Читать книгу "Иосиф Сталин. Последняя загадка"

Светанька и Васька

В это время он не пустил меня в Париж. Окончательно сделал меня специалистом по своей семье…

Помню, я сидел у него на Ближней, дело было еще до убийства Михоэлса. Мы выпили «сока», как он называл молодое грузинское вино.

И Коба заговорил:

– У тебя есть дочь, а у меня… то ли есть, то ли нет. Я ведь ее очень любил. Но она… – Он махнул рукой. – Ты не знаешь, это было в начале войны… – (Откуда мне знать, если я тогда…) – Васька на своей бардачной квартире познакомил ее с писакой, ловким говоруном, жидом, конечно. Ты представляешь, моя скромница Светанька в своих детских полуботинках без каблуков пошла танцевать с ним. Жиду сорок лет, и он – главный ебарь Москвы. Мне Лаврентий сообщил поговорку о нем: «Мужья на Каплера не обижаются» – стольких выеб! Она с ним начала встречаться!

В глазах у Кобы стояли слезы! Но я-то понимал, как после вечно пьяного брата, мрачного отца, тупых речей соратников этот блестящий говорун должен был ее потрясти!

– Тогда было не до нее. Разгар войны. Я опомнился, когда Лаврентий принес распечатки ее телефонных разговоров. Моя дочь… еще девочка… целуется в темных подъездах с сорокалетним мерзавцем. И сама по телефону бесстыдно беседует с ним об этих поцелуях! Встречаясь с ней, негодяй пересказывает романы американских-засранских писателей! Читает стихи расстрелянного антисоветчика Гумилева. Ты понимаешь, этот шпион… – (Коба привычно произвел его в шпионы), – планомерно развращал ее, причем сперва «идеологически»! – Его желтые глаза горели. – Я позвал ее. Пришла с нянечкой. Тут я и сказал… не мог сдержаться… понимал: нужно сдержаться… не смог! Сказал ей! Слышавшей от меня только нежности! «Страна воюет, люди гибнут на фронте, а моя дочь занимается блядством». Ты бы видел ее лицо… Ну что?! Ведь правда! Няня-дура лицо закрыла: «Да что же вы говорите такое!» А моя зло молчит. Я ей: «Мне все известно! Твои телефонные разговоры – вот они где!» – Коба похлопал по карману. – «Твой сукин сын – английский шпион, арестован». Знаешь, что услышал в ответ? «А я люблю его!» – Он посмотрел на меня с ненавистью. – Я впервые… ей!.. пощечину! Ну а как же! Ну, что же!.. Месяц молчала. Гада отправили в лагерь! Нужно было его расстрелять… но нельзя. Маменькин характер, кто знает, что она выкинет… Представляешь, я ее боялся! Велел передавать ей, как бы тайно, весточки от него – дескать, жив. Так боялся! Но она скоро замуж выскочила… До сих пор гадаю – по любви или чтоб мне больнее? Потому что выбрала интеллигента и жида. Когда мне объявила, я ей сказал: «Черт с тобой, делай что хочешь!» Но велел не приводить мужа ко мне в дом. Родила от него сына…

Помолчали… Он пробурчал:

– Ты сходи, посмотри… как он выглядит. Я тут ей книжку с надписью приготовил. Купи ей от меня подарочек. Жену попроси, чтоб выбрала нужный, бабий подарок… Или не надо. Лучше конверт с деньгами передашь, все-таки расходы у нее, ребенок…

Я получил тогда красный том из его «Собрания сочинений» с весьма незатейливой надписью: «Дорогой дочке от отца». И конверт, подписанный: «Деньги тебе».

Малыш оказался очень похож на Кобу и, естественно, на меня. Она назвала его Иосифом. Маленький Иосиф сидел в кроватке и смотрел в мир нашими с Кобой глазами. Самое удивительное – я чувствовал к нему… особую нежность.

Светлана как-то насмешливо быстро пролистала книжку, молча положила на стол. Потом открыла конверт, который явно интересовал ее больше. В это время малыш зашелся истошным криком. Она, успокаивая вопящего ребенка, рассмеялась:

– Мне неудобно вам даже сказать, сколько он прислал денег. Он не знает, сколько стоят у нас деньги. Намекните ему, что при царе, наверное, это была сумма, но теперь царя нет.

Я вернулся. И, когда начал добросовестно описывать его внука, он оборвал:

– Еще что?

Я сообщил:

– Денег маловато.

– Это она сказала? Ничего, мне в ее возрасте трех рублей хватало на месяц. Буржуазной роскоши захотела…

– Но царские рубли…

– Ступай домой, я устал.

С того дня (правда, на короткий срок) у него началась борьба с буржуазной роскошью. В это время наш знаменитый полярник Папанин, Герой Советского Союза, любимец Кобы, отстроил новую дачу на Москве-реке. Строили, как тогда часто бывало, пленные немцы, отбывавшие сроки в наших лагерях. Немецкая вилла была великолепна. Папанин позвал порадоваться Кобу. Коба поехал и меня прихватил.

– Вот, Иосиф Виссарионович, построился на старости лет, – радостно объявил Папанин дорогому гостю.

Коба брезгливо посмотрел на дачу и мрачно сказал:

– Эта буржуазная роскошь сгодится скорее для детского дома.

Повернулся, пошел к машине, не попрощавшись. В тот же день Папанин перестал быть адмиралом. Назавтра он передал дачу детскому дому.

После этого Коба захотел прокатиться по Рублевскому шоссе, где на даче в Зубалове жил когда-то с Надей и детьми. Взял меня, и мы поехали в ностальгическое путешествие.

Но по дороге Коба увидел большой новый дом, весело выглядывавший из-за забора.

– Эта чья буржуазная роскошь? – мрачно спросил он и велел остановить машину.

Меня отправил выяснить.

Это была дача министра рыбного хозяйства. Но министр оказался проворнее полярника. К возвращению Кобы в Москву он уже передал ее детскому саду.

Жить в больших дачах на огромных участках он разрешал только членам Политбюро. Дачи эти были государственные. Когда он отправлял очередного хозяина дачи в небытие, ее занимал новый счастливчик… часто вскоре отправлявшийся туда же. Так что дача становилась очередной черной меткой, которую они передавали друг другу.

Вскоре Светлана развелась со своим мужем-евреем.

Коба сказал мне:

– Слава Богу, бросила своего сиониста! А отец ее мужа оказался связан с Михоэлсом. Когда моя Светка решила разводиться, Михоэлс приказал ему: «Нужно этот брак немедленно вернуть…» Мерзавцы!

Это был его любимый круговорот. Он сообщал свои предположения Лаврентию, тот – следователям, следователи выбивали нужные показания, их сообщали Кобе, и он искренне верил в свою прозорливость!

На самом деле Светлану он развел сам. Сначала посадил тестя, потом отправил своего сына Ваську с паспортом Светланы в ЗАГС – проставить штамп о разводе.

Я ее встретил, когда она жила в Кремле после развода. Она сказала мне:

– Скоро разучусь говорить. Когда я с ним говорю, ощущение, будто ты стоишь у подножья высокой горы и кричишь, надрываешься, но туда доходят отдельные слова, а тебе в ответ – только эхо.

Она поспешила выйти замуж за скучного ученого, зануду, сына Жданова, и тотчас переехала к нему из Кремля.

– Убежала, – сообщил мне Коба,

Она родила девочку.

Коба поделился:

– Она сейчас в больнице. Ребенок недоношенный. Жалуется, что я не приезжаю. Молотов, видишь ли, к своей внучке приезжает. Ты же знаешь, некогда мне ехать, дел по горло, страна никак в себя не придет после войны. Не в службу, а в дружбу – поезжай, отвези от меня письмецо. – Он прочел мне вслух: – «Дорогая Светанька! Откуда ты взяла, что я тебя забросил? Может же такое присниться человеку! Советую не верить таким снам. Береги себя и дочку. Государству нужны дети, даже преждевременно родившиеся. Потерпи, скоро увидимся, целую мою Светочку. Твой папочка». Ну, как? Нежность у товарища Сталина в наличии?

– Большая нежность, Коба.

– Жалко ее. Не любит она его. Знаешь, по-моему, кого любит? Сына Большого Мингрела. Но никогда! Никогда не будет этого!

Она и вправду развелась и с новым мужем.

После грехопадений любимой дочери в сердце Кобы воцарился сын. Удивительно, но самому подозрительному из людей так и не пришло в голову: может быть, Васька (как звали его за глаза), зная «любовь» отца к евреям, нарочно свел Светлану на своей квартире с евреем Каплером, а потом познакомил с другим евреем, за которого она и вышла замуж? Чтобы остаться одному в сердце Кобы? Вместе с легкомыслием, ребячливостью в Ваське была удивительная хитрость. Вот уж действительно – характер скифа, тут Коба прав. Но теперь, как и положено старому грузину, Коба преисполнился любви к сыну. Ворчал на него, все знал о похождениях и… еще больше любил.

Хотя любить Ваську было нелегко.

Ко всем своим «достоинствам» он смертно пил. Об этом знала вся Москва. К тому же этот худенький, маленький человечек решил быть сердцеедом. С детства лишенный женской ласки, он, несчастный, жаждал найти ее в бесконечных любовных похождениях с девицами и дамами, готовыми отдаться за его священную фамилию, или просто шлюхами.

После войны преисполненный любви Коба устроил стремительный взлет Васьки. В двадцать семь лет тот стал командующим воздушными силами Московского военного округа.

Помню, Коба взял меня на знаменитый воздушный парад в Тушино. Наблюдать за подобными действами он ездил обычно вместе со всем Политбюро.

Летчики показывали в небе фигуры высшего пилотажа – мертвые петли. И, конечно (особый восторг зрителей!), – инсценировки воздушных боев. Вся страна сидела у радиоприемников, слушала рассказ о параде, на котором присутствовал любимый Вождь. Голос диктора звенел металлом, объявляя о самолете, ведомом командующим парадом генерал-лейтенантом Василием Сталиным, бесстрашным сыном Вождя…

Коба стоял гордый в окружении соратников, не забывавших восхищаться Василием.

Однажды после такого парада я пришел в кабинет Кобы.

Он слушал пленку – запись репортажа о параде, который только вчера смотрел в Тушино. И когда диктор объявил о самолете Васьки, Коба гордо поднял голову. В глазах его стояли счастливые слезы старого отца-грузина.

Но я уже тогда знал правду. На самом деле за штурвалом часто находился совсем другой летчик, который и вел самолет, а пьяный Васька сидел рядом. Знал ли об этом Коба? Посмели бы ему рассказать об этом!

Но если бы и рассказали… Коба умел забывать ненужное.

Семейные дела не мешали главному. Коба без устали, беспощадно возвращал в страну порядок, то есть страх.

«Правда» разгромила сочинения Шостаковича и Прокофьева, этих любимцев «иностранцев-засранцев». Кажется, тогда же Коба принял указ «об особо опасных государственных преступниках». Троцкисты, правые уклонисты, эсеры, белоэмигранты и прочие враги, уже отбывшие наказание и освобожденные из тюрем, подлежали новому наказанию – бессрочной ссылке в отдаленные районы СССР. В действительности, как только они прибывали в новую ссылку, их немедленно арестовывали. И дальше – знакомый им путь в лагеря.

В эти дни наша Лубянка гудела, свет горел в кабинетах до утра. Пятьдесят восемь тысяч были повторно репрессированы в одни эти первые месяцы…

Одновременно неутомимый Коба подготовил «Указ о тунеядцах». Лица, уклонявшиеся от трудовой деятельности, также выселялись в отдаленные районы – читай: переезжали в лагеря. Теперь ушедшие с работы или уволенные лихорадочно искали любую работу, а за ними столь же лихорадочно охотились органы.

Так Коба вновь изрядно пополнил численность даровой рабочей силы. Однако я понимал: это лишь начало, это все для чего-то.

Но для чего?

«Безродные» евреи

На Западе долго не могли поверить: в стране Маркса шла открытая антисемитская кампания. Да и как поверить в это, если в то же время мы голосовали за создание государства Израиль? Все, как и планировал мой великий друг.

Я вернулся из-за границы в дни, когда к нам приехала первый посол Израиля в СССР Голда Меерсон. Шофер вез меня домой мимо синагоги.

Если не ошибаюсь, в эти дни умер близкий соратник Кобы жалкий пьянчужка Жданов. Был объявлен траур. Но здесь, у синагоги, не было никакого траура! Радостное людское море в полсотни тысяч человек – перед зданием. Отмечали еврейский Новый год. И в синагогу пришла посол Голда…

Я вышел из машины. Милиционер тотчас подбежал прогонять мой автомобиль, но увидел особый номер. Словоохотливо, подобострастно сообщил:

– Празднуют свой Новый год. В синагоге – ихняя посол.

Я смотрел на толпу – солдаты, офицеры в орденах, старики, подростки, над головами младенцы, высоко поднятые родителями.

Голда вышла из дверей. Рев толпы: «Наша Голда! Шалом, Голделе! Живи и здравствуй! С Новым годом!»

Она подняла руку. Наступила тишина. Она сказала многотысячной толпе:

– Спасибо вам, друзья! Спасибо за то, что вы остались евреями.

Опаснее слов произнести было нельзя.

Но меня потрясло другое: рядом с Голдой стояла… жена Молотова Полина!

Через неделю меня привезли на Ближнюю. Давно не видел Кобу в таком гневе. Он ходил по комнате и повторял: «Пятая колонна!»

Я уже знал, в чем дело. Голда Меерсон еще раз посетила синагогу. Опять собрались тысячи евреев. Выйдя из синагоги, она решила пройтись пешком по Москве до гостиницы «Метрополь», там была ее временная резиденция. Тысячная толпа шла за нею. Люди пытались целовать ее одежду, выкрикивали заклинание, которое евреи повторяли уже две тысячи лет: «На следующий год в Иерусалиме».

Позвонил Поскребышев. Кобу соединили с кем-то по телефону.

Он сказал:

– Товарищ Эренбург, мне кажется, вам с вашим авторитетом следует немедля остановить происходящее безобразие. Вам следует разъяснить евреям… Возьмите ручку, записывайте. Первое! Государство Израиль нужно только евреям капиталистических стран, где процветает антисемитизм и есть еврейский вопрос. Второе. У нас, как всем известно, нет антисемитизма и, следовательно, нет еврейского вопроса. Третье. Решение еврейского вопроса зависит только от победы социализма над капитализмом. Вот почему наши евреи смотрят на евреев буржуазных стран, связывающих свои надежды с Израилем, как на путаников, до сих пор не выбравшихся из темного леса. Четвертое. У нас нет такого понятия – «еврейский народ», но есть великая общность – «советский народ»… Пятое и шестое, уверен, вы сочините сами… Политбюро высоко ценит перо лауреата Сталинской премии, советского писателя товарища Эренбурга. Желаю удачи.

Статья Эренбурга со всеми этими мыслями была опубликована в «Правде».

Тогда же на даче появились срочно вызванные Берия и Абакумов.

– Оказывается, Полина Молотова посещает синагогу, – заметил Коба.

Берия сказал печально:

– Эта жидовка Голда спрашивает Полину: «Ты еврейка?» А та ей отвечает гордо на иврите: «Я еврейская дочь». Не советская – еврейская, Иосиф Виссарионович. И это ответ жены советского министра иностранных дел!

Коба походил по комнате, пососал трубку, заговорил:

– Что же касается идеи о нашем форпосте на Ближнем Востоке – не будем заниматься самообманом. Израиль хочет плясать под дудку американцев. И вот теперь, когда мы решительно отделяемся от Запада, когда мы боремся с преклонением перед иностранщиной, мы должны ясно понимать: центром этого поклонения у нас являются евреи. Здесь нас очень беспокоит Еврейский антифашистский комитет. Мижду нами говоря, Комитет был очень полезен во время войны, с этим никто не спорит. Мы помним, как они ездили в Америку – рассказывали американским евреям о зверствах немцев. Как выжимали деньги у прижимистых американцев, давили на открытие второго фронта. И мы им за это были благодарны… – (Как обычно, начал за здравие!) – Но разве эти заслуги амнистируют нынешние преступления? Именно в этих поездках все члены Комитета подзабыли, что имеют дело с классовым врагом. Вовсю болтали с буржуазными деятелями. И стали сволочью, находкой для шпионов, «пятой колонной». Такова обычная диалектика соглашательства. Здесь предстоит работа товарищу Абакумову по выявлению сети этой шпионской группы, в которую давно превратился этот, с позволения сказать, «антифашистский Комитет». Также следует подумать о слишком тесных связях с Комитетом товарища Полины Жемчужиной…

Старая коммунистка, подпольщица, Полина фанатично любила «нашего Иосифа», как она нежно называла Кобу. Женой Молотова она стала уже в начале двадцатых. Помню, после очередного Надиного скандала с Кобой она сказала:

– Она не понимает, что рядом с нею – величайший из людей! – И взгляд Полины был мечтателен!

В те годы она еще была хороша – этакая страстная еврейка. Я пытался за ней ухаживать, но был отвергнут с презрением. Переспал ли с ней Коба? Никогда! Как Наполеон и восточные деспоты, он ненавидел умных женщин, выполняющих мужскую работу. Он презирал «баб», но спать мог только с «бабами». Хотя мы провозгласили равноправие женщин, страна осталась мужской. Как и при царе, женщин во власти не было. Полина одна из немногих была в конце тридцатых наркомом (рыбной промышленности). Конечно, это Коба приказал ей поработать в Еврейском Комитете, когда требовалось поднять на Западе авторитет Комитета. Но теперь она явно понадобилась для другого – начиналась охота на Молотова.

Берия это понял. А она?

Я не сомневался, что поход в синагогу являлся поручением Кобы. Он послал товарища Полину обольстить Голду. Но сейчас, когда шла расправа над евреями, неужели Полина не понимала, что, возможно, ее посылают в западню? И подставляла она не только себя, но и мужа? Эта умнейшая женщина, пережившая террор, конечно же все понимала. Но все-таки пошла. Ведь так велел великий Коба, то есть партия. Что ей муж, сын, брат! Она выполняла партийное задание! Да, мы были особыми людьми. Непонятными для будущих поколений. И прав поэт: «Гвозди б делать из этих людей: крепче б не было в мире гвоздей».

Впрочем, «мы» я сказать уже не мог. Я все менее относился к этим удивительным «гвоздям». Я все больше становился самым обычным человеком. Или обывателем, как мы называли обычных людей.

Рождение невиданной державы

Кажется, в это же время мой великий друг заботливо «вправил мозги» саттелитам – странам «народных демократий». Здесь тоже было общее правило: никакой инициативы без ведома Кобы. И горе ослушавшимся! Именно тогда Коба узнал, что вождь Югославии маршал Тито посмел сам придумать проект. Он решил создать Конфедерацию Югославии, Болгарии, Албании и Румынии. В дальнейшем включить туда Польшу, Чехословакию и даже капиталистическую Грецию.

Уже вовсю шли переговоры Тито с Георгием Димитровым, назначенным Кобой править Болгарией! На озере Блед встречались их министры иностранных дел. И все это без разрешения Кобы!

Надо было видеть его ярость! В стаде появился наглый конь, который вознамерился увести из загона весь табун!

Немедленно были вызваны в Москву «болван Димитров и мерзавец Тито».

«Мерзавец Тито», сославшись на нездоровье, не приехал, прислал вместо себя руководителей страны номер два и три – Карделя и Джиласа. Совещание состоялось в кабинете Кобы в Кремле.

Я должен был записывать краткое содержание встречи.

В кабинете уже находились Димитров, два других болгарских руководителя – Колларов и Костов и югославские – Кардель и Джилас, когда туда вошел Коба в окружении соратников – Жданова, Маленкова и Молотова.

Присутствовавшие в кабинете дружно поздоровались. Коба не ответил. Промолчали и соратники.

Коба мрачно посмотрел на югославов, потом на болгар. Желтые глаза горели.

Так и не сказав «Здравствуйте», он свирепо набросился на Димитрова:

– Вы зарвались! Вы вместе с югославами придумали ничего не сообщать нам о своих делах! Вы тайком сговариваетесь. Неужели вы не понимаете, товарищ Димитров, что ведете себя, как молокосос, как… как жалкий мальчишка-комсомолец! Ну что общего между Болгарией и Румынией, какой у вас общий интерес? Какие у вас общие исторические корни?

«Жалкий мальчишка» Димитров от страха потерял дар речи.

– А вы что молчите?! Вы что можете сказать? – Коба набросился на Карделя.

Тот попытался ответить:

– Товарищ Тито послал меня сообщить вам, что никаких разногласий у нас с вами нет! Ни по какому вопросу. И если имеются у нас отдельные ошибки, можно их обсудить…

Но Коба оборвал его:

– Ерунда! Разногласия у нас с вами есть, и самые глубокие. И главное разногласие – в том, что все последнее время вы действуете, не советуясь. Вы – сами, зачем вам товарищ Сталин! Это у вас теперь принцип, а не ошибка! Передайте товарищу Тито: мы ждем его на сессию Коминформа. Пусть он выздоровеет наконец и послушает, что думают братские партии о нем и о его поведении!

Димитров, наконец, обрел дар речи и сказал примирительно:

– Благодарим вас за критику, товарищ Сталин. Да, вероятно, мы ошиблись, но мы учимся на своих ошибках.

– Учитесь, – зло усмехнулся Коба. – Пятьдесят лет вы занимаетесь политикой и все учитесь? И еще. Прекратите ваши комсомольские вылазки в Греции. Надо свернуть это нелепое, глупое восстание… – (В Греции коммунисты подняли восстание. Болгары и особенно Тито начали помогать им.)

– Но восстание развивается успешно. И если не будет иностранной интервенции… – начал Кардель.

– Если, если, – грубо прервал Коба. – Неужели не хватает мозгов понять, что США – самая мощная держава в мире, и вдвоем с Великобританией они не допустят разрыва своих транспортных артерий в Средиземном море, как бы этого ни хотелось товарищам Димитрову и Тито, у которых, как и у нас, нет флота, чтобы поддержать греков.

– Но мы подали записочку товарищу Молотову, и он нас поддержал, – заметил Кардель.

– Это правда? – спросил Коба.

Молотов печально наклонил голову. Коба зло посмотрел на него и закончил:

– Видите, и мы несвободны от глупости. Итак, с Грецией мы решили. И более никаких комсомольских наскоков! Помните: мы, ученики Ленина, часто расходились с ним, спорили, даже ссорились, но потом находили общую точку зрения и двигались дальше. Сегодня мы ее нашли! Подведем итоги. Мы – за федерацию Болгарии с Югославией. Но все это в будущем.

Коба, сидевший во главе стола, встал, показывая, что совещание закончено.

Все тоже поднялись.

Уходя, Кардель, видно, пытаясь изобразить покорность, угодливо спросил, какую позицию занять Югославии в ООН в связи с требованием Италии передать под ее опеку Сомали. Сообщил:

– Мы думаем выступить против, не надо потакать империалистич…

– Опять глупость, – прервал Коба. – Отдайте им то, что они просят. Итальянцы сейчас – жалкая слабая страна. И запомните: когда цари не могли договориться о добыче, они отдавали спорную территорию слабейшему феодалу, чтобы потом, в удобный момент, отнять ее у него. – И он в первый раз улыбнулся.

Югославы ушли, но Димитров задержался в кабинете. Он был явно испуган происшедшим, по лицу шли красные пятна, редкие волосы слиплись. Герой Лейпцигского процесса, когда-то не боявшийся биться с Герингом, выглядел жалко.

Он хотел что-то сказать, но не успел. Коба вновь набросился на него:

– Неужели вы не поняли! Мерзавец Тито попросту решил употребить вас, как публичную девку. Он решил присоединить вас всех к себе. И столкнуть нас с США и Англией из-за Греции. А вы… вы… – яростно махнул рукой.

Думаю, Димитров задержался, ожидая, что гостеприимный Коба, как обычно, пригласит его на дачу. Но Коба не пригласил.

И болгары покинули кабинет в смятении.

Когда гости разошлись, вошел Берия.

Коба походил, сделал мне знак перестать записывать.

Все сидели в молчании. Наконец Коба сказал:

– Итак, мы прекратим захват Греции, бросив кость Западу. За это они должны смолчать, пока будет осуществляться наш план в отношении стран народной демократии. План таков. Мы создадим конфедерации Венгрии и Румынии, которые примут решение о слиянии с Украинской республикой. Потом Чехословакия и Польша соединятся с нашей Белоруссией, а федерация Югославии, Болгарии и Албании – с Российской Федерацией. СССР расширится на пол-Европы и будет готов к выполнению главной миссии. Все свободны.

Расходились потрясенными. Невиданная гигантская держава родилась в кабинете.

Оттого главную фразу: «СССР расширится и будет готов к выполнению главной миссии» – мне показалось, все пропустили. Но я ее запомнил.

В кабинете остались Берия, Коба и я.

– Этот комсомолец Димитров безнадежно глуп. Нужен другой человек в Софии, – сказал Коба.

– У него со здоровьем плохо, так что вопрос быстро решится, – заметил Берия. – В Белграде сложнее – у нас там никого. Он всех наших уже убрал.

– Мерзавец, конечно, не приедет на сессию. Так что думайте… И решайте вопрос. Возможно, Фудзи, ты примешь в этом участие.

Когда я уходил, Коба вдруг прыснул в усы:

– Что-то ты печальный, Фудзи? Говорят, у тебя был роман! Ай-ай, в твоем-то возрасте гулять, да еще от молодой жены. Ты не большевик, Фудзи, ты развратник.

Желтые глаза впились в меня. Я выдержал.

Уходя, сказал:

– Ты совершенно прав, Коба. Последняя любовь… она от черта.