Читать книгу "Иосиф Сталин. Последняя загадка"

Дар данайцев

Вечером из Москвы прилетели Берия и Абакумов.

Молодого переводчика отправили обратно в столицу. Я понял: назревало что-то серьезное.

Мы все собрались около бильярда. Красавец Абакумов – в ослепительно белом мундире, Берия – в светлом чесучовом костюме. И – Коба.

Он молча погонял шары. Начал издалека:

– Как вы думаете, за что благодарил меня этот сукин сын англичанин? За то, что мы будем голосовать в ООН за создание в Палестине государства Израиль. Хотя англичане, как вы знаете, против образования Израиля, этот английский парламентарий меня благодарит! Знаете почему? Он английский еврей. Он говорит мне: «Евреи заслужили свое государство! Своею кровью во Второй мировой войне, ведь их практически предала вся Европа». Тут я как бы раскрываю ему карты. Говорю: нас интересует не только справедливость, но и наша выгода. Множество выходцев из России участвуют сейчас в создании Израиля, немало среди них бывших коминтерновцев. Мы разочаровались в арабском национализме, который служил то фашистам, то вашей Англии, мы решили сделать новую ставку. Казалось, теперь ему должно стать ясно: создав Израиль, мы будем противостоять его стране на Ближнем Востоке. Мы хотим, чтобы Израиль стал нашим форпостом в этом регионе… И что же он мне отвечает? «Меня мало тревожат причины, для меня важна историческая справедливость. Государство Израиль должно быть! Здесь я с вами!» Представляете, он с нами, хотя это невыгодно его стране! Таковы эти евреи! Они – «пятая колонна» во всех государствах… Вопрос: можем ли мы позволить себе такую роскошь – иметь «пятую колонну» в нашей стране накануне… – Он загадочно замолчал.

И тут я не выдержал:

– Коба, но этот парламентарий – не еврей. Он лорд, потомок герцогов, как сообщили наши люди.

– Тем хуже, он сионист, хотя даже не является евреем… – (Таков был мой друг. Если он что-то решил, его уже не смущали никакие доводы.) – Марксисты есть и среди герцогов, и они успешно служат нам вопреки интересам герцогов и своих стран. Сионисты – это тоже убеждение, они служат международному еврейству. Короче, Фудзи, хотя твоя жена – наша грузинская еврейка, надеюсь, это не помешает тебе верно смотреть на вещи. – И, обернувшись к соратникам добавил: – Страна должна быть едина. Евреи – это «пятая колонна», их так и следует рассматривать!

По-моему, оба соратника были в изумлении. Все-таки его любимая дочь Светанька вышла замуж… за еврея! Коба тогда уже стал дедом внука-еврея. Наконец, столь ценимый им Каганович!..

Коба продолжал:

– Наша позиция в вопросе образования Израиля навсегда избавляет нас от обвинений в антисемитизме и развязывает нам руки в ликвидации «пятой колонны».

Несколько слов для истории

Я хотел бы, чтобы вы поняли, в чем тайная пружина этого факта – участия Кобы в создании государства Израиль.

В 1947 году Европа лежала в руинах, запасы угля истощились, добыча угля стала беспощадно дорогой. Зима 1947 года была свирепой. Англия буквально замерзала. В первый раз после окончания войны я приехал в Лондон. Гостиница не отапливалась, напоминая промозглый лагерный барак. Я впервые видел Темзу замерзшей до Виндзора. Вечером не было света – остановилась электростанция…

Вот тогда американцы придумали хитрейший, гениальный план – план государственного секретаря Джорджа Маршалла. Европе предоставлялись огромные кредиты, чтобы она могла покупать… американские товары! И еще (пожалуй, главное) Европу пересадили с дорогой «угольной иглы» на очень дешевую арабскую и иранскую нефть.

Именно в 1947 году Коба и выступил за создание государства Израиль. Это была головоломная шахматная партия моего страшного, великого друга. Ее до сих пор никто не понимает, хотя она продолжает разыгрываться поныне.

Дело в том, что с момента основания СССР верхушку нашей разведки составляли великие евреи. Но они никогда не чувствовали себя евреями, они были революционерами-интернационалистами с великой мечтой. «Чтобы в мире без Россий, без Латвий жить единым человечьим общежитьем», – как писал наш поэт. У них появилась идея: используя свое происхождение, начать влиять на сионистские организации, поддерживать создание государства Израиль. При помощи евреев-выходцев из СССР и евреев-коминтерновцев, участвующих в борьбе за основание Израиля, подчинить его нашему влиянию. Создать форпост марксизма на Ближнем Востоке.

Коба идею горячо поддержал. Через Чехословакию приказал поставлять оружие евреям, сражавшимся в Палестине. Этим занималась и моя фирма в Праге.

Помню, выслушав мой отчет, Коба неожиданно рассказал веселый антисемитский анекдот: «Мы послали оружие евреям. Приходит телеграмма: “Оружие получили, шлите грузчиков”».

Самое парадоксальное: моя фирма поставила еврейским боевикам много трофейного фашистского оружия. Гитлеровское оружие участвовало в битвах за создание еврейского государства! Неисповедимы пути Твои, Господи!

Голосовали мы за создание Израиля и в ООН. После ужасов холокоста ООН не могла противиться этой идее. Так Гитлер из могилы помогал ненавистным евреям осуществить их главную мечту…

Воистину неисповедимы пути Твои…

Но уже в первые годы существования Израиля я передавал Кобе донесения о резком усилении влияния американцев. Впоследствии считалось, что это разочарование в политике Израиля и стало причиной вспышки ненависти Кобы к евреям. Ничего подобного.

Коба уже тогда сказал мне презрительно:

– Тоже – новость! Неужели товарищ Сталин не просчитал этого с самого начала? Неужели он рассчитывал, что богатые американцы не сумеют захватить нищий Израиль? Товарищ Сталин знал и хотел этого. Но что получится в результате союза евреев с США? Каков конечный итог? Арабские страны моментально отвернутся от американцев. Создав Израиль, мы создадим район вечного конфликта между арабами и Америкой. Кстати, дешевая нынче нефть, принадлежащая арабским странам, завтра может сильно подорожать, пребольно ударив по плану Маршалла. А мы? Мы станем арбитрами в их спорах. Израиль – дар данайцев Америке от имени товарища Сталина…

– Короче, – продолжал Коба, – нам нужно уже сейчас начать чистить страну от «пятой колонны». В этой связи предлагаю безотлагательно решить проблему товарища Михоэлса. Товарищ Михоэлс – замечательный актер Еврейского театра. – (Это была его манера: он всегда начинал с хорошего, заканчивая страшным выводом. И чем больше было хорошего, тем страшнее бывал вывод.) – Конечно, не хотелось бы терять такого знаменитого среди мирового жидовства человека. Но мы так много и бездумно его хвалили, что захвалили. К тому же к нам приедет посол государства Израиль. Товарищ Михоэлс, как глава еврейского Антифашистского комитета, начнет с послом постоянные нежные контакты. Потом хлопот не оберешься. Если мы решим вопрос с товарищем Михоэлсом сейчас, то наша нынешняя позиция в вопросе образования государства Израиль заранее снимет все подозрения. Надо спешить, – Он посмотрел на меня. – Не так ли, товарищ Фудзи? Я поручаю тебе это дело, – он опасно усмехнулся. – По-моему, ты не рад доверию партии?

– Нет, почему же, Коба…

– И я думаю – почему же? Какие у тебя соображения против?

– Я должен…

– Уезжать в Прагу. Но дело не займет много времени. Так что поможешь по-товарищески Абакумову, он у нас назначен не так давно… или не поможешь?

Я сказал:

– Помогу.

Он обожал делать меня убийцей.

Михоэлс и Даша

Человек, избежав опасности, забывает свои обещания Богу. В это время я перестал молиться. Я вернулся к прежнему себе.

Чувствовал я себя ужасно. Все чаще вспоминал того… на вокзале в Санта-Фе… его остановившиеся глаза.

Однажды приснилась парочка – князь Д. и его жена…

И в тот день, обедая, мне впервые померещилась… кровь на скатерти. Теперь Михоэлс… Но что я мог? Только одно – избавить этого несчастного от лишних страданий… Избавить?

Я где-то читал воспоминания палача. Он объяснял, какие палачи гуманные люди, как они стараются на плахе избавить свою жертву от лишних мучений. Помню, палач приводил такой пример. Сжигая осужденного на костре, они придумали милосердную хитрость: багор с острым концом, служивший для перемешивания соломы в костре, ставили против сердца осужденного. И при разжигании костра багор точнехонько падал – убивал приговоренного до начала огненных мук. Так они поступили с Жанной Д’Арк. Правда, при этом они ее все-таки сожгли, эти милосердные палачи!

Вот и я… Но, повторяю, что я мог? Отказаться? Это означало – вернуться туда… И опять – бедствия несчастной семьи!

Вечером меня привезли в кабинет Абакумова. Здесь уже сидел глава белорусской госбезопасности Цанава (однофамилец или дальний родственник моего друга боевика Цанавы).

Абакумов изложил план:

– Михоэлс должен будет приехать в Белоруссию, в Минск. Отбирать спектакли для выдвижения их на Сталинскую премию. Михоэлс, надеюсь, любитель дам. Так что, как всегда, в деле участвует красотка. У товарища Берии оказалась подходящая кандидатура, и мы уже переправили ее в Минск. Я ее видел, на нее невозможно не упасть. Наш сексот – театровед, который приедет вместе с Михоэлсом отбирать спектакли, представит ее Михоэлсу на правах старого знакомого. После спектакля она пригласит их к себе на дачу… Михоэлса привезут на территорию загородного дома товарища Цанавы в Степянке (это под Минском). Там его ликвидируют. После чего вывезут труп на малолюдную улицу недалеко от гостиницы, положат на дороге. Там будет произведен на него наезд грузовика… Несчастный случай – так объявят в прессе. Естественно, следует за собой «подмести» (то есть убрать театроведа и ее, исполняющую секретное дело). Он обратился ко мне: – Вы можете что-нибудь добавить?

– Только никаких зверств. Когда Михоэлс будет выходить из машины, выстрел в затылок – и все. Тело будет выставлено для прощания в Еврейском театре. Его лицо должно быть чистым, никаких следов насилия. Теперь о непосредственных участниках операции… Насчет «подмести» – необходимо обсудить с Лаврентием Павловичем. Эта девушка – его сотрудник.

– Это распоряжение главы правительства, оно не обсуждается, – жестко прервал Абакумов.

Тотчас после совещания я позвонил Берии. Он засмеялся:

– Зацепила тебя крепко. Не бойся. Она останется живой. Наебешься вдоволь.

Операция в ноябре была отложена. Оказалось, Михоэлс заболел.

Но Даша из Минска не вернулась. Я не выдержал, позвонил Берии.

– Не ты один, Цанава на нее запал. Не отпускает, – он явно наслаждался моим мучением. – Не боись, отобьем. Операция назначена на январь. После тотчас верну ее в Москву.

Михоэлс выехал в Минск на старый Новый год.

Я прилетел туда на следующий день. Вместе со мной – первый заместитель Абакумова генерал О-в. Он руководил операцией.

Я сидел в гостинице. Видел в окно, как они все садились в «Победу» – ехать на дачу. Первой садилась она. Она была без шапки, и в свете фонаря снег падал на золотистые волосы. Михоэлс помог ей сесть в машину, закрыл дверцу. От усердия он наклонился, шапка слетела с головы, сверкнула его лысина. Наконец забрались в автомобиль он и театровед. Тронулись.

Через сорок минут позвонил Цанава и сообщил: они приехали.

О-в тотчас связался с Абакумовым:

– Объект на месте. Наши действия прежние?

Тот сказал:

– Обожди у телефона.

– Докладывает, – шепнул мне О-в. Через минуту он услышал ответ Абакумова:

– Действуйте, как условились, и доложите.

О-в положил трубку и перезвонил Цанаве. Цанава позвонил через двадцать минут. Сообщил кратко:

– Состоялось.

Михоэлса и театроведа убили выстрелами сзади. Потом отвезли трупы поближе к гостинице. И там участник боевой группы совершил наезд на грузовике. Самое жуткое – Михоэлс был еще жив. Видно, спешили, не проверили. Как рассказал совершавший наезд, «шевелился на дороге, будто раздавленный таракан».

По Москве пустили слух: Михоэлс с другом театроведом «набрались» и попали под грузовик.

Похороны Михоэлса прошли торжественно.

Коба наградил орденами всех исполнителей, включая Цанаву.

Но ее имени не было среди награжденных.

Я вернулся в Москву и первым делом отправился в Особняк. Там ее не нашел. Позвонил Берии. Он сказал:

– Говнюк Цанава опять ее не отпускает! Добьем гада, обещаю, – и засмеялся.

– А почему ее не наградили?

– Спроси чего-нибудь попроще. Ты же знаешь: оне не любят баб.

Через два дня сам позвонил:

– Ну вот, прилетела! Завтра будет в Особняке. Сегодня ее вызвали.

Я не спрашивал, куда и кто, мне было все равно. Главное – я ее увижу.

Наступило завтра.

В Особняке опять ее не было. Ее комната – открыта, запах ее духов. Чисто прибрано. Это означало: она находилась здесь и куда-то вышла.

Я сел на кровать и стал ждать.

И тогда в комнату вошел Берия.

– Бедный Фудзи… Догадался? Работа у нее была такая. Когда-нибудь это должно было случиться.

Я был спокоен.

– Расскажи.

– Хочешь подробности? Наверное, не нужно тебе знать…

– Расскажи!

– Утром Коба потребовал ее к себе. Он придумал наградить ее сам. Он бывал с нею… тоже. Она умела разбудить любую угасшую чувственность, специалистом была. Но здесь ошиблась. Она обладала властью над всеми нами. Но не над ним. Недаром всех женщин он называет «бабами». Думаю, посмела пошутить над его бессилием. Я его видел после ее ухода – он был в бешенстве. Она ждала тебя здесь, в Особняке, когда вошел офицер. Боюсь, она успела испытать ужас смерти. Так захотел обиженный Коба…

Я сел на ее кровать еще молодым, встал – стариком.

Правду о ней я выяснил позже, в 1954 году. Мерзавец, конечно, все придумал. Чтобы крепче была моя ненависть к Кобе. Все случилось обычней… и необычней. Она попыталась предупредить Михоэлса. Написала ему записку в гостиницу, ее перехватил наш коридорный. Думаю, дело здесь было не в благородстве. Просто она опять попыталась перестать жить. На этот раз удачно: по окончании операции ее прикончили.

Но тогда я этого не знал. Тогда я подытожил: снова Коба отнял у меня ее.

Я его ненавидел. Я, грузин, ненавидел Друга!

«Пятьдесят третий год – Самсон, разрывающий оковы» – не выходило из головы.

Она до сих пор приходит ко мне во сне… Я вижу ее. И она говорит мне: «Я сбежала с полотна Боттичелли…» И, держа руками высокую грудь, приближается к постели… я смотрю на мысок золотистых волос внизу и уже предчувствую то сумасшествие, восторг, тянусь к ней… и просыпаюсь.

Террор начинается

Я в очередной раз вернулся в страну. Вечером жена спросила, не хочу ли я прогуляться перед сном, и кивнула на делавшую уроки Майю-Сулико. Я понял. Мы давно уже отвыкли говорить в квартире – прослушка. Да и дочку нельзя было впутывать в наши разговоры.

Мы шли вдоль Москвы-реки, дул холодный ветер, к которому никогда не привыкнешь – все-таки мы южные люди.

Жена шептала:

– Началось безумие. По всей стране идет кампания против «безродных космополитов». Во всех творческих союзах – бесконечные собрания, выявляют космополитов. Излишне объяснять, что почти все «безродные» – евреи. У нас в Третьяковской галерее известнейший искусствовед-еврей каялся в том, что недостаточно воспевал русских художников, а вместо этого прославлял Рембрандта, о котором написал книгу. Теперь все должны рапортовать о раскрытии антипартийных групп «безродных космополитов». Их ищут повсюду – в армии, в науке, в партийных и советских учреждениях. Среди историков – еврей академик Минц, евреи доктора наук Рубинштейн, Вайнштейн, в кино нашли космополита режиссера еврея Трауберга…

– Арестовывают?

– Космополита в биохимии – еврея академика Парнаса уже вызвали к следователю. Несчастный умер от разрыва сердца на первом же допросе.

– Мне кажется, ты слишком нервничаешь.

– Ты, наверное, забыл, что я тоже грузинская еврейка? Но они не забыли… Вчера…

Я сжал ее руку, и она замолчала, потому что за нами уже шел какой-то человек (моя привычка контролировать, что происходит сзади, поглядывая в витрины магазинов). Наконец он зашел в парадное. Простой попутчик…

Она продолжала:

– Вчера меня вызвал наш новый начальник и сказал, чтоб я подыскивала другую работу. Появилось указание: евреи не должны занимать ответственные должности. Но и это не все… Неделю назад «за сотрудничество с немцами отдельных граждан указанных далее национальностей…» – ты только вникни: за сотрудничество «отдельных граждан»… выселены из Москвы на вечное поселение в Сибирь все немцы, калмыки, чеченцы, ингуши, балкарцы, крымские татары, греки. Я об этом узнала, потому что у нас уволили грека и двоих чеченцев. И вот теперь добавление: появился дикий слух, будто в Казахстане уже строятся бараки, куда переселят евреев.

– Чепуха, – отозвался я, зная, что это не чепуха.

Она сказала:

– Согласись, он раскручивает тридцать седьмой год!

Это я давно понял. Но зачем?!

Я прожил в стране неделю и узнал: в столице вовсю идут массовые аресты. Только тихо, без газетных проклятий и сообщений.

В нашем знаменитом Доме на набережной опять стучали по ночам двери лифтов, в открытое окно вновь слышался шелест отъезжающих черных машин.

Как-то я сильно задержался на работе, возвращался далеко за полночь. Вышел из лифта, когда навстречу, из квартиры напротив, вывели одного из руководителей Совета министров РСФСР.

Его жена стояла в дверях, и он говорил то, что говорили все, отправляясь туда:

– Не волнуйся, я вернусь к утру… и утром приготовь мне кофе.

Вдруг, опершись руками о перила, нелепо подпрыгнул и попытался броситься в лестничный проем. Но один из оперативников ловко перехватил его, вывернул руки. Другой, согнув, ударил вчерашнего кремлевского вельможу головой о перила.

Жена как-то нелепо взвизгнула, закрыла лицо руками.

Они молча втолкнули его в лифт.

Она с воплем бросилась назад, в квартиру. Захлопнула дверь.

После того как увезли этого несчастного, напротив нашей квартиры у лифта я несколько раз видел седую женщину и рядом с ней – немецкую овчарку.

Я сначала не узнал ее. Это была жена того вельможи. Она поседела за ту ночь. Она стояла, держась за перила, раскачиваясь, смотрела вниз. При каждом стуке лифта на лице ее появлялась улыбка, и она громко кричала:

– Люся, едет, он едет!

На крик из квартиры появлялась девочка, ее дочка Люся. Но лифт останавливался на другом этаже, и она вновь замолкала, замирала. Люся уводила ее и собаку.

Она покорно шла, чтобы вскоре опять выйти на лестницу. Так продолжалось два дня. На третий никто не появился. Ночью увезли всех – жену, собаку и дочь Люсю.

Теперь моя Нанико по ночам, прижимаясь ко мне, шептала:

– Неужели опять?! Я не переживу! Не выживу!

Я не сказал несчастной главного: Коба вновь не пустил меня за границу. Я представлял, как после моего ареста вот так же заберут моих… и не знал, что делать.

Арест «по-семейному»

Но оказалось, он придумал поручить мне особое задание.

Вместо моей семьи Коба решил заняться… своей! Как в 1937 году! Чтобы поняли: нет неприкасаемых. Чтобы ужаса в Москве было побольше.

Стояла теплая осень. Накануне празднования очередной годовщины Октябрьской Революции (и очередной годовщины гибели Нади) меня привезли к нему на дачу. Я шел по дорожке мимо знакомого пруда, когда увидел «забавную» картину. В неглубоком пруду торчала знакомая лысая голова. Это был Поскребышев. Выяснилось, что его туда ловко столкнул Берия. Сам Берия стоял на берегу и хохотал. Такие нынче были молодецкие шутки…

Коба сидел здесь же, на скамейке. В шинели, наброшенной на мундир с золотыми погонами, в фуражке, расставив больные опухшие ноги в валенках, он молча наблюдал за развлечениями соратников.

Поскребышев мрачно вылез из холодного пруда, представление закончилось.

– Мы с Фудзи пойдем в дом, – сказал Коба. – А вы забавляйтесь. – И добавил с усмешкой: – Дело молодое.

Он поднялся, тотчас подъехала коляска. Ходить ему теперь стало непросто – опухшие ноги. Но в этот раз он прогнал коляску. Мы пошли пешком к даче.

– И ведь такой маленький был пистолет, – вдруг произнес Коба и показал, какой маленький. – Это Павлуша привез ей! Тоже – нашел что подарить! Она мне все праздники отравила… – (И сейчас, после стольких лет, не отпускала его Надюша!) Он помолчал. Потом мрачно добавил: – Семейку свою мне оставила. Хороша семейка – одни хлопоты. Надо что-то делать с Женей… – (женой умершего Федора Аллилуева).

После смерти Павлуши Женя поспешила замуж. То ли не простила страшному любовнику смерти мужа, то ли попросту боялась его. Ведь раньше, при Павлуше, он не мог до конца завладеть ею. Теперь мог. Думаю, поэтому она убежала замуж. Он понял и не простил ей. Помню, он тогда очень злился. Давно все это было… Но для моего друга Кобы нет срока давности. У него слоновья память.

– Женя распространяет нехорошие слухи, – сказал Коба, – будто ее Павлушу отравили.

Конечно, Коба это придумал. Женя, как все мы, жила в страхе. И боялась только одного – что он о ней вспомнит.

Коба с усмешкой продолжал:

– Но если поверить, что Павлуша действительно был отравлен, то, скорее всего, – выдержал паузу, – …ею! Обычная история. Путалась с другим мужчиной, захотела избавиться от мужа. Недаром после смерти Павлуши тотчас выскочила замуж за этого мужика. Именно так считают товарищи чекисты и настаивают на ее аресте. Я не имею права ее защищать. Ты поезжай вместе с ними. Это такое дело… семейное. Проследи, чтоб все прошло без их обычной грубости, чтобы сделали вежливо. Сидеть она, конечно, будет в особых условиях…

Я пошел. Боже, как я его ненавидел. Но пошел! Пошел!

Мы с офицером НКВД в штатском подошли к квартире. Позвонили. Дверь открыла очаровательная девушка. В руках у нее была книга.

– Можно Евгению Александровну? – спросил офицер.

Она крикнула:

– Мам, к тебе!

Раздался голос Жени:

– Кто там?

– Какие-то два гражданина, – сказала девушка и ушла обратно в свою комнату.

Вышла Женя. Постарела…

Офицер, стараясь быть вежливым, проговорил очень тихо:

– Гражданка Аллилуева. Вы арестованы. Вот постановление. – И протянул бумагу. – Обыск сделаем в ваше отсутствие. Одевайтесь, возьмите теплые вещи и двадцать пять рублей на всякий случай.

– Да, я уж давно собралась… – И крикнула: – Доченька… я пошла.

Та высунулась из комнаты, все еще не понимая:

– Мам, ты куда?

– Туда. Запомни, девочка: от сумы да от тюрьмы не зарекайся, в наше время они рядом, – засмеялась, чмокнула дочь в щеку. В чем была, почти бегом, мимо меня и оперативника, – к входной двери. Выскочила на лестницу…

Я помнил и про Савинкова, и про моего соседа. Рванулся за ней. Успел. У самых перил, когда она уже перегибалась, схватил ее. Молча боролись. Оперативник стоял остолбеневший. Билось в руках сильное тело, а я шептал бессвязно:

– Жить надо! Разве можно… У вас дочь…

Она смотрела безумными глазами. Сказала:

– Он хотя бы зверь. А ты ничтожество, Фудзи! Ты – никто, ты – его плевок. Неужто не стыдно, ведь ты старый человек. Пусти, не буду.

Я отпустил. Она молча стала спускаться в сопровождении офицера. Я остался стоять у квартиры. Там, в машине, ее ждали еще двое.

Точно не помню, но, кажется, через месяц он посадил Анну Сергеевну, родную сестру Нади.

Я был у него на Ближней, когда в комнату вбежала Светлана. Она, видно, только что приехала, даже не сняла пальто.

– Папа, тетю за что?! Ну так же нельзя!

– Знала слишком много, болтала слишком много. Это на руку врагам. Никогда меня об этом не спрашивай. – Добавил любимую присказку: – Есть у нас особое ведомство. Оно и нас с тобой арестует, если партии это понадобится.

Он был щедр. Вскоре партии понадобились родственники уже первой его жены.

Он отправил в ссылку Джоника Сванидзе, сына расстрелянных им Алеши и Марии Сванидзе.

Вся посвященная Москва (то есть партийная, литературная, научная элита) говорила (конечно, исключительно с близкими) об этих арестах, повторяя с ужасом: «Неужели снова тридцать седьмой год?»