Текст книги "Жизнь как подвиг"

Влияние Аглаи на культурное развитие Виктора привело его в Москве в некоторое замешательство. Он не знал, куда в первую очередь идти – в театр, музей, на концерт. Знакомых и друзей у Виктора не было, поэтому, пока не начались занятия, он каждый день посещал какое-нибудь мероприятие. Хорошо подготовленный для обучения в институте, Виктор быстро справлялся с домашними заданиями. Остальное время уделял спорту и чтению книг, от которых в книжном магазине у него разбегались глаза.

Приближались октябрьские праздники, и Виктор стал рваться в Норильск. Анне Павловне очень не хотелось, чтобы он сюда приезжал через такой короткий срок. На его просьбу выслать деньги для приобретения авиабилетов, она ответила, что сама едет в командировку. Будет в Москве и в Ленинграде, причем в Ленинград хочет на три дня взять Виктора с собой. Ее задачей было предотвратить встречу Виктора и Аглаи в Норильске. Или, в крайнем случае, оттянуть ее на как можно более поздний срок. Анна Павловна очень надеялась на известное утверждение, что «время лечит», и всей душой хотела, чтобы Виктор встретил в Москве хорошую девочку и забыл все свои детские впечатления.

Отношения с ребятами в группе, где учился Виктор, складывались у него нормально. Они уважали его за доброжелательность и готовность всегда помочь в трудную минуту. А когда узнали, что он из Норильска и у него водятся лишние деньги, от желающих с ним дружить просто не было отбоя. Высокий, подтянутый, сероглазый, с ямочкой на подбородке, модно одетый молодой человек нравился многим девочкам. Но особенно активно вела себя по отношению к Виктору Лера Гурцкая. Она была одной из первых красавиц курса и думала, что все ей можно. Лера относила себя к высшему обществу: папа был начальник центрального военного госпиталя Министерства обороны СССР, мама народной артисткой России, солисткой Московского театра оперетты. Они жили в большом старинном доме в переулке, выходящем на Фрунзенскую набережную, и занимали втроем пятикомнатную квартиру. Эта ситуация в послевоенное время даже для Москвы была исключительной. Человек, попадавший впервые к ним в гости, был шокирован необычной планировкой квартиры: в прихожую круглой формы выходили двери от пяти изолированных комнат – салона и четырех спален. Каждый член семьи имел отдельную комнату. Кроме этого, была одна комната, которая, как объясняли хозяева, предназначалась для будущего зятя. В огромном по площади салоне стоял старинный диван, три кресла с журнальным столиком и великолепный черный рояль.

В один из выходных дней Лера пригласила Виктора к себе в гости, заранее предупредив, чтобы он обязательно был в галстуке и купил для мамы букет цветов. Это несколько насторожило Виктора, но приглашение он принял. В назначенный день и час Виктор стоял перед красивой дверью, на которой вязью было написано: Полковник Гурцкая А. А. Родители Леры – Вероника Семеновна и Александр Автандилович – души не чаяли в своей единственной дочери. И поэтому, когда она объявила о госте, им оставалось только подготовиться к его приходу. Сейчас вся семья встречала Виктора при входе в квартиру. Тон задавала Вероника Семеновна. Она и оценивала – соответствует ли гость дому Гурцкая или нет.

Однако, судя по тому, какие Виктор преподнес хозяйке дома цветы и что при этом он говорил, парень был непростой. Да и вел он себя не так, как остальные сокурсники Леры, которые, попав в их дом, как-то сразу терялись и начинали заискивать. Этот был на удивление спокоен и уверен в себе. Он не проявлял излишнего любопытства и не просил организовать ему экскурсию по их квартире. Вел он себя весьма почтительно к хозяевам дома, но с достоинством. После фирменного обеда, заказанного в «Метрополе», Вероника Семеновна решила похвастать перед гостем знанием французской кухни:

– А вот когда я проходила стажировку во Франции, то поверхность лукового супа, приготовленного в фирменном ресторане, имела лиловый оттенок.

– Это потому что бульон два раза процеживали, чтобы убрать лук, – вдруг заметил Виктор.

– А Вы это откуда знаете?

– Так готовила луковый суп наша домработница.

– Ну, не иначе, как в Париже? – с ехидцей произнесла Вероника Семеновна.

– Нет, в Норильске.

Вероника Семеновна спросила резким тоном у мужа:

– Александр, а что такое – Норильск. Где это?

– Это новый, совсем молодой город на Крайнем Севере, – ответил Александр Автандилович.

– Никогда не слышала об этом. Может, Вы еще, молодой чело век, по-французски говорите?

– Да, мадам. И вполне прилично.

Но Вероника Семеновна не растерялась. Она решила компенсировать свой промах по географии игрой на рояле и под собственный аккомпанемент что-то спела из модной оперетты. Потом по вернулась к Виктору и спросила с нескрываемым любопытством:

– Скажите, молодой человек, а откуда у Вас такие манеры? Плюс знание французского языка? Я видела, как Вы безукоризнен но себя вели во время обеда, как пользовались приборами. Это все тоже из Норильска?

– Прошу меня простить, Вероника Семеновна, но в двух словах о Норильске не расскажешь, а на более длинное повествование я, из-за дефицита времени, сегодня не готов. Так что, если позволите, я Вам расскажу о Норильске в другой раз.

Когда за Виктором закрылась дверь, мама сказала дочери:

– Серьезный мальчик, но тебе, Лера, с ним придется очень непросто.

– Я знаю, мама, но Виктор мне нравится.

Вероника Семеновна конец фразы, произнесенной дочерью, уже не слышала. Она повернулась к мужу и приказным тоном произнесла:

– Саша, срочно найди для меня хоть какую-нибудь информацию про этот Норильск, а то я в разговоре с Виктором выгляжу полной дурой.

С этого времени Виктор часто стал бывать в доме полковника медицинской службы Гурцкая. Ему было приятно общаться с этой интеллигентной семьей: слушать хорошую музыку, обсуждать литературные новинки, знакомиться с интересными людьми. Он видел, что Лера в него влюблена и просто так от него не отступится. А Вероника Семеновна ее в этом всецело поддерживает. Дело дошло до того, что, когда однажды Виктор задержался в гостях у Леры почти до 12 часов ночи, Вероника Семеновна предложила ему остаться ночевать:

– Виктор, ну куда ты пойдешь так поздно. Оставайся ночевать у нас. И вообще – ты же снимаешь комнату, а у нас одна комната пустая стоит. Переезжай и живи – денег с тебя брать никто не собирается. Подумай над моим предложением.

Виктор шел домой и думал: если он не прекратит ходить в дом Гурцкая, дело может закончиться его женитьбой на Лере. Мертвую хватку холеных ручек Вероники Семеновны он почти физически чувствовал на своем горле. Но ему была нужна только Аглая. Одна Аглая и больше никто. Виктор думал о ней каждый день, а точнее, весь день, иногда отвлекаясь на учебу, спорт и дружеские беседы. Он с нетерпением ждал окончания зимней сессии, когда появится возможность съездить на длинные каникулы домой в Норильск.

В последнее время в Норильске только и говорили о предстоящей реформе ГУЛАГа и готовящейся амнистии. Как всегда, какой-либо незначительный достоверный факт обрастал всякими слухами и домыслами. И тем не менее все ощущали по многим признакам, что 1956 год – это год ликвидации Норильлага. Более того, ходили разговоры о том, что определенной категории заключенных будет уменьшен срок пребывания в лагере. В эту категорию вроде попадала и Аглая, так как она обвинялась не в совершении преступления, а в пособничестве врагам народа. Эта информация докатилась до Москвы, и Виктор, под предлогом поздравить маму с праздником 8-го Марта, прилетел снова на несколько дней в Норильск. Ему нужно было все самому услышать на месте и принять решение.

Это уже был не тот мальчик, которого Анна Павловна и Аглая провожали полтора года назад в институт. Это был взрослый человек, который не только знал, что хотел, но и четко мог сформулировать пути достижения своей цели. А цель была одна – сразу, по окончании срока пребывания Аглаи на зоне, активно способствовать ее отъезду из Норильска. Причем, это нужно было сделать таким образом, чтобы о его участии в этом мероприятии не узнала Анна Павловна. И ему это все удалось.

Ко времени прибытия самолета из Норильска, как сообщил ему его друг Козлов, Виктор прибыл за два часа. Он не знал, кто будет встречать Аглаю, и поэтому устроил свой наблюдательный пункт на втором этаже столичного аэропорта, откуда просматривался весь зал прибытия пассажиров. По внешнему виду Аглаи Виктор узнал добрую душу своей мамы – на Аглае было почти новое зимнее пальто и такая же шапочка. На ногах были добротные сапоги на высоком каблуке. В руках была небольшая дорожная сумка и какой-то пакет. Судя по всему, Аглаю никто не встречал, и Виктор смело вышел ей навстречу. Он столько раз мысленно репетировал момент встречи с Аглаей, но все оказалось совсем не так. Виктор протянул к ней руки в попытке обнять, но встречного движения с ее стороны не последовало. Аглая просто своей теплой ладошкой похлопала Виктора по щеке и отдала ему сумку. Они молча пошли в сторону автобусной остановки, стараясь не касаться друг друга. И хотя они прожили в Норильске в маминой квартире, под одной крышей, более двух лет, они, в принципе, были чужие люди.

– Как Вы долетели, Аглая?

– Хорошо.

– Может быть, Вы голодны? В здании аэропорта есть неплохой ресторан, где можно пообедать.

– Нет, я не голодна. Только немного устала. Чувствую себя хорошо, так что не задавай мне больше никаких вопросов.

И вдруг Аглая без каких-либо на это видимых причин разрыдалась. Слезы потоком полились из ее глаз, как будто они там копились много лет. Не привыкший к такому поведению Аглаи, Виктор не знал, что делать. Он предложил Аглае свой носовой платок, но та отказалась его взять и вытирала слезы всем подряд: рукой, рукавом пальто, какой-то тряпкой, обнаружившейся в ее кармане. Виктор понимал, что это реакция Аглаи на новую ситуацию, связанную с обретенной свободой, с жизнью без окриков и команд. Но он не знал, как на все это реагировать, и молча стоял рядом. Виктор не успокаивал Аглаю, расстроившись не меньше, чем она. Он боялся к ней прикоснуться. Он просто ждал. Постепенно Аглая стала успокаиваться, но еще какое-то время продолжала всхлипывать и дрожать всем телом. Через минут десять Аглая, не поднимая головы, тихо прошептала:

– Виктор, мне страшно. Я не знаю, что мне в этой жизни делать. Кроме справки об освобождении и небольшой суммы денег, у меня ничего нет.

– Ничего страшного. Прежде всего, мы сейчас поедем на квартиру, где Вы до ареста жили со своим мужем.

– Вот туда как раз ехать не надо. Майор Берг перед отъездом из Норильска мне сообщил, что Кирсанова Александра Ивановича убили при подавлении восстания заключенных в Воркуте еще в 1953 году. Нашу комнату, где мы с Сашей жили, наверняка давно забрали себе соседи. И еще Берг предупредил, что мне разрешается проживание в населенном пункте на расстоянии не ближе, чем 100 км от Москвы.

– Хорошо. Тогда сегодня Вы переночуете у меня, а завтра будем думать, что делать.

– Ни в коем случае. Никакого завтра. У меня есть адрес одной женщины в Рязани, который мне дали надежные люди в Норильске. Туда я и поеду. Без остановки в Москве. А тебе спасибо за то, что встретил. И все.

– Тогда я с Вами поеду в Рязань. Я не могу оставить Вас одну в Москве, пока Вы не устроитесь.

– Нет. Я сказала – нет. И не вздумай меня провожать.

Найдя нужный автобус, Аглая доехала на нем до Казанского вокзала, от которого отправлялся электропоезд до Рязани. С трудом найдя свободное место в поезде, она хотела немного вздремнуть. Но не тут-то было. Перед ней была вся Россия – нищая, голодная, наглая, шумная. С баяном, перегаром и культяпками, которыми инвалиды войны с орденами на груди, прося милостыню, бессовестно тыкали каждому в нос. Забившись в угол грязного холодного вагона пригородного поезда, Аглая еще больше ощутила себя одиноким, никому не нужным на всем белом свете человеком. Ей было очень жаль себя, свою никчемную, глупо прожитую почти до 30 лет жизнь – без семьи, без мужа, без детей. При этом почему-то вспоминалось только плохое: детство без материнской ласки, скоропостижная смерть отца, бездумное замужество и отъезд, вопреки мольбам отца, в эту страшную страну, где все вокруг угрожающе мрачно и дико, без какой-либо перспективы на светлое будущее. Она находилась в таком душевном состоянии, когда возникает желание собрать все неприятности в одну огромную кучу и громко рыдать над ней. Причем, чем больше будет эта куча, тем лучше. Ей сейчас очень хотелось сделать себе как можно больнее, как можно сильнее себя обидеть, чтобы этой обидой сжечь все плохое, что произошло с ней за последние годы. Чтобы через эту топку презрения к себе очиститься от всех накопившихся грехов и начать новую жизнь, сама не понимая, что она имеет в виду. Она второй раз за сегодняшний день плакала, причем плакала, не замечая этого. Почти беззвучно, как бы про себя. Хотя в жутком шуме вагона, под деревенскую гармонь и трехэтажный мат, она могла делать это во весь голос, не боясь кому-то помешать.

Эта пьяная музыка вдруг ей почему-то напомнила Норильск, а точнее самую циничную и бесчеловечную акцию, которую она когда-либо в своей жизни видела. Дело в том, что в начале 50-х годов на центральной площади Норильска, почти непрерывно в течение рабочего дня, играл духовой оркестр заключенных, вдохновляя со лагерников на ударный труд. Музыканты играли в любую погоду, даже несмотря на сильный мороз и штормовой ветер. При таком холоде от прикосновения с металлом у музыкантов лопались губы, кровь заливало им лицо, но они, превозмогая боль, продолжали играть, потому что, прекратив играть, могли быть расстреляны на месте за саботаж. Смотреть на это зрелище у людей не хватало ни нервов, ни сил. Но, к сожалению, у Аглаи в Норильске не было выхода: музыка ее преследовала от единственного продуктового магазина до дома Анны Павловны, который находился буквально в нескольких десятках метров от городской площади.

Из состояния оцепенения ее вывел резкий вопрос, который она многократно слышала в Норильске:

– Предъявите Ваши документы.

Рядом с лавкой, на которой сидела Аглая, стояли двое – один в милицейской форме, другой в штатском. Она покорно вытащила справку об освобождении и протянула ее милиционеру. Но справку почему-то взял в руки штатский. Внимательно прочитав, что в ней написано, он вдруг спросил:

– Недавно освободилась?

– Да.

– А откуда такую дорогую шубу взяла? На зоне таких не выдают.

И тут, откуда не возьмись, появился Виктор, который все время незаметно сопровождал Аглаю.

– Это старая шуба моей мамы, которую она подарила Кирсановой при ее выходе из лагеря.

– Так тут Вас целая шайка, – заорал милиционер, хватаясь за кобуру. – А ну оба пошли с нами. Живо.

– Я Вам говорю правду, – продолжал возражать представителям власти Виктор. – Эта женщина – Кирсанова Аглая Федоровна, освободившаяся из Норильлага, а я – сын заместителя директора Норильского комбината Коноваловой Анны Павловны. Студент, учусь в Москве. Должен был встретить Кирсанову в аэропорту, но мы с ней, к сожалению, разминулись.

– Ишь наплел, студент. Проходи вперед. Разберемся.

В отделении милиции на ближайшей железнодорожной станции Виктора и Аглаю уже ждали. Еще раз проверив, для порядка, документы, их сразу посадили в милицейскую машину и повезли в городской отдел милиции. Начальник отдела подполковник Николаев был оповещен о задержанных. За то время, пока Виктора и Аглаю везли в отдел, Николаев, понимая государственную важность Норильска, уже связался с Москвой и получил подтверждение, что Виктор Коновалов на самом деле является сыном заместителя директора Норильского комбината. А так как на молодых людей даже не был составлен протокол, в силу отсутствия состава происшествия, то их сразу препроводили в кабинет Николаева. Им было предложено сесть и рассказать, что произошло. Видно было, что Аглая очень испугалась, поэтому инициативу взял в свои руки Виктор. Сейчас они поменялись ролями: он – взрослый человек, она – растерявшаяся девочка. Виктор коротко рассказал о себе, об Аглае, а также о том, что она, с ведома соответствующих органов, работала в их доме. И еще он хотел рассказать, какая Аглая умная и образованная женщина, но тут раздался телефонный звонок. Судя по тому, что подполковник Николаев слушал говорившего по теле фону стоя, это был большой начальник. Сказав в конце разговора только одно слово «Есть», Николаев положил трубку. Вытерев со лба пот, хотя в комнате было совсем не жарко, он сквозь зубы проговорил:

– Звонили из Москвы. От лица службы приношу Вам свои извинения. Сейчас Вас соединят с товарищем Коноваловой.

После разговора по телефону с Виктором Анна Павловна теперь знала, что Виктор встречал Аглаю в Москве и что он едет с ней в Рязань. А главное, что у него, кроме этого инцидента, все остальное в порядке. И еще Виктор обещал ей регулярно звонить и рассказывать, как у него обстоят дела с учебой в институте.

Подполковник Николаев стоял у окна своего кабинета и нервно курил. Москва ему сказала, что он отвечает за обоих задержанных головой. Это была не просто угроза. Это был приказ к действию. Николаев сел за стол и стал думать, что делать. Решение пришло само собой – поручение Москвы должен выполнять Зворыкин – умный, хитрый, грамотный сотрудник, прошедший путь от фронтового разведчика до начальника оперативного отдела дивизии. Николаев нажал кнопку звонка, и на пороге его кабинета появился молодой лейтенант.

– Капитана Зворыкина ко мне.

– Есть.

Через некоторое время в кабинете начальника милиции появился какой-то странный человек. Одет он был в военный плащ зеленого цвета, но на голове у него была милицейская фуражка.

– Капитан, – обратился к нему Николаев, – нужно доставить двух молодых людей в Рязань по адресу, который они тебе назовут. Там сообразишь, что дальше делать по обстановке. Возьмешь мою машину.

– Извините, товарищ подполковник. А они сами не могут туда добраться? У меня много других важных дел.

– Разговорчики, товарищ капитан. Еще не хватало, чтобы они после беседы с начальником милиции во что-то вляпались. И еще. Поможешь женщине встать на учет после освобождения из мест заключения и прозондируешь вопрос с ее работой. Все понятно?

– Понятно.

– Выполнять.

Во дворе милиции стояла легковая машина «Победа», на которой за полтора часа капитан Зворыкин лихо домчал Аглаю и Виктора до Рязани. Всем своим видом он напоминал Виктору дядю Колю Пироженко, для которого закон был не писан, но без которого было нельзя обойтись. Виктор хотел узнать, как звать водителя, но тот что-то невнятное буркнул себе под нос и замолчал до конца пути. Аглая и Виктор сидели на втором сиденье и молча смотрели в окно. Дорога была для загородной трассы достаточно ровная. Поэтому немножко укачивало и клонило в сон. Ехали уже по темноте, так что за окном ничего не было видно. Говорить о чем-либо в присутствии незнакомого человека Виктор не хотел. На каком-то участке машину крепко тряхнуло, и он, чтобы сохранить равновесие, оперся правой рукой на сидение, а левой ладонью накрыл руку Аглаи. И – о чудо – она не отбросила его руку и не попыталась отдернуть свою. Он сидел, не шелохнувшись, боясь нарушить внезапно возникший между ними контакт. А через некоторое время водитель объявил, что они приехали.

По адресу, который получила Аглая от своей подруги по норильскому лагерю, жила ее мать. Старый одноэтажный дом с по косившимся забором без калитки давно забыл о хозяйской заботе. Водитель вытащил из машины вещи Аглаи и поставил их около порога. На стук в дверь в доме зажегся свет и на крыльцо вышла пожилая женщина в мужских сапогах.

– Чего тарабанишь, ночь на дворе. Ты кто такая? – неприветливо спросила она у Аглаи.

– Вы Дарья Степановна?

– Да, я. Ну и что?

– Я Вам привезла письмо от Вашей дочери Марии и деньги.

Сообщение о деньгах в корне меняло дело, так как тон ее голоса сразу изменился.

– Заходи. А это что за свора кобелей с тобой?

– Эти люди меня провожают.

– Ну все. Проводили и свободны.

Хозяйка дома посторонилась, чтобы пропустить в дом только Аглаю. Но прежде чем за ними захлопнулась дверь, водитель успел сказать Аглае, что приедет за ней завтра утром. Потом он повернулся к несколько растерявшемуся Виктору и, наконец, представился:

– Капитан Зворыкин. Виктор Семенович. Твой тезка, как я понял. Не обессудь, сегодня будешь ночевать со мной. Садись в машину.

Зворыкин отогнал машину к отделению милиции, чтобы, как он сказал, не было никаких неприятностей. Заглушил двигатель, затем покопался в багажнике и вытащил оттуда такой же плащ, какой был на нем. Протянул его Виктору и примирительным тоном сказал:

– Положи под голову. Удобней будет спать.

– Мне в Москву надо.

– Всем куда-то надо. Москва до завтра не принимает. Ложись, нам рано вставать.

Обсуждать было нечего: приказ подполковника – не спускать глаз с парня – был однозначен. Виктор лег на заднем сиденье, а Зворыкин расположился на переднем, засунув ноги под педали управления. Была осень. Светало достаточно поздно. Зворыкин разбудил Виктора около шести утра, и они поехали за Аглаей. Она уже ждала на крыльце. Злобной старухи сегодня нигде видно не было. В городском отделении милиции Рязани дежурный проводил их к начальнику в звании полковника. На его столе лежала радиограмма из Москвы: Гражданку Кирсанову А. Ф., условно-досрочно освобожденную из Норильского исправительно-трудового лагеря (номер справки 180145 от 24 сентября 1956 года), поставить на учет и трудоустроить. Генерал-лейтенант Никифоров. Подпись. Печать.

Процедура постановки на учет не заняла много времени, а вот подобрать Аглае место работы была задача не простая.

– Вы кто по специальности? – спросил полковник.

– Я заканчивала в Париже институт изящных искусств. По специальности искусствовед. Кроме того, владею в совершенстве английским, немецким и французским языком.

Полковник помотал головой, стараясь переварить полученную от Аглаи информацию и вытащить из нее что-либо нужное для данной ситуации. Опустив голову, он снова наткнулся взглядом на радиограмму, невыполнение предписания которой могло стоить ему погон. Полковник стал лихорадочно перебирать варианты:

– А в школе Вы никогда не работали? Хотя преподавать в школе Вас из-за судимости не пропустит гороно. Ну, тогда остается городской музей. Правда, он у нас краеведческий.

– А что такое – краеведческий музей? – удивленно спросила Аглая.

– Это музей о природе нашего края, его населении, хозяйстве города Рязани. О героях войны и труда, чего ты, конечно, не знаешь. Вот так задала ты мне задачку. Слушай, а давай мы тебя устроим в краеведческий музей смотрителем зала? Ничего не надо говорить – сиди себе и смотри за порядком в помещении. Правда, денег мало платят, но зато работа спокойная.

– Я согласна, – сказала Аглая, не понимая, о какой работе идет речь. Сказала это потому, что испугалась: не найдут ей работу в этом городе – пошлют неизвестно куда. А тут вроде все уже нормально складывается.