Текст книги "Жизнь как подвиг"

Антонина Васильевна видела, какое впечатление на профессора Крутова произвело сообщение Димитрия. Федор Иванович отказался от кофе и, не окончив завтрак, встал из-за стола. В течение последующих двух дней он практически не выходил из кабинета, и Антонина Васильевна приносила ему туда еду. Федор Иванович таял на глазах. Он стал маленьким и худеньким. На него страшно было смотреть. Черные круги под глазами и многочисленные морщины, вдруг ставшие заметными на его еще недавно холеном лице, делали его настоящим стариком, хотя ему было только шестьдесят восемь лет.

Федор Иванович очень переживал за дочь, накручивая себя целыми днями и надумывая самые страшные сценарии. Зная характер Аглаи, он не решался в разговоре с ней поднять тему ее взаимоотношений с Кирсановым, просиживая без сна ночами на пролет. Он чувствовал, что своим поведением может довести себя до полного нервного истощения и тогда уже не он будет помогать дочери, а ей придется серьезно заниматься его здоровьем. Но ни чего с собой поделать не мог.

Аглаю Федор Иванович не видел уже несколько дней: она уходила рано утром и возвращалась домой поздно вечером. Весь в переживаниях, он никак не мог решиться с ней поговорить, а она, закружившись в вихре своих дел, тоже не находила для него времени. И все-таки этот черный день в его жизни настал. Аглая тихо, далеко за полночь, постучала в дверь его кабинета. Когда-то она без стука, в любое время дня и ночи, приходила к нему. Залезала на колени и мешала работать, переворачивая страницу книги, которую он читал. А иногда просто рисовала что-то на всем, что ей по падало под руку. Федор Иванович ни за что ее никогда не ругал, а, тем более, никогда не запрещал что-либо делать. Ей разрешалось все. Теперь он мог только вспоминать о тех временах.

Аглая приоткрыла тяжелую дверь в кабинет отца и шепотом спросила:

– Папа, можно войти?

Он молча кивнул. Она неслышной походкой зашла в кабинет, села на подлокотник его кресла и прижалась к отцу:

– Папа, я выхожу замуж за Сашу Кирсанова.

Так они, обнявшись, больше не говоря ни слова, просидели около получаса. Затем она пересела на стул, стоящий напротив его кресла и тихо спросила:

– Ты не рад? Почему ты молчишь? Он очень хороший парень. Добрый и умный человек. Я его очень люблю. Он к тебе сам придет просить моей руки. Я знаю – ты нам не откажешь. Мне мама рассказывала, как ты после двух встреч с ней сделал предложение. Ты не расстраивайся. Мы еще месяц будем здесь, а потом уедем в Россию. Ну что ты все время молчишь? Скажи хоть что-нибудь.

– Сказать? Могу сказать. Мне сегодня вынесли смертный приговор, которого я сумел избежать, покинув Россию почти тридцать лет назад. Теперь моя единственная любимая дочь приводит его в исполнение.

– Папа, о чем ты говоришь? Я не понимаю.

– Дочечка моя дорогая. В Россию нормальному человеку ехать нельзя. Это самоубийство.

– Да, но Саша – мой будущий муж. Я должна с ним ехать. Остаться ему во Франции нет никакой возможности. У него заканчивается контракт. И вообще, что ты здесь разыгрываешь трагедию. Жены декабристов ехали за своими мужьями в Сибирь, на каторгу. И ничего. А мы едем в Москву. Там у него есть своя комната. Этого на первых порах нам будет достаточно, а дальше видно будет.

– Аглая, душа моя. Ты говоришь о женах декабристов, о Сибири? Да знаешь ли ты, что когда жены декабристов ехали за своими мужьями на каторгу, то, в соответствии с дворянским происхождением их соответствующим образом везде встречали? Причем, неважно где: на грязном постоялом дворе, в дешевой провинциальной гостинице или присутственном месте. В России, при царе батюшке, существовало понятие «достоинство и честь». Это определяло уровень и качество взаимоотношений между людьми.

– Ну почему ты так говоришь? Царь своим указом отменил все привилегии для дворян, участвовавших в декабрьском восстании. В том числе и для их жен. Однако они все равно ехали за своими мужьями в Сибирь.

– Дочечка моя дорогая. Уважительное отношение к умным образованным людям нельзя отменить никакими указами. Это было у всех в крови. А ты сейчас собралась ехать в страну тотального хамства, где культура и образование являются отягощающим, а не смягчающим обстоятельством положения в обществе. Где матрос с ключами от банка и солдат с государственной печатью определяют жизнь нормальных и вменяемых граждан.

– Папа, ты уехал из России двадцать девять лет назад. Как ты можешь знать, что там делается сейчас?

– Могу, потому что приличные люди или уехали оттуда в мое время или погибли на войне. А все, что осталось, поверь мне, далеко не лучшего качества. Для того чтобы восстановить генофонд любой нации, нужны десятки лет, а может и века. Сейчас там «правит бал» быдло, которое твои образование и красота будут только раздражать. При малейшей возможности они постараются тебя унизить и оскорбить, так как возвыситься до твоего уровня у них нет никакой возможности.

– Папа, но я люблю Сашу и расстаться с ним не могу. Я понимаю, о чем ты говоришь, но это моя судьба. Вспомни свою любовь к маме.

– Но я не могу тебя потерять. Я этого не переживу.

Потом, перейдя на шепот, он с глубокой печалью произнес:

– Я уже в свое время потерял там свою первую жену и двоих детей. На мой век хватит.

Федор Иванович достал платок из кармана и промокнул им свои глаза. Зажав платок в руке и подперев голову, он как бы отключился от разговора с дочерью. Аглая еще немного посидела рядом с отцом, потом поцеловала его в щеку и пошла к двери.

Сколько он просидел в кабинете, уставившись в одну точку, Федор Иванович не знал. Вывела его из этого состояния Антонина Васильевна, которая утром зашла к нему в кабинет.

– Федор Иванович, принести Вам завтрак или Вы сегодня выйдете к столу сами?

На этот вопрос он ничего не ответил, но в свою очередь ее спросил:

– Антонина Васильевна, Вы знаете, что происходит с Аглаей?

– Да, знаю. Она влюбилась.

– А что можно сделать в этом случае?

– Ничего.

– Хорошо. Ступайте. Принесите, пожалуйста, мне крепкого чаю.

Вечером следующего дня Федор Иванович долго не ложился спать – ждал возвращения Аглаи. Он не знал, что и как ей скажет, но сейчас он был уверен в том, что его дальнейшее неприятие Кирсанова может привести к тому, что он потеряет дочь – единственного, бесконечно дорогого ему в жизни человека. А что ему тогда делать на этом свете, во имя чего продолжать жить? Неужели ради статей и книг, стопками лежащих в шкафу, или званий и дипломов, которые никого давно не интересуют? Он так и сидел в темноте, не зажигая свет, пока не услышал звук открывающейся входной двери. Федор Иванович вышел из кабинета в прихожую и замер в ожидании Аглаи. Закрыв за собой дверь и включив свет, Аглая увидела отца – старенького, тихого и какого-то жалкого. Она подошла к нему и прижалась как в детстве. Перед тем, как отстраниться от дочери, Федор Иванович тихо прошептал:

– Приведи ко мне завтра Сашу. Хочу с ним поговорить.

– Хорошо, папа. Спокойной ночи.

Аглая пришла домой вместе с Кирсановым сразу после работы. Федор Иванович видел Сашу по-хорошему в первый раз, так как в вечер знакомства, несколько месяцев назад, он его просто не рас смотрел. Сейчас перед ним стоял интеллигентный молодой человек, который, когда ему задавали вопрос, как мальчик краснел. Особенно обращали на себя внимание глаза Кирсанова – чистые, серые, с какой-то сразу подкупающей искренностью. Профессор Крутов и Саша Кирсанов проговорили до глубокой ночи. Аглая делала вид, что принимает участие в их беседе, но под предлогом хозяйственной занятости все время куда-то исчезала, стараясь их оставить вдвоем. После ухода Кирсанова, Аглая подошла к отцу и напрямую его спросила:

– Папа, Саша тебе понравился?

– Да, очень приятный юноша, но от этого мои страдания не уменьшились. Я не хочу, чтобы Вы уезжали. Я не хочу уже Вас обоих потерять.

– Папа, ну не будь ребенком. Ты же прекрасно знаешь, что этот вопрос решен. Не думай о плохом. Все будет хорошо.

С этого дня Александр Иванович Кирсанов каждый вечер бы вал в доме профессора Крутова. Димитрий всем объявил, что в связи с большой занятостью профессора прием гостей до осени прекращается и салон закрывается. Теперь они проводили вечера втроем – Федор Иванович, Саша и Аглая. И если Аглая с каждым днем становилась все краше, то Федор Иванович выглядел все хуже и хуже. Вдруг начало давать знать о себе сердце. В результате постоянных переживаний он стал плохо спать. В дополнении ко всему ночью ему снился один и тот же страшный сон: какой-то пьяный человек пристает к его дочери. Корчит рожи, ругается матом, срывает с Аглаи одежду. Она громко зовет его на помощь. Он это слышит, но ничего сделать не может.

Проснувшись в прескверном состоянии, Федор Иванович утром созвал в гостиной домашний совет, в котором приняли участие Аглая, Димитрий и Антонина Васильевна. Он коротко рассказал о своем сне и попросил каждого подумать, что делать с Аглаей, которая едет в ужасную страну. Свои предложения Федор Иванович попросил собравшихся представить ему в течение недели.

Как ни странно, все отнеслись к этому разговору весьма серьезно: Димитрий предложил нарисовать на лице Аглаи следы ожога. Это обезобразило бы Аглаю, но не лишало ее какой-то особой, природной сексуальности, которая от нее исходила. Поэтому всем больше понравилась идея, которую предложила Антонина Васильевна, – сделать Аглаю горбатой. Для этого она предложила сшить для нее особый корсет. Корсет не только должен был сделать Аглаю калекой, но и изменить ее фигуру таким образом, что в любом наряде она становилась малопривлекательной.

Федор Иванович перед их отъездом из Франции нотариально оформил, несмотря на протесты дочери и зятя, завещание, по которому Аглая после его смерти являлась единственной наследницей всего его имущества, а также владелицей авторских прав на его огромное литературное и научное наследие. Контрольные функции на безусловное исполнение завещания профессора Крутова бессрочно возлагались на его верного многолетнего друга Димитрия.

Через тринадцать дней после отъезда Аглаи и Саши Кирсановых из Франции в СССР профессор Крутов Федор Иванович скоропостижно скончался от инфаркта.

В Москву семья Кирсановых прибыла в конце октября 1951 года. В столице было слякотно и грязно, а в квартирах холодно и сыро, хотя отопительный сезон уже начался. Комнату в коммунальной квартире с шестью соседями, на входной двери которой висело шесть почтовых ящиков, а у каждого из жильцов был свой звонок, Саша получил незадолго до своей командировки в Париж. Она ему досталась благодаря хлопотам его бабушки – Полины Матвеевны Кирсановой, члену КПСС ленинского призыва 1924 года. Это только она могла за несколько лет до своей смерти в 1948 году придти к первому секретарю райкома партии и потребовать, чтобы на ее квадратные метры прописали внука Сашу, который в тот год оканчивал Московский институт стали и сплавов. Как ни странно, просьба старой большевички не вызвала у руководителей района каких-либо возражений, и Саша Кирсанов достаточно быстро получил заветную прописку. Положительное решение столь непростого вопроса объяснялось не только авторитетом Полины Матвеевны, которая до ухода на пенсию работала в аппарате этого же райкома, но и тем, что соответствующие органы обратили внимание на молодого грамотного инженера Александра Ивановича Кирсанова. После его приглашения в эти органы и подписания документов о тесном сотрудничестве, Александр Иванович стал обладателем заветной московской прописки.

Коммунальное сообщество квартиры Кирсановых никогда не изъявляло особой радости по поводу появления нового жильца. Наоборот, это обстоятельство было побудительным мотивом в на писании соседями несколько анонимных писем, которые должны были привести счастливого обладателя жилплощади в места, не столь отдаленные. Однако, как ни странно, результат оказался противоположным. Александра Ивановича Кирсанова не только не арестовали, но и послали в служебную командировку во Францию. Из Франции он вернулся в их квартиру с женщиной, олицетворяющей образ ненавистного западного мира. Саша в первый день их появления в коммунальной квартире хотел представить свою жену на кухне одной из наиболее агрессивных соседок:

– Здравствуйте, Анна Тихоновна. Позвольте Вас познакомить с моей женой Аглаей. Прошу любить и жаловать.

Так как в арсенале чувств Анны Тихоновны, которая проработала всю свою жизнь на кондитерской фабрике «Красный Октябрь» укладчицей готовой продукции, таковых не было, то она не только не ответила на приветствие, но даже не повернула в их сторону головы. Саша объяснил жене такое поведение соседки тем, что она плохо слышит. Но когда и все остальные соседи повели себя по отношению к Аглае аналогичным образом, то стало ясно, что ей объявили полный и всеобщий бойкот. Аглая старалась лишний раз не выходить из своей комнаты. Готовила примитивные блюда для себя и Саши на керосинке. А для того, чтобы не находиться в чужой для нее квартире весь день, она с утра уходила из дома и часами бродила по Москве. К сожалению, ни в одном учреждении переводчицы с английского и французского языков, в связи с серьезным охлаждением отношений между бывшими союзницами по борьбе с фашизмом, не требовались.

Пожилые родители Саши, проживающие под Ростовом и не видевшие сына уже несколько лет, настоятельно просили его приехать и познакомить их с его молодой женой. Мама, еще не старая женщина, управлялась одна с их частным домом, так как от отца, вернувшегося с Первой мировой войны инвалидом второй группы, помощи практически не было. Она, конечно, не думала, что сын когда-нибудь переедет к ним жить, но увидеть сына и его жену было ее заветной мечтой. Взяв несколько дней отпуска, Саша решил на Новый год уважить своих родителей и съездить к ним в гости. С большим трудом он купил по броне два билета в общем вагоне до Ростова и уже предвкушал встречу с мамой и папой, когда на станции Лихая в вагон вошли двое военных и предложили Кирсанову Александру Ивановичу и Кирсановой Аглае Федоровне следовать за ними. При этом разрешили взять с собой все свои вещи. На вопрос Александра Ивановича – почему их снимают с поезда – было сказано, что в соответствующем месте им все объяснят.

Станция Лихая являлась одним из самых крупных транспортных узлов на Северо-Кавказской железной дороге. Поэтому по дороге в линейное отделение милиции всем пришлось перешагивать через несчетное количество железнодорожных путей. В темноте, не видя рельсов под ногами, с тяжелым грузом в руках, Саша и Аглая с большим трудом преодолевали одно препятствие за другим. Видя, как Аглая в своих легких ботиночках еле тянет свою поклажу, один из военных взял у нее чемодан и донес его до здания милиции, что явно не входило в его обязанности. В отделении милиции, куда они пришли глубокой ночью, Кирсановых, вопреки установленным правилам, не затолкали в «обезьянник», откуда раздавался жуткий мат и где периодически возникала драка, а разрешили сесть на стулья рядом с кабинетом какого-то начальника. Так они и просидели до утра, прильнув друг к другу и не расцепляя рук. Аглая положила голову на плечо мужа и даже вздремнула. Ей приснился папа: лица его было не разобрать. Он стоял перед ней на одном колене и почему-то горько плакал. Слез было так много, что вокруг него образовалась большая лужа. А Аглая почему-то с улыбкой говорила ему:

– Видишь, дорогой, у нас все хорошо. А ты так боялся и переживал.

Утром пришел какой-то начальник в штатском и их по отдельности пригласили к нему на беседу. После уточнения анкетных данных он сообщил им, что по запросу соответствующих правоохранительных органов они арестованы и должны быть этапированы для проведения досудебных мероприятий в следственный изолятор города Москвы.

В Москву супругов Кирсановых везли порознь и содержали в разных тюрьмах. В мае 1952 года они были осуждены по пятьдесят восьмой статье и приговорены: Кирсанов Александр Иванович – к двенадцати годам заключения плюс пять лет поражения в правах, Кирсанова Аглая Федоровна – к восьми. Больше они никогда не виделись. Кирсанов А. И. отбывал наказание в Воркуте, а Кирсанову А. Ф. отправили в Норильск.

Пароход «Серго Орджоникидзе» выгрузил в Дудинке очередной этап заключенных. И хотя это был конец августа, земля была уже прихвачена морозцем, а на близлежащих сопках лежал снег. Мужскую часть этапа под усиленным конвоем отправили пешком в Норильск, до которого было больше ста километров. Женщин поместили в последний вагон, прицепленный к какому-то или пассажирскому, или товарному поезду. Вагоном его можно было назвать с большой натяжкой. Это был просто сарай на колесах, пригодный только к перевозке скота. Однако в него запихнули всех заключенных таким образом, что они стояли, плотно прижавшись друг к другу. Жуткий шум от такой массы женщин, собранных в одном месте, привел Аглаю в полное замешательство. Она не понимала, почему эти женщины кричат, а главное, на каком языке. Выделялась среди всех небольшого роста толстая баба, по команде которой крик прекращался. Через некоторое время шум возобновлялся с новой силой. Как ни странно, но когда поезд подошел к Норильску, за счет утруски даже появилось свободное пространство, по которому Аглая пробралась к этой бабе. Ей показалось, что она здесь главная и сможет ответить на все ее вопросы.

– Извините, что я Вас отвлекаю, но скажите мне, пожалуйста, на каком языке сейчас говорили эти женщины?

Толстая баба несколько секунд тупо смотрела на Аглаю, а потом во весь голос стала хохотать, хлопая себя по бедрам. Когда приступ хохота закончился, она жестко спросила у Аглаи:

– Ты че за чудо, откуда такой крендель, елки, в тундре взялся?

– Я – Аглая. Француженка.

Толстая баба снова стала хохотать, утирая слезы. Немного успокоившись, она грубо развернула Аглаю в противоположную от нее сторону и указала на женщину, стоящую несколько в стороне от всех остальных заключенных:

– Ну, везет же нам, елки, на придурков. Вот смотри. Это жена Федора Ивановича Шаляпина, великого русского певца. Поняла?

И снова стала хохотать. Потом вдруг остановилась и уже серьезно сказала, обращаясь к Аглае:

– Ты спрашиваешь, на каком языке орали наши бабы? Так это знаменитый, известный во всем мире, могучий русский мат. А точнее, блатная феня, на которой в зоне все говорят. Привыкай, подруга. Василисой меня зовут. Будут вопросы – обращайся. Француженка, елки…

Василиса, в самом деле, оказалась очень полезной для Аглаи. Она была в «авторитете» как у заключенных, так и у лагерной администрации, которая через нее решала многие вопросы. И когда распределяли заключенных по нарам, она вспомнила о наивной, искренней до глупости девушке, и жестко заявила:

– Шконка рядом со мной – для француженки.

Никто не посмел Василисе возразить. Но ее решение было для всех загадкой – почему почетное соседнее место на нижних нарах она отдала какой-то неизвестной горбатой зэчке.

После отбоя, когда барак вроде затих, Василиса, не поворачивая в ее сторону головы, сказала Аглае начальственным тоном:

– Ну давай, рассказывай про себя, а то я от любопытства просто лопну. Только не ври. Я этого не люблю, хотя сама дня не могу прожить, чтобы чего-нибудь не наплести.

И Аглая каким-то не своим голосом начала говорить:

– Родилась я в Париже в 1928 году. Мой папа, Крутов Федор Иванович, был профессором филологии Санкт-Петербургского университета. Уехал добровольно из СССР во Францию в 1922 году.

– Я не поняла – профессором чего?

– Профессором филологии. Филология – это наука о языках различных народов. Он – большой ученый, один из ведущих специалистов мира по ближневосточной классической литературе.

– Понятно, листай дальше, – нетерпеливо заметила Василиса.

– Моя мама, Шарлотта Диброфф, когда вышла за папу замуж, была студенткой юридического факультета Сорбонны – знамени того французского университета. Разница в их возрасте составляла двадцать семь лет. В 1930 году, при родах второго ребенка, мама умерла. Меня с двух лет воспитывал папа, который после смерти мамы больше никогда не женился. Благодаря домашнему образованию, я свободно говорю на четырех языках, прилично играю на рояле, рисую картины пастелью и красками.

– Да подожди ты тарахтеть. Многие слова я просто не поняла: университет, рояль, пастель… Что это такое?

– Университет – это как школа, только по его окончании люди получают диплом о высшем образовании. Рояль – это музыкальный инструмент с соответствующей клавиатурой. На нем играют многие выдающиеся исполнители.

– Как гармошка, что ли?

– Нет, конечно. Это разные инструменты, но они оба могут доставить людям огромное эстетическое удовольствие. Что касается пастели, то это материал для рисования, в виде мелков или карандашей. Для пастельной живописи используется специальная бумага. Этот вид искусства изучают в специальных школах живописи…

Рассказ Аглаи, полный непонятных для Василисы слов, быстро ее убаюкал. А Аглая все говорила и говорила, хотя Василиса уже давно спала. Она всегда быстро засыпала, храпя как настоящий мужик после тяжелой работы.

На следующий день, как только Василиса и Аглая улеглись на нары, Василиса начальственным тоном снова приказала Аглае:

– Ну, давай. Пой дальше про себя. Жутко занятно.

– Я окончила колледж в Париже, – продолжила свой рассказ Аглая, – по специальности современное искусство. Год назад я по знакомилась в нашем доме с инженером Кирсановым. Влюбилась, вышла за него замуж и уехала из Франции в Советский Союз. Здесь нас арестовали и я получила восемь лет за пособничество в контр революционной деятельности мужа. Что это такое – я не знаю. И за что посадили – тоже не знаю.

Не дослушав Аглаю до конца, Василиса сплюнула за шконку и подвела итог их разговору:

– Ну ты дура. Кругом, елки, дура, хоть и с верхним образованием. Надо ж удумать – из Франции сюда приехать. За мужиком поехала, смех один. Да их, козлов, на одном квадратном метре столько топчется, что палкой не перешибешь. А теперь слушай сюда. Я тоже не Василиса, а Мария Васильевна Проценко. Василисой меня прозвали, потому что при немцах старостой в деревне числилась. И что всего-то делала: хлеб из ворованного зерна пекла для людей и печать в кармане носила. Три класса у меня, но расписываться могу. Когда советская власть возвернулась, меня, конечно, арестовали, но не сразу. Соседу Ефимке, когда он ко мне приставал, нос сломала. Вот он и написал донос, чем я занималась во время войны.

– Так Вы тоже политическая, как я?

– Да боже сохрани. Я со следователем посношалась. Так он мне в обвинительном заключении только о печати и написал. Поэтому осудили меня на пять лет за превышение полномочий – Господи, даже не знаю, что это такое – и назначили мне бытовую статью. Теперь я здесь начальник, а ты, ни за что ни про что, – враг народа. И будут тебя, елки, все гноить по полной программе. Все поняла?

– Поняла.

– Ну и хорошо, что поняла. Но ты не бойся – я тебе помогу. Потому что таких как ты, круглых идиоток, я в своей жизни еще не встречала. Ведь тебя, елки, ребенок даже может обидеть.