Текст книги "Флэпперы. Роковые женщины ревущих 1920-х"

Безумство этой сцены ее возбудило, и еще сильнее возбудило последующее примирение. В общении с людьми Диана часто боялась, что ее вынудят открыться; детский страх показаться скучной и поверхностной до сих пор не давал ей покоя, и в обществе она предпочитала играть роль. Однако общаясь с Даффом, она не испытывала стеснения и ощущала уверенность в своей сексуальности, что случалось редко. Было очевидно, что он желает сближения с ней, но он никогда не навязывался, и это ее раскрепощало. Однажды он зашел к ней в комнату, когда она одевалась, готовясь к участию в «живых картинах» – популярном развлечении военных лет, когда красивые молодые женщины позировали в театральных костюмах и собирали деньги на фронтовые нужды. На Диане был расшитый кокошник и жемчужное ожерелье; Дафф попросил ее расстегнуть лиф платья, чтобы полюбоваться ею во всей красе в полураздетом виде, и она устроила ему спектакль, достойный Мод Аллан.

Подобное сочетание целомудрия и кокетства казалось Даффу очень соблазнительным. «Она… понимает смысл игры и знает правила… Самые сладкие любовные игры – те, после которых уходишь голодным», – писал он. Не замечая собственных двойных стандартов, он отмечал, что ее игра в «холодно – горячо» поддерживала остроту его чувств. Женщины, допускавшие его «чрезмерно близко», неизбежно вызывали у него «презрение и отвращение».

Диана была благодарна Даффу за такт, но начинала тревожиться из-за своей осторожности и неопытности. У нее складывалось впечатление, что ей не хватало романтичности и открытости, особенно по сравнению с поведением некоторых ее подруг. Две ее близких подруги – Айрис Три и Нэнси Кунард – использовали войну как предлог, чтобы отбросить все социальные ограничения. Они были на несколько лет ее моложе, но общались с самой бесшабашной компанией, завсегдатаями «Кафе Рояль» и ресторана «Эйфелева башня» в Сохо. Они арендовали секретную квартиру в богемном квартале Фицровия и там устраивали безумные вечеринки; их часто видели в обществе незнакомых мужчин и поговаривали, что они предаются с ними безрассудным развлечениям.

Поведение подруг отчасти раздражало Диану, она считала его наивным максимализмом. Она побывала в квартире у девушек, и та потрясла ее своей убогостью: незаправленные кровати, пол, заваленный мусором, оставшимся после вечеринок, – пустыми бутылками от шампанского с отбитым горлышком, чтобы не мучиться с пробками; переполненными пепельницами. В ванной были следы крови, спермы и рвоты. Но количество любовников Нэнси и Айрис ее впечатлило, хотя она и не желала себе в этом признаваться. «Они намного смелее меня: не упускают ни одного шанса и не жуя глотают любое угощение независимо от его вкуса; они очень счастливы, а я голодаю, колеблюсь и сдерживаю все импульсы, боясь упасть со своего ледяного пьедестала». Рядом с ними она чувствовала себя аномалией и вообще старухой. Ей казалось, что другая, более пылкая женщина давно бы ответила на притязания Даффа. Другая не упустила бы шанса и занялась любовью с Рэймондом в Фолкстоне.

Этот шанс был упущен навсегда: 15 сентября 1916 года в битве на Сомме, выводя свой отряд из блиндажа, Рэймонд получил смертельное ранение. Он стал одним из сотен тысяч погибших в самом кровопролитном и бесплодном сражении того лета. Женщины по всей Европе получали письма и телеграммы, в которых сообщалось о смерти их мужей, сыновей и возлюбленных. Но Диана могла думать лишь о Рэймонде. Ее горе было невыносимым. «Мысли крутятся так быстро, кричат вновь и вновь – Рэймонда убили, моего чудесного Рэймонда убили!» Когда умирали другие ее друзья, она плакала по несколько чудовищных часов и стоически возвращалась к больничным обязанностям или ежевечерней тарантелле отрицания. Но потеря Рэймонда принесла нестерпимые муки.

Раньше Диана уже страдала от депрессии и проводила день за днем в мрачном необъяснимом безразличии. Теперь же горе отравляло ее, как яд, и «мерзкое уныние» не давало ни спать, ни концентрироваться на работе. Даже Дафф не мог ей помочь. В конце концов он убедил ее рассказать, почему смерть Рэймонда так глубоко ее ранила, и был «тронут и поражен», узнав, что Диана втайне была в него влюблена. Он тоже обожал Рэймонда, но теперь к сочувствию неизбежно примешивалась ревность и обида.

Он эмоционально отдалился, резко замечал, что от горя Диана стала выглядеть «усталой и измученной», ему надоело терпеть ее сексуальную холодность. В голове мелькали мучительные догадки – позволяла ли она Рэймонду ласки, в которых ему отказывала? Она неуклюже пыталась заверить его, что «из живых» любит его больше всех, но он злился. Откуда ему знать, что это правда, дразнил ее он, раз она отказывала ему в том, чего он сильнее всего желал?

На самом деле, они проводили вдвоем еще больше времени, чем раньше: ужинали в небольшой квартире Даффа на Сент-Джеймс-стрит, гуляли по лондонским улицам, ездили за город на пикники, еду для которых заботливо готовила Диана. Но часто случались ссоры, и день оказывался испорчен; к середине ноября Диана решила, что им лучше больше не встречаться. «Дафф, дорогой, мне совсем не нравится, что ты больше не соглашаешься терпеть мое переменчивое настроение и усталость. Ты даже не позволяешь мне спокойно полежать, постоянно злишься из-за той малости, в которой я тебе отказываю».

Вскоре они помирились, но их перепалки не прекратились. Дафф проиграл 170 фунтов за одну партию в баккару, и Диана в отчаянии заявила, что это конец, «их отношения уже никогда не будут прежними». Патрик Шоу-Стюарт все еще был настроен на ней жениться, и Диана согласно пожала плечами, решив, что Дафф, вероятно, уже влюбился в другую.

Но в июне 1917 года они с Дианой внезапно сблизились пуще прежнего. Ряды британской армии истощились, и в стране ввели всеобщую мобилизацию: призывали даже госслужащих, прежде имевших иммунитет. Дафф оказался в их числе и, узнав об этом, невольно ощутил безудержное волнение. Пока другие сражались и умирали, он сидел за столом в кабинете и втайне мечтал «о том же опыте и приключениях, которые пережили все вокруг». Но несмотря на радость, он понимал, что шансы не в его пользу и, возможно, они с Дианой больше никогда не увидятся; любовь и нежность к ней всколыхнулись в его сердце. Что до Дианы, страх потерять Даффа затмил горе по Рэймонду, от которого она пока не оправилась. Привыкшая вести чудовищные расчеты, она принялась лихорадочно считать, сколько времени им осталось. «Я знала, что его ненадолго отправят в кадетский тренировочный колледж. Мы будем видеться реже, а потом он уедет во Францию. Если повезет, мы пару раз увидимся во время увольнительных, а потом уже никогда, никогда, никогда». Опасаясь за свое собственное психическое состояние, если вдруг его потеряет – а она не сомневалась, что так и будет, – она писала: «Кто позаботится, чтобы я не сошла с ума?»

В итоге Даффа отправили на фронт через целых девять месяцев. Двадцать восьмого апреля он с другими новобранцами гренадерского полка покинул казармы Челси и промаршировал до вокзала Ватерлоо. Диана храбрилась и написала ему письмо, в котором описывала слезы «великой гордости, свидетельство моей нерушимой любви» и добавляла, что «восхищается его славным духом». Оставшись в Лондоне, она ощущала «апатию и сломленность» и ждала его первых писем из Франции.

Война стала «слепым смертельным колесом, которому не было ни начала, ни конца». Целое поколение сгинуло на поле брани, причем многие даже не понимали, ради чего (среди одних лишь работников поместья Ратленд на фронте погибли более двухсот человек). Каждый день звучали горны, вестники военных похорон, а в больших городах, подвергшихся вражеским бомбардировкам, особенно в Лондоне, на каждом углу можно было встретить стихийные мемориалы погибшим гражданским.

В начале войны немцы сбрасывали бомбы с цеппелинов; разрушения были ужасающими, но точечными. У знакомых Дианы было принято с началом бомбежек «поднимать бокал и смеяться как можно громче, чтобы их (бомбежек) было не слышно». Ставшие свидетелями авианалета даже отчасти этим гордились. С безопасного расстояния зрелище действительно казалось завораживающим: прожекторы выхватывали из темноты гигантские серебристые летательные аппараты; раздавался треск, взрыв, и внезапно вспыхивало пламя. Потом налеты стали реже, но появились новые немецкие истребители, «Готы» и «Гиганты»; они несли более опасный груз. В сентябре 1917 года Диана вернулась на Арлингтон-стрит и обнаружила, что все окна выбиты, а «в десяти ярдах от дома, в парке, зияет кратер размером с половину теннисного корта». В мае 1918-го она попала в авианалет, и в этот раз ей уже не хотелось смеяться. Она провела в толпе испуганных незнакомцев три кошмарных часа; «от грохота очередей из орудий ПВО на Лондонском мосту дрожали кости, а в темноте проносили жертв – мертвых и покалеченных».

На четвертый год Диане стало казаться, что война обезобразила Англию. После комендантского часа темные улицы стали пристанищем всякого рода «грабежа и порока». Противников войны «по соображениям совести» всегда держали на мушке, но теперь в потенциальные предатели грозились попасть гомосексуалы, художники-авангардисты, поэты и любые иностранцы. Приняли суровые законы против иностранных граждан: Рудольфа Стулика, австрийца и хозяина ресторана «Эйфелева башня», отправили в лагерь для интернированных, а подруга Даффа певица Ольга Линн, немка, урожденная Ловенталь, жила в постоянном страхе депортации.

В этой гнетущей атмосфере Ноэль Пембертон Биллинг опубликовал свое заявление, в котором говорилось, что группа распутных аристократов, художников, евреев, интеллектуалов и последовательниц Мод Аллан и ее «культа клитора» выбраны немецкой разведкой целями для шантажа и являются потенциальными предателями и шпионами. Разразился скандал. Мод Аллан подала на Биллинга в суд за клевету, а многие знакомые Дианы испугались, что их имена есть в списке. Диана тоже получила письмо с угрозами от человека, который утверждал, что у него есть против нее компромат «относительно одного дела, которое теперь стало достоянием общественности».

Пятого июня она рассказала о случившемся Даффу и даже смогла мрачно пошутить на эту тему. Герцогиня не сомневалась в невиновности Аллан: «Она верна себе и не верит, что женщина может быть порочной». Доложила она о еще одном комичном случае: «Лорд Албемарл зашел в джентльменский клуб и сказал: “Кто такой этот Клитор, о котором все говорят? Какой-то древний грек?”»

Но большинству было не до смеха. В январе 1918 года погибли Эдвард Хорнер и Патрик Шоу-Стюарт, двое последних друзей-офицеров Дианы, остававшихся в живых, а письма от Даффа приходили нерегулярно. Когда писем подолгу не было, она мучилась, представляя, что он умер или умирает. Когда же они приходили, половина текста была вымарана цензорами, и Диана воображала немыслимые ужасы, что скрывались под цензурой. Лишь работа приносила облегчение. Вскоре после отъезда Даффа во Францию Диана снова вызвалась работать в больнице Гая, надеясь, что безжалостный монотонный труд ослабит ее страхи. Она прослужила там всего месяц – мать по-прежнему была категорически против общественной больницы, – но хотя бы на время отвлеклась. Усталость не оставляла сил воображать ужасы, а в сравнении со страданиями пациентов ее собственные мучения казались незначительными. В этот период она выхаживала детей с сильными ожогами; в то время раны поливали горячим расплавленным воском, это считалось общепринятым методом лечения. Жалобные детские крики являлись ей в кошмарах, но она признавалась, что именно тогда разучилась плакать.

В это самое темное время Диана жила одним днем, ни на что особо не надеясь. Но в одном она не сомневалась: после войны ей хотелось быть с Даффом. Прежде они говорили о браке лишь в шутку, так как оба не были уверены в чувствах друг друга, но теперь Диана клялась: «Если смерть не заберет его к себе, мы проживем вместе всю оставшуюся жизнь». Она также пообещала, что, если ее мать будет против этого брака, ее решимость не дрогнет, хотя заранее знала, что та будет возражать.

От герцогини не укрылось, как сблизились Дафф и Диана; ее это тревожило, и она даже расспросила ее подруг, не попахивает ли дело помолвкой. Она пожаловалась Кэтрин Асквит, что не может уснуть, опасаясь, что дочь «выйдет за этого мерзкого Даффа». По мнению Вайолет, недостатков у Даффа было хоть отбавляй. Его отец, покойный сэр Альфред Купер, был известным хирургом и другом короля Эдуарда VII, но его специализация – венерические болезни – вызывала лишь желание провалиться сквозь землю [29]29
  Знала бы Вайолет, что карету сэра Альфреда в народе называли «м**давозкой», ее ужасу не было бы предела. – Примеч. авт.


[Закрыть]. Мать Даффа происходила из хорошей семьи, но опозорилась, так как бросила первого мужа и открыто жила с любовником, а когда тот умер, пошла работать медсестрой-стажеркой и сама зарабатывала на жизнь. Там-то, в больнице, ее и заприметил сэр Альфред Купер: леди Агнес драила больничные полы, он узнал в ней миловидную девушку, которая ему когда-то нравилась, и попросил выйти за него.

Если бы герцогиня прочла об этом романтическом совпадении в книге, она бы сочла его милым. Но речь шла о перспективе породниться с Куперами, а такого она не желала. Она боялась, что Дафф, имевший репутацию пьяницы и бабника, унаследовал от матери плохие гены; у него не было даже большого состояния, чтобы компенсировать эти изъяны. Его годовой доход составлял меньше тысячи фунтов стерлингов (зарплата сотрудника Министерства иностранных дел и частные доходы). Он никак не смог бы обеспечить Диане уровень жизни, на который рассчитывала Вайолет.

Она попыталась привлечь на свою сторону подруг, и леди Сэквилл согласилась с ней и назвала Даффа «жалким выскочкой». Но Диана изменилась. До войны она бы не решилась выйти замуж вопреки материнским ожиданиям, но теперь все было иначе. Ей казалось, что и британское общество изменилось. «Мир перестраивается, чтобы наша бедность не так бросалась в глаза», – писала она Даффу. Слуги и личные автомобили стали роскошью; теперь никто не стал бы жалеть их за бедность.

Она рисовала радужную картину их будущей совместной жизни. Дафф изъявил готовность «разбить свои бокалы, выбросить сигары, порвать игральные карты… и изучить расписание автобусов и тонкости пользования подземкой [30]30
  Первые станции лондонского подземного метро заработали в 1890 году. – Примеч. пер.


[Закрыть]^». Диана же думала, как им заработать. Сначала она решила открыть частный санаторий при финансовой поддержке Мура. Санаторий – весьма респектабельный источник дохода, заметила она, «никаких скандалов и нарушения приличий, ничего такого, к чему могла бы придраться Ее Светлость». Одно время она даже раздумывала заняться пассажирскими авиаперевозками при поддержке своего нового друга, газетного магната Макса Бивербрука. «Сомнения прочь, – решительно писала она Муру, – мы будем счастливы».

Нелегко было сохранять оптимизм, когда Даффу грозила опасность, но вопреки всему тот оставался жив. В начале октября ему вручили награду за мужество в бою и отправили в Париж в двухнедельную увольнительную. Диана любезно разрешила ему отдыхать в свое удовольствие. «Ты знаешь, я желаю тебе счастья больше, чем себе», – писала она, хотя одновременно умоляла не играть, постараться ничего не подхватить и не заниматься любовью с ее знакомыми (в то время в Париже находилась ее подруга Диана Уиндем, которая нравилась Даффу).

Прошло меньше двух недель, и она «к восторгу своему» прочла в «Таймс», что война почти закончилась, а к концу октября Дафф – о чудо! – вернулся в Лондон, и они воссоединились. Для обоих это стало большой радостью. «Сбылось все, на что я надеялся последние шесть месяцев», – писал Дафф в своем дневнике. Он вернулся целым и невредимым, но многие их общие друзья погибли, и они не могли предаваться своему счастью и не чувствовать себя виноватыми. Одиннадцатого ноября объявили перемирие; Диана провела этот день с семьей, как полагалось примерной дочери, но ей было невыносимо слышать праздничное ликование, охватившее лондонские улицы. «После стольких горьких потер радость казалась неестественной».

Она переживала из-за Даффа: у того проявились симптомы испанского гриппа, начавшего смертельное шествие по Европе. После раннего ужина с матерью в «Рице» Диана ускользнула к нему. Обоим было не до радости: «Мы думали о мертвых, а не о живых». Но настроение омрачали не только мысли о погибших друзьях. «Война закончилась, – писала Диана, – но моя битва только началась». Им с Даффом предстояло в одиночку выдержать сражение с волей родителей Дианы и диктатом традиций и класса.

Глава вторая
Нэнси

Пока Диана планировала совместное будущее с Даффом, Нэнси Кунард взирала на обломки своего недолгого и несчастливого брака. Два года она была замужем за Сидни Фэрберном, военным офицером и игроком в любительский крикет. Этот опыт внушил ей отвращение к самой идее супружества. Даже на собственной свадьбе отторжение было настолько сильно, что она сорвала с головы венок новобрачной и бросила его на пол.

Большинство гостей, собравшихся в тот день в Гвардейской часовне, ощутили странную и неестественную атмосферу церемонии. Все казалось организованным наспех; не было никаких традиционных свадебных декораций – подружек невесты, пажей, букетов. Нелепо выглядели приглашенные родственники: леди Мод Кунард явилась в сопровождении мужа, сэра Бейча Кунарда, с которым они давно жили раздельно, и любовника, сэра Томаса Бичема. После церемонии все поехали в Мейфэр, где жила Мод, и там раскрасневшаяся от шампанского и смущения Нэнси совершила свой странный поступок. Она говорила с Эваном Морганом, элегантным, тонко одаренным и беспутным поэтом с внешностью романтического героя, в которого когда-то была безответно влюблена. Возможно, Эван едко пошутил насчет ее новобрачного статуса или что-то сказал про Сидни, но разговоры в пышно украшенной гостиной Мод внезапно стихли, а Нэнси в ярости сорвала с себя венок из флердоранжа и встряхнула головой.

Свадьба Нэнси и Сидни была классическим бракосочетанием военного времени. Они познакомились в начале 1916 года: Сидни вернулся в Англию восстанавливаться от ранения, полученного в битве при Галлиполи. На его спокойном лице с правильными чертами совсем не осталось следа увиденного и пережитого на войне; многим женщинам, что вились вокруг него в то время, он казался образцовым офицером и джентльменом.

Нэнси же обычно привлекали мужчины более экстравагантные – поэты, иностранцы, негодяи. Но Сидни появился в ее жизни в момент, когда его чисто британская солидность казалась необычайно притягательной. Первые годы войны сильно повлияли на Нэнси. Как Диана, она пережила гибель нескольких близких друзей; как Диана, отдалась тогдашнему лондонскому безудержному фатализму. Но Нэнси была моложе Дианы на три с половиной года; ее эмоции были более неустойчивыми, а бунт против взрослого мира – более яростным. Сатурналии военного времени, «безумные вечеринки до поздней ночи… кутеж в “Рояль Брассери” с пьяными поэтами и ребятами на побывке», – все это затянуло ее с головой, и в отличие от Дианы, ей было гораздо сложнее себя контролировать. После пирушек в «Фице» – так она называла свою квартиру в Фицровии – она непременно просыпалась в объятиях незнакомого мужчины и не помнила, что пила накануне и чем занималась.

Одним июльским утром в 1916 году Диана и Дафф зашли в «Фиц» и обнаружили Нэнси в «довольно неприглядном виде» после вчерашней вечеринки. Диана испытала «отвращение и грусть», и тогда Нэнси сама поняла, что ей нужно спасаться. Пускай Сидни не интересовался книжками, которые она читала, пускай у него не было ничего общего с ее друзьями, его плечо казалось надежным, а ей хотелось отдохнуть от хаоса, которым она сама себя окружила.

С его появлением у нее также возникла возможность сбежать от матери, которая хоть и не приставляла к ней компаньонок, как герцогиня Ратленд, все же была властной и многое ей запрещала. Нэнси предоставляли большую самостоятельность, что было редкостью в те дни, зато леди Кунард контролировала ее финансы и давала ей денег, только если Нэнси слушалась: притворялась примерной дочкой на званых ужинах и в опере и делала вид, что внемлет, когда Мод пускалась перечислять ее изъяны, причем это случалось регулярно.

А изъянов, по мнению Мод, у Нэнси было немало: та часто убегала в свою грязную маленькую квартирку; у нее были странные идеи и экстравагантный внешний вид. Сама леди Кунард отличалась щепетильностью в вопросах моды и стиля и вздрагивала всякий раз, когда Нэнси входила в гостиную в мужском жилете, напудренная добела и с кроваво-красными губами.

К восемнадцати годам Нэнси мечтала уехать из дома. Ей не приходило в голову, что можно вызваться работать медсестрой, как сделала Диана. Она уже знала, что хочет быть поэтессой, и решила, что жизнь медсестры со строгим распорядком ей не подходит. Единственной возможностью сбежать был самый традиционный путь – брак. Если она выйдет замуж, родители будут вынуждены выделить ей деньги; у нее появится свой дом, где она сможет писать стихи, принимать гостей и беспрепятственно предаваться мечтам.

Бедняга Сидни Фэрберн оказался частью этого плана почти случайно. И хотя у Нэнси бывали моменты прояснения, когда она понимала, что «поступает по-идиотски», Сидни сулил ей долгожданное освобождение, и искушение было слишком велико. «Шла война, – писала она в дневнике. – Я сделала это, согласилась на это, чтобы сбежать от Ее Светлости и поселиться отдельно».

Мать была недовольна ее выбором, но тем лишь укрепила рвение Нэнси. Мод надеялась на более блестящую партию для дочери; как и герцогиня Ратленд, она метила чуть ли не на принца Уэльского. Но ею двигали не только эгоистичные побуждения: она боялась, что Сидни и ее дочь катастрофически друг другу не подходят. Близилась свадьба, и Мод попыталась как можно деликатнее расспросить Нэнси, хочет ли та на самом деле выходить за Сидни. Однако в прессе уже появились сообщения о неожиданной помолвке мистера Сидни Фэрберна, офицера Королевского гусарского корпуса, «одного из самых импозантных в своем полку», и мисс Нэнси Кунард, «единственной дочери чрезвычайно состоятельных родителей и одной из самых завидных невест этого сезона». Так 15 ноября 1916 года странное сочетание чести и упрямства привело Нэнси к алтарю.

Уже потом, сквозь годы накопившегося недовольства, она описывала прожитые с Сидни двадцать месяцев как «ненавистное время» и мрачную «цезуру» [31]31
  Паузу. – Примеч. пер.


[Закрыть] в ее жизни. В первые недели брака, пока они ходили в гости к друзьям и путешествовали, пропасть между ними ощущалась не так сильно. Но к лету 1918 года, когда нога Сидни зажила и он смог вернуться на войну, Нэнси уже с трудом терпела его общество. Постоянные разговоры о войне и спорте действовали ей на нервы; ее раздражали его армейские приятели, постоянно торчавшие в гостиной их маленького дома в Мейфэре. Она ощущала себя еще более несвободной, чем в доме матери. У нее не получалось сосредоточиться на писательстве, и она никак не могла изменить ситуацию, поскольку не обладала должными навыками. По природе она была несдержанной, чуть что лезла в бутылку, а в детстве у нее перед глазами не было примера мирного сосуществования двух людей, идущих на взаимные уступки. Единственная дочь в семье, где родители почти не жили вместе, Нэнси не представляла, как налаживать отношения в браке. Она умела лишь одно – убегать.

Ее родители познакомились в Нью-Йорке в 1895 году; сэр Бейч приехал в Америку искать богатую и фертильную жену-американку. К тому времени ему исполнилось сорок три года, и он испытывал необходимость в наследнике, которому можно было бы передать управление Невилл-Холтом – великолепным поместьем в Лестершире, унаследованным от деда, корабельного магната Сэмюэла Кунарда. Сэр Бейч вел спокойную загородную жизнь, увлекался лошадьми и занимался своими хобби, но так и не встретил подходящую спутницу жизни. Вместе с тем расходы на содержание Невилл-Холта росли с каждым годом, и он решил последовать примеру многих британских аристократов и обменять свой титул на американские деньги.

Мисс Мод Элис Берк подходила сэру Бейчу по всем параметрам. Двадцать три года, блондинка, голубоглазая, бойкая, с тонкой птичьей фигуркой, миловидным фарфоровым личиком с розовым румянцем на щеках, остроумная, любознательная – рядом с ней знакомые ему англичанки казались пресными и заторможенными. Но главное – ей полагалось приданое в размере двух миллионов долларов, что делало ее совершенно неотразимой, так как эти деньги могли заткнуть все дыры в бюджете Невилл-Холта. И вот вальяжного и немногословного сэра Бейча закружили первые в его жизни пылкие романтические отношения.

Мод тоже спешила замуж. Она выросла в Сан-Франциско, и ее семейный уклад не вписывался ни в какие традиционные рамки. Ее мать овдовела, когда Мод была подростком, окружив себя постоянно сменявшими друг друга благодетелями. Одному из них, богатому и образованному дельцу Хорасу Карпентьеру, она поручила воспитание единственной дочери. Мод стала не первой девушкой, которую Карпентьер взял под крыло, и хотя в этих отношениях не было ничего предосудительного, они все же являлись весьма необычными. Под руководством Карпентьера Мод вскоре стала умна не по годам, научилась вести себя в обществе как взрослая и по сравнению с ровесницами была намного лучше осведомлена о сексе. В двадцать один год она стала любовницей ирландского писателя Джорджа Мура, с которым познакомилась, путешествуя по Европе.

Это был страстный роман: Мура очаровал интеллект Мод и удивила ее уверенность в сексе; Мод же пришла в восторг от его искушенности, литературной славы и откровенного влечения, которое он к ней испытывал. Но Мод не принадлежала к богемной публике и искала не только любви, но и респектабельности; в первых попытках найти себе мужа она катастрофически просчиталась. Вернувшись в Америку, она познакомилась с внуком покойного короля Польши [32]32
  На самом деле князь не был внуком короля Польши. Его дед был племянником короля. – Примеч. пер.


[Закрыть]; тот проявлял к ней активный интерес, и она решила, что скоро он сделает ей предложение. Позволила слухам просочиться в прессу и узнала, что князь Андре Понятовский присмотрел себе невесту более высокого ранга. Мод заставили написать унизительное опровержение, и она еще не оправилась от обиды, когда встретила сэра Бейча в Нью-Йорке. Тот не был блестящим литератором, как Мур, и не принадлежал к королевской семье, как князь Андре, но Мод убедила себя, что робкая восторженная искорка, иногда освещавшая его грубоватые черты, свидетельствовала о романтической натуре. А главное, выйдя за сэра Бейча, она приобретала титул английской леди.

Меньше чем через год, 10 марта 1896 года, родилась Нэнси. К тому времени Мод осознала, что ошиблась. Но это ее не смутило. С жестокой прямотой заявив, что материнство – «худшее из занятий, самое низкое из всех» и что никакие беременности ей больше не нужны, она поставила себе цель сделать блестящую светскую карьеру, выбрав Невилл-Холт площадкой для реализации своих устремлений.

Сам дом был прекрасен: продолговатое здание из золотисто-серого камня с зубчатыми стенами, башенками и крытыми галереями. Сэр Бейч обожал этот замок с четырехсотлетней историей; можно сказать, Невилл-Холт был любовью всей его жизни. Но Мод считала его угрюмым и чересчур загроможденным мебелью, а поскольку дом содержался на ее деньги, она не видела причин, почему бы не переделать его под себя. Она безжалостно избавилась от мрачной викторианской обстановки и наполнила комнаты светом и цветом: постелила восточные ковры, обила мебель современными шелками, велела перекрасить стены и старинные дубовые стеновые панели.

Ее вмешательство причиняло сэру Бейчу почти физическую боль. Он начал чувствовать себя чужим в своем же доме, особенно когда Мод стала устраивать пышные званые приемы. Она проводила ужины с большим количеством гостей, приглашала самых знатных соседей, включая Мэннерсов, и организовывала праздники на целые выходные – с субботы по понедельник – для новых друзей из модного общества, с которыми познакомилась в Лондоне. Вскоре в гостях у Кунардов стали регулярно бывать писатели Эдди Марш, Макс Бирбом и Сомерсет Моэм, представители политической элиты вроде Бальфура и Асквита. Эльза Максвелл, амбициозная светская львица из Сан-Франциско, писала, что быть приглашенным в гости к жизнерадостной леди Кунард считалось «светским благословением».

У сэра Бейча не было ничего общего с новыми друзьями Мод. Ему не нравились их громкие дерзкие разговоры и распущенность нравов. В Невилл-Холте гостей устраивали на ночь так, чтобы любовники оказывались в одной постели. Сэр Бейч проводил все больше времени в мастерской, где занимался своим страстным увлечением – художественной ковкой – или подолгу пропадал на охоте и рыбалке в Шотландии. «Не понимаю, что творится в этом доме, – сказал он однажды, заявившись домой раньше положенного и обнаружив гостей Мод, которые буянили и явно не собирались никуда уезжать. – Но мне это не нравится».

Мод тоже часто отсутствовала дома: ходила по магазинам, путешествовала или заводила тайные интрижки с мужчинами, которых, по слухам, у нее было немало. Другими словами, родители Нэнси жили каждый своей жизнью; их существование никак не пересекалось, а девочка чувствовала себя совершенно неприкаянной. Детей из аристократических семей часто отдавали на попечение няням и гувернанткам, но мало кто рос совсем без ощущения семьи. Диана Мэннерс воспитывалась среди братьев и сестер, друзей и родственников, а мать ее любила, хоть и не всегда уделяла ей достаточно внимания. Но Нэнси могли оставить в одиночестве на несколько недель, а то и месяцев; о ней заботились лишь слуги. На одной детской фотографии она стоит в огромном дверном проеме Невилл-Холта; на снимке ей лет пять-шесть, фигурка кажется крошечной на фоне величественного здания.

Даже когда родители Нэнси были дома, она редко их видела – за исключением назначенных часов, когда ее наряжали в белое кружевное платьице и расспрашивали об успехах в учебе. Из редкого общения с другими детьми – кузенами Виктором и Эдвардом и детьми Мэннерсов из Бельвуара – она знала, что в других семьях все устроено иначе; в ее душе поселились вина и страх, и ей казалось, что родители любили бы ее больше, будь она мальчиком. Случалось, Мод угощала ее шоколадными конфетами из роскошной коробки, которая всегда стояла рядом с ней на столике, и Нэнси отводила взгляд: ей хотелось не конфет, а объятий.

Позже она описывала себя как одинокого и нелюдимого ребенка и вспоминала, что «много молча размышляла, как сложится моя жизнь». Она не знала, чем заполнить окружавшую ее пустоту, кроме как бунтарскими выходками и мечтами о побеге. Ее гнев и одиночество усилились с появлением в Невилл-Холте гувернантки мисс Скарт, чья жестокость вполне соответствовала ее имени [33]33
  Shard – осколок (англ.). – Примеч. пер.


[Закрыть].