Текст книги "Флэпперы. Роковые женщины ревущих 1920-х"

Мисс Скарт внезапно появилась, когда Нэнси было примерно девять лет; она пришла на замену одухотворенной юной французской гувернантке, которую Нэнси очень любила, но леди Кунард считала бесполезной. У мисс Скарт были отличные рекомендации, в том числе от матери Виты Сэквилл-Уэст; та нахваливала ее как превосходного педагога. Но Нэнси она казалась тираном, вбивавшим в нее французские глаголы и исторические даты с помощью металлической линейки. Мисс Скарт заставляла ее обливаться холодной водой по утрам, есть противную кашу и не разрешала предаваться любимым уличным занятиям, например, плескаться в большом пруду по соседству.

Нэнси считала гувернантку чудовищем – первым из многих в ее жизни, а ее режим привил ей непримиримую ненависть к авторитетам. Еда стала ассоциироваться с наказанием, и так было всю ее жизнь – до конца дней она вспоминала застывший жир на тарелке и мисс Скарт, которая заставляла ее доедать все до последнего кусочка. Ненавидя реальность, Нэнси все чаще сбегала в мир воображения, много читала, тайком сочиняла рассказы и стихи. На участке за домом у нее был свой секретный мир: дерево с дуплом и канавка, куда она складывала свои сокровища – палочки необычной формы, красивые стеклянные пузырьки.

Ее ближайшим другом детства был Джордж Мур, или Дж. М. как она его называла. Хотя они с Мод перестали быть любовниками, Мур регулярно наведывался в Невилл-Холт и, по сути, заменил Нэнси отца. Сэр Бейч любил дочь, но эта любовь была неуклюжей и неумелой. Он не знал, как с ней разговаривать; их объединяло только увлечение лошадьми: он настоял, чтобы Нэнси научилась ездить верхом чуть ли не раньше, чем ходить, а в шесть лет после первой охоты она прошла ритуал посвящения – ее лицо измазали кровью добычи.

А вот Дж. М. говорил без умолку. Он добродушно и непринужденно расспрашивал Нэнси о книгах, которые она читала, и ее детских стишках. В хорошую погоду они ходили гулять по поместью и окрестностям. Странная это была парочка: маленькая Нэнси в абсурдно модных нарядах, которые Мод заставляла ее носить, и Дж. М. в шляпе-котелке и высоких шнурованных ботинках. Вместе с тем, Нэнси считала Мура своим «первым другом», а когда подросла и до нее дошли слухи, что он, возможно, являлся ее биологическим отцом (это была неправда), даже захотела, чтобы это было так. Мур тоже ее любил и тревожился, что она несчастна. Он обожал Мод, но понимал, что та не годится в матери, и расстраивался, когда Нэнси со зловещим спокойствием заявляла: «Мне не нравится Ее Светлость».

И все же Нэнси тянулась к матери. Когда Мод уезжала, жизнь словно останавливалась. «Меня ждет сплошная скука, – писала она в дневнике, проводив мать в очередную поездку, – ничего интересного». Когда Мод возвращалась, дом оживал: вечеринки с гостями, которые оставались на все выходные, игры в теннис, крокет и бридж, «красивые жизнерадостные дамы… в переливчатых шелках и полосатой тафте». Нэнси любила шпионить за взрослыми и выполнять свои особые поручения: проверять, есть ли в каждой гостевой комнате запас русских папирос, книг, сладостей, писчей бумаги и цветов. Если Мод хотелось покрасоваться дочерью, Нэнси была только рада. Разрешала наряжать себя в черный бархат и кружево, как инфанту с полотен Веласкеса; позировала другу Мод, скульптору, изображая «душу детства»: светлые локоны спрятаны под чепчик, на плече сидит сова. С готовностью делилась многочисленными заученными фактами. Некоторые гости снисходительно улыбались симпатичной ученой обезьянке, а другим в ее не по годам развитом интеллекте виделось что-то зловещее. Когда она чуть подросла, Мод стала брать ее в Лондон в театр и оперу. Эдди Марш сопровождал их с Мод, когда Нэнси впервые посмотрела «Женитьбу Фигаро»; его поразила взрослая реакция девочки на оперу. «В антракте Нэнси произнесла своим тоненьким скрипучим бесцветным голоском: “Граф похож на Георга II. Но графиня одета по более поздней моде – я бы сказала, 1790 года”. И это слова ребенка!»

Наблюдательная умная девочка вскоре начала усваивать и другие взрослые знания. К подростковому возрасту она поняла, что между ее родителями нет чувств и их отношения существенно отличаются от пылких эмоциональных бурь, что разражались при появлении в доме некоторых мужчин. Когда Мод объявила, что они покидают Невилл-Холт и будут жить в Лондоне, Нэнси было пятнадцать лет и она прекрасно понимала, что мать хочет жить поближе к любовнику – дирижеру Томасу Бичему.

Талантливый, умный и баснословно богатый – его дед сколотил состояние на производстве знаменитых слабительных пилюль, – Томас обладал всем, чем, увы, не мог похвастаться сэр Бейч. Мод не желала скандала и разводиться не стала, но хотела жить как можно ближе к любовнику и арендовала большой дом на Кавендиш-сквер [34]34
  Дом Асквитов, который пустовал с тех пор, как в 1908 году Асквит стал премьер-министром. – Примеч. авт.


[Закрыть].

Для Нэнси отъезд из Невилл-Холта стал большим горем. Она не мыслила жизни без красивого старинного замка и окрестных лесов. Она любила отца, несмотря на его отстраненность; ей казалось, что Мод поступила неправильно, променяв его на Томаса Бичема, который ей совсем не нравился и никогда не будет нравиться. С другой стороны – она ведь годами размышляла, какая жизнь ее ждет, когда она освободится от гувернантки и необходимости лицезреть натянутые родительские отношения. Осенью 1912 года ее отправили в Мюнхен – якобы учиться немецкому и музыке, а на самом деле – чтобы мать могла побыть наедине с Бичемом. В Германии Нэнси впервые ощутила пьянящий вкус грядущих перемен. Она поселилась в чудесной семье, которая приняла ее как родную дочь. Удивила ее и степень самостоятельности, которую ей предоставляли. Нэнси приехала в Мюнхен образованной и начитанной девочкой с живым воображением, но ей катастрофически не хватало эмоций. Она уехала, чувствуя, что «стала женщиной» и «вкусила взрослой жизни».

Куда меньше ей понравились несколько месяцев, проведенных в школе для девочек в Париже. Нэнси исполнилось семнадцать, и она казалась себе слишком взрослой для «инфантильных» уроков и правил [35]35
  Здесь речь о школе, в которой девочек готовили к выходу в свет и обучали этикету и поведению. Общеобразовательных предметов в таких школах не было. – Примеч. пер.


[Закрыть]. Яростно бунтуя против школы, она поставила себе цель прочесть все великие произведения русской литературы и составила жесткий и регулярный график чтения. Хотя ее по-прежнему везде сопровождали компаньонки, что крайне ее раздражало, Париж с его романтикой взбудоражил воображение. «Эти улицы стали моей религией», – писала она Дж. М., описывая свой восторг от лабиринта старинных узких улочек Латинского квартала и «Ля Нувель Атене» – кафе, где Мур некогда сидел с Мане и другими знаменитыми художниками.

Нэнси поклялась, что вернется в Париж уже одна, но летом того года Мод отвезла ее в Венецию – город, ставший ее второй любовью. В палаццо, арендованном Мод, также жили Диана Мэннерс с матерью; многие друзья Дианы тогда приехали в Венецию – Дафф Купер с сестрой Сибил, Рэймонд и Кэтрин Асквит, Билли Гренфелл и Денис Энсон. Весь «Порочный кружок» собрался в одном месте; прежде Нэнси знала о них только понаслышке и была очарована их остроумной болтовней и безудержным весельем. К ее радости, они приняли ее в свою блестящую компанию, и вместе с ними она купалась в море голышом, бродила по улицам Венеции в дерзких карнавальных нарядах и пила коктейли в барах на острове Лидо.

Это были первые каникулы, которые она провела с ровесниками. Она стала гораздо увереннее в общении. К моменту возвращения на Кавендиш-сквер она начала проявлять намного больше любопытства к лондонской жизни матери и больше не стеснялась в ней участвовать. Мод умела замечать все новое и интересное, улавливала актуальные веяния в искусстве и музыке [36]36
  В этом смысле Мод была даже более продвинутой, чем Диана и большинство участников «Порочного кружка», которые высмеивали радикальные интеллектуальные авангардные течения. – Примеч. авт.


[Закрыть] и, в отличие от Вайолет, понимала, какую важную роль играют в культуре ночные клубы и регтайм. Она также умела пользоваться своим чутьем и именно благодаря ему влилась в передовое лондонское общество и заняла уникальную нишу организатора самых модных светских мероприятий.

Американке, живущей отдельно от мужа, не стоило надеяться, что ее примут в высшие эшелоны общества. Мод прекрасно знала, что сама королева неодобрительно отозвалась о ее слишком публичном романе с Бичемом. Высшая аристократия действительно сторонилась Мод, зато мир культуры лег к ее ногам. Ее круг включал как прославленных деятелей культуры вроде Бичема и Дягилева, так и более радикальных ниспровергателей основ – например, любимчика Мод писателя и художника Уиндема Льюиса. Тот вдохновлялся футуризмом Маринетти и духом европейского авангарда и осенью того года взбаламутил лондонское общество «угрожающей и тревожной геометрической» живой картиной, созданной для благотворительного бала [37]37
  «Бал картин», организованный леди Мюриэл Пэджет в Альберт-холле. Маринетти пользовался большой известностью в Лондоне после серии театрализованных лекций, во время которых он читал свои неблагозвучные «фонетические стихи», посвященные осаде Адрианополя. – Примеч. авт.


[Закрыть]. В картине участвовал Эдди Марш; его голову поместили в коническую трубу, а сверху водрузили коробку. Мод воспользовалась скандальной известностью Льюиса и заказала у него коллекцию постимпрессионистских безделушек, которые дарила гостям.

Другим ее протеже стал американский поэт Эзра Паунд, поразивший Нэнси при первом знакомстве: треугольная бородка, летящий черный плащ, широкополая шляпа и клетчатые брюки. Он одевался так, как, по мнению Нэнси, должен одеваться поэт, и она слушала их с матерью яркие и дерзкие беседы с раскрытым ртом и навостренными ушами; так ей впервые приоткрылась дверь в мир искусства и идей – мир, которому вскоре предстояло стать ее собственным.

Тем временем их отношения с матерью вступили в новую фазу. Любить Мод было непросто; она по-прежнему была критичной и резкой и отдавала все свое тепло и энергию отношениям с Бичемом и светской жизни, а дочерью пренебрегала. Но Нэнси принимала ее такой, какая она есть. Мод предоставляла ей большую свободу, разрешала гулять по Лондону и встречаться с новыми друзьями, а все, чем дорожила Нэнси, она переняла от матери – любовь к книгам, искусству и путешествиям и безупречное чувство стиля.

Мод всегда любила ее наряжать. Теперь, когда Нэнси почти исполнилось восемнадцать, это доставляло ей особое удовольствие. Она унаследовала от Мод ее светлую фарфоровую кожу, а от сэра Бейча – высокий рост и худобу; ее красота была очень необычной. Тонкая фигура, длинные ноги и длинные изящные руки, мелкие точеные черты лица, бледная, почти прозрачная кожа, густые золотисто-русые волосы. Айрис Три вспоминала, что даже в ранней юности Нэнси «напоминала хрусталь: звеняще бойкая, грациозно непокорная, надменная дерзкая бунтарка».

Ее фигура идеально подходила для моды тех лет: в начале 1914 года Мод повезла ее в Париж закупать гардероб для будущего сезона дебютанток – новые платья для балов и загородных приемов, шляпки для скачек в Аскоте и новенькое леопардовое пальто (потом Мод заказала себе точную копию). Внешне мать и дочь были очень похожи: светлые волосы, безупречные дорогие наряды. Но даже во время этой поездки, которая была в радость обеим, Нэнси умудрялась проявлять непокорность. Мод уговаривала ее купить широкополые шляпы с цветами и платья женственных пастельных оттенков, которым сама отдавала предпочтение; Нэнси же выбирала береты и тюрбаны, платья более ярких и темных цветов, строгие прямые силуэты.

В последующие месяцы их мелкие разногласия участились и приобрели более ожесточенный характер. Главным камнем преткновения стал предстоящий сезон дебютанток. Мод хотела, чтобы дочь блистала; это имело значение не только для ее собственной репутации, но и для будущих брачных перспектив Нэнси. Но Нэнси решила, что все эти балы и приемы – дурацкий фарс. В ходе представления ко двору она стояла, насупившись, и ненавидела и скромное розовое платье, которое ей пришлось надеть, и долгие часы ожидания в очереди ради единственного реверанса перед королевой. Балы дебютанток быстро ей наскучили, и она этого даже не скрывала: одни и те же унылые танцевальные оркестры играли для одних и тех же унылых девушек и юношей, чьи пресные лица страшно ее раздражали, как и их «пустые разговоры в зарослях гортензии за ужином».

Диана тоже скучала на мероприятиях для дебютанток, но она была лучше приучена их терпеть. Нэнси же не видела причин скрывать свою язвительность, особенно после украдкой выпитого шампанского – к невинному фруктовому пуншу, предназначенному для дебютанток, она не притрагивалась. К ее восторгу и ужасу Мод на главное мероприятие сезона – бал королевы Шарлотты – ее не пригласили. Чем больше Нэнси злилась на необходимость все это терпеть, тем напряженнее становились их с Мод отношения. Ей казалось, что мать лицемерит, придавая такое большое значение бессмысленным ритуалам, хотя сама гордится знакомством с радикалами вроде Льюиса и Паунда.

Хрупкая связь, наладившаяся у них в предыдущие годы, дала трещину. Нэнси все больше отдалялась от Мод. В ее бунте не было ничего необычного: в то время многие молодые женщины, включая Диану, испытывали острую необходимость противопоставить себя матерям. Довоенный Лондон был охвачен безудержной тягой к свободе. Но у Нэнси вдобавок ко всему накопился огромный груз обид на мать, которая все детство знать ее не хотела, и в ее противостоянии с Мод было куда больше яда, чем в легком раздражении, которое Диана испытывала к Вайолет. Примерно в это время Нэнси с друзьями играли в салонную игру «Правда»: каждого попросили назвать имя человека, которого они больше всего сейчас хотели бы увидеть в гостиной. Резким бесцветным голосом Нэнси ответила: «Мертвую леди Кунард».

Все лето 1914 года Нэнси бунтовала. Она опаздывала на званые ужины, которые устраивала мать, прогуливала мероприятия для дебютанток, иногда встречалась с Дианой и ее компанией и ходила выпивать и танцевать в «Золотой телец», но чаще проводила время со своей новой лучшей подругой Айрис Три. Они с Айрис были знакомы давно, еще со времен детских чаепитий и престижной лондонской школы для девочек, где Нэнси, правда, проучилась совсем недолго. В детстве Нэнси казалась Айрис замкнутой и злой, а Нэнси пугала щенячья восторженность Айрис. Теперь же они разглядели друг в друге родственные души.

Айрис была на год младше Нэнси и училась в Художественной школе Слейда. Она носила свободные крестьянские платья, сотканные в мастерских «Омега» Роджера Фрая [38]38
  Мастерские, созданные художником Роджером Фраем, который противился разграничению декоративного и изобразительного искусства и считал, что художники должны коммерциализировать свои работы и создавать в том числе текстиль, мебель и вещи повседневного обихода. – Примеч. пер.


[Закрыть], и коротко стригла свои белокурые волосы. Нэнси, которая тогда еще ходила с длинными волосами, восхищалась этой смелой альтернативой сложным высоким прическам или небрежным пучкам в греческом стиле, которые носили большинство их ровесниц. Еще больший восторг у нее вызывал мир искусства, с которым ее познакомила Айрис.

Многие девушки из среднего и высшего класса, мечтавшие сбежать из дома, осуществляли этот план с помощью художественной школы. Университеты все еще редко принимали женщин – в женских колледжах Оксфорда и Кембриджа обучалось всего около тысячи человек, а официальные дипломы женщинам начали выдавать лишь в 1921 году. Даже Диана, начисто лишенная таланта рисовальщицы, проучилась в школе Слейда один семестр, так как это было единственное место, где мать ей не докучала. Но Айрис относилась к учебе серьезно и с головой окунулась в богемную жизнь. Познакомилась с компанией художников – чилийцем Альваро Геварой, Ниной Хэмнетт; водила дружбу с поэтами Робертом Николсом, Томми Эрпом, Эдвардом Уиндемом Теннантом и братьями Ситуэлл.

Айрис ввела очарованную Нэнси в свой кружок, и Лондон открылся ей совершенно с другой стороны. В этом Лондоне все крутилось вокруг «Эйфелевой башни». С момента открытия этого ресторана в Сохо он стал местом встреч писателей и художников. Владельцем и шеф-поваром «Эйфелевой башни» был австриец Рудольф Стулик, и даже тамошняя еда – ароматные континентальные блюда, щедро приправленные чесноком, – казались родом из другого, более «настоящего» мира. Иногда в «Башне» выступал поэт Артур Саймонс, ветеран-декадент рубежа веков в широкополой шляпе, с непременным стаканчиком абсента в руке и печальным взором. Но Нэнси с нетерпением ждала каждого вечера независимо от того, кто окажется среди гостей. Дж. М. подтрунивал над ней, говорил, что она связалась с богемой, критиковал новую поэзию и картины, называя их «бедламом». Но его критика лишь укрепила решимость Нэнси – теперь она хотела жить только так. Ее зрелое стихотворение «Ресторану Э. Б.» стало посвящением «Башне» и ее атмосфере; она называла это место своим «мирским и духовным домом», царством «остроумия и блеска, крепких вин, новых блюд» и «таких непохожих друг на друга людей, говоривших на странных языках».

Они с Айрис решили снять квартиру, «Фиц», где можно было оставаться без присмотра, читать, писать, рисовать и встречаться с друзьями. Там они вместе прочли первый выпуск еретического журнала Уиндема Льюиса «Мировой пожар» [39]39
  Он вышел 1 июля 1914 года. – Примеч. авт.


[Закрыть]. Льюис изложил свою идеологическую повестку, поделив современный мир на ангелов и демонов, тех, кто был достоит либо «благословения», либо сжигания в «мировом пожаре». В первый список вошла довольно пестрая компания художников, суфражисток, артисток мюзик-холла и профессиональных боксеров; во второй – весь культурный истеблишмент, включая Бичема («пилюли, опера, Томас»). Нэнси читала этот список и узнавала в нем собственный боевой клич.

В последние безоблачные недели перед войной Нэнси казалось, будто она застряла меж двух миров. Сезон продолжался, Мод по-прежнему контролировала ее жизнь, но ей удавалось тайком сбегать в «Фиц» и вести существование, о котором ее мать почти ничего не знала. После объявления войны сперва казалось, что ничего не изменилось. В «Эйфелевой башне» начались оживленные дебаты о политике и эстетике войны; Льюис утверждал, что война – необходимое зло, которое очистит Европу от «зажравшихся империалистов». Тем временем в доме на Кавендиш-сквер Мод заставляла Нэнси участвовать в организации благотворительных мероприятий в пользу британских солдат. Сохранились фотографии с гала-приема, посвященного поэзии Омара Хайяма, на которых Нэнси изображена в тоге и сандалиях – доказательство, что она по-прежнему оставалась послушной дочерью и девушкой из высшего общества.

Но вопреки прогнозам Германия не терпела поражение, жертв становилось больше, и Британия поняла, что игры закончились. Осознала это и Нэнси. Ее первое изданное стихотворение посвящалось солдатам, павшим в бою. Его опубликовали в 1915 году в июньском номере «Кроникл», журнала Итонского колледжа, редактором которого тогда был ее кузен Виктор. Тема стихотворения была довольно традиционной, как и язык – «умрут они в безвестности, когда утихнет битва, / никто лампаду не зажжет и не прочтет молитву», – но за этими строками крылись искренние чувства. Многие знакомые Нэнси уходили на фронт, и у смерти появилось человеческое лицо.

Подобно Диане и многим другим, она стремилась притупить тревогу. Днем усердно работала над сочинениями и безудержно кутила ночами. Вечера начинались с коктейлей в «Кафе Рояль», продолжались на вечеринке у кого-нибудь в гостях и почти всегда заканчивались в пьяном угаре: Нэнси с бокалом в руке напевала свою любимую песню «О, красивая куколка», положив голову на плечо мужчины, с которым только что познакомилась.

Не совсем понятно, когда именно она начала вести активную сексуальную жизнь. Ее считали легкомысленной еще до войны: почувствовав, что стала взрослой привлекательной женщиной, она училась этим пользоваться и флиртовала с мужчинами, например, с Альваро Геварой. Оправдывалась она просто: «У матери роман с Томасом Бичемом, значит, и мне все можно». Однако в то время девушек считали легкомысленными, даже если они просто целовались, поэтому можно предположить, что Нэнси лишилась девственности уже после начала войны. Впрочем, когда это случилось, она явно не заботилась о сохранении репутации.

Война пробудила в ней первобытную потребность в человеческом контакте. Ее воображение будоражили картины страданий солдат, среди которых были и ее друзья. В общении с женщинами старшие офицеры старались помалкивать о том, что видели на фронте, но молодые солдаты, с которыми общались Нэнси и Айрис, отличались большей разговорчивостью. Они намекали на ужасы, творившиеся на поле боя: зловоние, безумие и грохот окопов; кровавую бойню, которая ждала взвод солдат, получивших приказ наступать сквозь колючую проволоку и пулеметный огонь. Эти образы не давали Нэнси покоя; она стыдилась своих привилегий и безопасности, и они с Айрис не придумали лучшего способа унять свою вину, чем предлагать себя мужчинам, которые желали ими обладать.

Они романтизировали свое положение и считали себя солдатскими ангелами-хранителями. Айрис вспоминала, как они вдвоем смотрели на первые бомбардировки Лондона: «Костры алели в небе и над рекой, а мы чувствовали себя выжженными дотла вчерашним чудовищным кутежом». Она писала, что их «желания обострялись, и они достигали краткого удовлетворения перед тем, как принести себя в жертву». Впрочем, невозможно точно определить, чем именно они занимались, поскольку в то время девушкам было свойственно преувеличивать степень своей «сексуальной благотворительности», но даже если Нэнси не была столь невоздержанной, как утверждали злые языки, сочетание алкоголя, эмоциональных всплесков и переутомления влияли на нее крайне отрицательно. Бывали дни, когда она в отчаянии просыпалась после вчерашнего дебоша; в стихотворении 1916 года «Раскаяние» она жестоко отчитывала себя за «расточительность, беспутство, глупость, дерзость», за «жадность рук и похотливость глаз». Она чувствовала себя грязной и не узнавала себя прежнюю, а ведь ей было всего двадцать лет.

В таком настроении она и убедила себя, что сможет полюбить Сидни Фейнберна. Он был хорош собой и образован; его даже, пожалуй, можно было назвать красавчиком; после войны его ждала полная приключений военная карьера в Северной Африке и на Ближнем Востоке. Хотя восприятие Нэнси позднее исказила ненависть, при первых встречах ей казалось, что Сидни сможет предложить ей стабильность и порядок.

Она всерьез занялась поэтическим творчеством. Война подбросила тему и материал, и в 1916 году у нее вышло семь стихотворений, вошедших в антологию Эдит Ситуэлл «Колеса», названную в честь одного из них [40]40
  Темой стихотворения Нэнси выбрала свойство войны неумолимо повторяться и отобразила его в ярких карнавальных образах: «Порой мне кажется, что все наши мысли – колеса, / Что вечно катятся по раскрашенному миру». – Примеч. авт.


[Закрыть]. В то время в ее творчестве ощущалось влияние Т. С. Элиота, с которым она недавно познакомилась; она боготворила его новое стихотворение «Любовная песнь Дж. Альфреда Пруфрока». Эти строки «Раскаяния» явно вдохновлены Элиотом: «Сгустились сумерки на улицах дождливых, / сижу я в комнате угрюмой молчаливо».

Выходя за Сидни, Нэнси не только надеялась упорядочить свою жизнь и уделять больше времени творчеству, но и пыталась компенсировать разлуку с Айрис. В конце 1915 года Герберт Три уехал в Америку – ему предложили работу над кинопроектом в Голливуде и организацию Шекспировского фестиваля в Нью-Йорке. Опасаясь за репутацию младшей дочери, он взял ее с собой. Нэнси страшно скучала по Айрис, а когда узнала, что та влюбилась в художника и фотографа Кертиса Моффата и планировала выйти за него замуж, Нэнси решила, что должна сделать то же самое. Она думала лишь о непосредственной выгоде брака и не особо загадывала на будущее. Во время войны о будущем никто не думал. Сидни мог скоро умереть, да и она тоже.

Разумеется, брак оказался еще более суровым испытанием, чем жизнь в материнском доме. Сидни был очень общителен, и когда они обосновались в маленьком доме на Монтагю-сквер, который им купила Мод; он, само собой, решил, что всем его друзьям будут там рады. Многие из них были офицерами в увольнительной, говорили исключительно о спорте и полковых делах. На нескольких сохранившихся фотографиях новобрачных Нэнси выглядит почти призраком, незаметным за широкими плечами, пронзительным взглядом и окладистыми усами мужа. А ведь в предсвадебной шумихе газетчики оптимистично пророчили, что после войны «оригиналка» мисс Кунард станет «одной из самых популярных светских дам».

Из чувства долга Нэнси поначалу скрывала растущую неприязнь к мужу и притворилась, что не слишком радуется, когда в начале июля 1918 года Сидни посчитали здоровым и годным к возвращению на фронт. Полгода он прослужил во Франции; как полагается примерной женушке, она регулярно писала обманчиво ласковые письма, пряча их в посылки с конфетами и прочими деликатесами.

Однако, оставшись одна, Нэнси ощутила огромную радость и облегчение. Айрис по-прежнему была за границей, путешествовала с Кертисом и их новорожденным сыном Айваном, но недавно у Нэнси появилась новая подруга – Сибил Харт-Дэвис, старшая сестра Даффа Купера. Сибил была старше Нэнси на одиннадцать лет; у нее был муж и двое детей, и Нэнси казалось, что ей удалось достичь удивительного равновесия между семейной жизнью и независимостью. Материнство давалось ей легко. Глядя на Сибил, резвящуюся в саду с малышами Рупертом и Дейдрой, Нэнси с болью вспоминала свое одинокое детство.

Тем летом Нэнси и Сибил вместе сняли дом в Оксфордшире, недалеко от Кингстона-Багпуайза. Они спасались от немецких авианалетов, а Нэнси надеялась, что спокойная деревенская обстановка благоприятно скажется на работе. К ним часто приезжали лондонские друзья – братья Ситуэлл, Альваро Гевара, Мэри и Сент-Джон Хатчинсон; они приглашали солдат из соседнего тренировочного лагеря и устраивали затяжные кутежи с целыми кувшинами дешевого вина. Но Нэнси оставалась верна своему слову: закрывшись в гостиной, она курила одну за другой сигареты и на несколько недель с головой ушла в творчество.

Когда она писала стихи, то становилась такой, какой всегда хотела быть. Но этим летом к радости творчества примешивался восторг первой пылкой влюбленности.

Питер Бротон-Эддерли был единственным другом Сидни, который нравился Нэнси. В 1917 году он заходил в дом на Монтагю-сквер; Нэнси впечатлили его искреннее увлечение литературой и добродушный характер. Он дружил с Даффом Купером и Дианой Мэннерс – Нэнси тоже сочла это преимуществом. Тем летом он приехал в увольнительную, и она пригласила его на выходные в Кингстон-Багпуайз.

Он остался до конца отпуска, и о чувствах Нэнси к нему можно судить из описания их совместного чтения новой повести Джорджа Мура в саду дома в Кингстон-Багпуайзе: «Мы с моим возлюбленным сидели на дереве и под деревом и несколько дней подряд читали друг другу “Каникулы рассказчика”. Чудесный язык и атмосфера книги, окружавшая нас обстановка – в эти часы все казалось невыразимо трогательным».

До самой смерти она будет ассоциировать Питера с этой книгой и верить, что летом 1918 года встретила настоящую любовь. Но солнечное лето кончилось, Питер вернулся во Францию, а холодным утром в конце октября Нэнси разбудила Сибил и сообщила, что Питер умер от ранения в живот. Нэнси охватило глубокое всепоглощающее горе, и, возможно, именно поэтому она укрепилась в своей неприязни к Сидни. Ведь он был жив, а Питер погиб.

Случись их отношениям продолжиться, ее чувства к Питеру, возможно, остыли бы так же скоро, как иссякла слабая привязанность к Сидни и многим другим. Но она годами считала его единственным мужчиной, «которого любила всецело и с кем хотела жить». Некоторые ее друзья соглашались, что с Питером она остепенилась бы и обрела шанс на простое человеческое счастье. Его гибель нарушила ее хрупкое душевное равновесие, и она так и не оправилась от удара.

Всего через несколько недель после смерти Питера закончилась война. Мир охватило слепое ликование, и Нэнси ненавидела его за это. Вере Бриттен тоже было не до радости: звуки колоколов и возгласы толпы казались ей погребальным звоном по «потерянной юности, которую война у нас украла», и напоминанием, что «мертвые мертвы и никогда не вернутся». Среди этих мертвых были возлюбленные, супруги и женихи; пока гремели праздничные фанфары, миллионы женщин по всей Европе переживали то же, что и Нэнси: им казалось, что надежды на будущее погребены на поле брани.

Рут Холланд описывала их страдания в романе 1932 года «Потерянное поколение». Ее героиня Джинни чувствовала, будто «что-то оборвалось. Жизнь, прежде казавшаяся прекрасной музыкой, упорядоченной последовательностью звуков и фраз, стройным произведением… превратилась в ужасающую грохочущую какофонию, в издевку, лишенную всякого смысла… она словно потеряла слух и способность внимать нотам жизни».

Многие из этих женщин не представляли для себя иной судьбы, кроме замужества и материнства. В одной лишь Британии женщин оказалось на два миллиона больше, чем мужчин. Солдаты возвращались с войны с обожженными ядовитым газом легкими, без рук и ног, с изуродованными лицами и травмированной психикой. Война проредила целое поколение мужчин, так что женщин предупреждали: шанс найти мужа – один к десяти.

В скором времени жалость к «лишним» женщинам переросла в серьезные опасения. Репортеры «Дейли Мейл» бились в истерике: мол, одинокие женщины станут «катастрофой для человечества»; в «Таймс» более степенно рассуждали, что налицо проблема «столь масштабная и имеющая столь далеко идущие последствия, что никто еще толком не осознал ее значения». Признаки нестабильности были налицо: солдаты возвращались с фронта и обнаруживали, что им приходится конкурировать с женщинами, занявшими их прежние рабочие места. Избирательное право для женщин, похоже, было уже делом решенным, и тогда комментаторы мужского пола подвергли послевоенное поколение активной цензуре. Поведение, на которое во время войны смотрели сквозь пальцы – курение, употребление алкоголя, использование косметики, публичный флирт, – теперь считалось порочным, а в флэпперах впервые разглядели угрозу.

С финансовой точки зрения Нэнси повезло гораздо больше, чем большинству ее ровесниц: ей не надо было работать, чтобы обеспечить себе пропитание, детей у нее не было. С другой стороны, ей нечем было отвлечься от своего горя. Вскоре она заболела «испанкой», начавшей победное шествие по Европе, но ей было все равно, выживет она или умрет [41]41
  Ей повезло остаться в живых – в Великобритании от испанского гриппа умерли 150 тысяч человек, и многие отличались куда более крепким здоровьем, чем хрупкая Нэнси. – Примеч. авт.


[Закрыть].

Ей казалось, что смерть избавит ее от сложностей, вызванных необходимостью как-то отделаться от Сидни. Тот вернулся с войны в январе, когда Нэнси все еще лежала с лихорадкой в новом доме матери на Гросвенор-сквер. Ему сообщили – видимо, в письме, – что Нэнси хочет развестись; это его обескуражило и разозлило. Нэнси выздоровела в начале апреля, но по-прежнему боялась с ним встречаться; чтобы не столкнуться с ним ненароком, она согласилась последовать рекомендации врача сменить климат и отправилась в долгое путешествие на юг Франции в компании Мари Озанн – ее единственной подруги из парижской школы для девочек.

Нэнси пребывала в унынии, но по мере приближения к Ривьере взбодрилась под действием новой обстановки. Писать стихи по-прежнему не получалось – после пережитого горя и болезни ее ум стал «словно комната, заваленная и загроможденная ненужной мебелью; все слова перемешались и громоздились неуклюжей кучей». Но она писала путевые заметки, тренировала глаз и перо, наблюдая и описывая море в шторм («маленькие черные волны перекатываются, как беспомощные младенцы, внезапно натыкаясь на заплатки прозрачной спокойной воды»), облака над горами, резные галереи Арльского собора.