поджидал удобного политического момента.

Морис Штифтер перевел в иностранные банки все, что успел; они со Стефой готовились к переезду в Данию, куда уже уехали Мальвина, Кизетта и Адрианна. Они умоляли Тамару отправиться с ними, но та, хоть и видела зревшую вокруг опасность, предпочитала слушать уверенные заявления мужа и его друзей. Те утверждали, что после краткой ожесточенной борьбы контрреволюционеры – «белые» – вернут царя на трон. Показное геройство Тадеуша сулило Тамаре драму, которой та всегда жаждала: она уже представляла, как стоит с ним бок о бок, пока он сражается за дело императора. Когда она наконец вынуждена была признать, что ей угрожает реальная опасность, в городе не осталось никого, кто мог бы ей помочь.

Все лето баланс сил колебался, а в октябре Ленин и большевики захватили город, подавили оппозицию силами тайной полиции – Всероссийской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем (ВЧК). Чекисты, как их прозвали в охваченном ужасом Петрограде, хватали всех, кто поддерживал правых и царя и обладал сколько-нибудь высоким достатком; неудивительно, что Тадеуш оказался в их списке. Однако, когда за ним пришли, он как будто этого совсем не предвидел. Тамара рассказывала, что они занимались любовью, когда дверь в их квартиру вышибли и в спальню вломились чекисты в кожаных плащах. Ей пришлось завернуться в простыню.

Чекисты начали обыск; искали компрометирующие документы и, хотя ничего не нашли, Тадеушу велели одеться и под дулом пистолета вывели на улицу, где ждала машина. Тамара выбежала следом и жалобно умоляла, чтобы мужа освободили, но ее ударили, и она в полуобмороке упала в покрытый ледяной коркой сугроб. Когда она пришла в себя, Тадеуша увезли; с отвращением и страхом она заметила, что рядом валялись останки дохлой лошади. В то время на петроградских улицах часто можно было увидеть трупы животных, собак и лошадей, которых обнищавшие хозяева больше не могли кормить и просто бросали на улице, где те умирали с голоду, а после их растаскивали на мясо. Раньше Тамара всегда отводила взгляд, но сейчас истерзанная туша оказалась совсем рядом и словно символизировала ее собственное жалкое положение.

Хотя в предшествующие месяцы Тамара вела себя наивно и упорно не желала замечать очевидного, в дни после ареста Тадеуша она проявила недюжинную храбрость. Она знала, что чекисты могли за ней вернуться – верных жен контрреволюционеров тоже сажали. Даже если бы ей удалось избежать ареста, теперь она осталась одна в городе, где выживать с каждым днем становилось все сложнее. Слуги сбежали, она не знала, где достать еду и уголь, и не представляла, долго ли сможет оставаться в своей квартире, так как в городе началась кампания по выселению неугодных жильцов.

Первым побуждением было бежать из России в Копенгаген и присоединиться к родственникам, но сначала она решила отыскать Тадеуша. В городе остались иностранные дипломаты; с некоторыми она была знакома лично и, начав обход посольств на Миллионной, поначалу надеялась на успех. Однако все эти люди, которые еще недавно вели себя с ней так обходительно и были готовы услужить, теперь ничем не могли ей помочь. Они и сами оказались в подвешенном состоянии: Ленин не гарантировал, что сохранит прежние дипломатические связи Российской империи. В итоге Тамару согласились принять лишь в шведском консульстве.

В прошлом году консул Швеции присутствовал на ее свадьбе, и Тамара надеялась, что тот ее хотя бы выслушает. Но ее ждало настоящее унижение, если не сказать пытка. Когда ее проводили к консулу, тот лакомился роскошным сытным ужином; видимо, в городе все-таки остались люди, которых не коснулся дефицит. От витавших в кабинете ароматов Тамаре, давно не видавшей нормальной еды, стало дурно, но консул не обратил внимания на ее несчастный вид и как ни в чем не бывало велел ей сесть, разделить с ним трапезу и рассказать о своем затруднении. Он также недвусмысленно намекнул, что готов помочь в обмен на услуги сексуального характера.