Читать книгу "Иосиф Сталин. Последняя загадка"

«Гвозди б делать из этих людей»

В ноябре, будучи в Лондоне, я прочел о закрытии Еврейского антифашистского комитета. Позднее – об аресте Полины Жемчужиной. Впоследствии следователь, допрашивавший Полину, рассказал мне, что она отрицала все: связь с Еврейским Комитетом, разговоры с Михоэлсом и даже самое очевидное – то, что она была в синагоге вместе с Голдой Меерсон. То, что видели все.

Следователь ее не понимал. Я понимал. Она не лгала. Она просто не могла объяснить, что все это велел ей делать мой друг Коба. То есть она была в этой самой синагоге как бы субъективно – телом. Но объективно, партийной душой, она там не присутствовала.

Полину выслали в Кустанай.

Она, конечно, сознавала, что Кустанай – это только начало крестного пути. Но до конца осталась настоящим партийцем. При мне впоследствии Берия сообщит Кобе, что Полина в Кустанае объявила следователю: «Я готова и дальше выполнить любое поручение партии».

Поручение готовилось очень серьезное.

Ибо в марте 1949 года мир потрясла сенсация: мой старый знакомец, вернейший соратник Кобы Молотов потерял свой пост. Министром иностранных дел стал Вышинский.

Коба начал бить по штабам – по верхушке партии. С каждым днем разворачивалось нечто невероятное, грозное.

«Можно запускать людей»

Я был в кабинете Кобы, когда они вошли. Тяжело дышащий, вечно потный, со щеками, лежащими на плечах, – Маленков. И лощеный красавец – Абакумов.

Коба мрачно велел Маленкову:

– Докладывай. – И Абакумову: – А ты слушай.

Маленков доложил:

– Новая тюрьма на улице Матросская Тишина комиссией принята.

– Можно запускать людей, – усмехнулся Коба.

– Тюрьма рассчитана на сорок – пятьдесят человек, – добавил Маленков.

– Здесь только Политбюро поместится… Даже на ЦК мест не хватит, – отозвался Коба. И, как всегда, было непонятно, шутит он или…

– Камеры очень просторные, – сказал Маленков.

– Может, перепутали – выстроили санаторий?

– Но это было ваше указание, товарищ Сталин.

Коба снова усмехнулся.

– Хорошо, что просторные, все-таки сидеть будут люди ответственные. Ты, Абакумов, посмотри, проверь условия… может, тебе самому там сидеть. Комнаты для следователей должны быть в самой тюрьме. Со всеми удобствами, чтобы могли допрашивать круглосуточно и было где отдохнуть. Запомните: тюрьма не подчиняется ни товарищу Берии, ни товарищу Абакумову! Это не в обиду ни тебе, Абакумов, ни Лаврентию. Это партийная тюрьма для высших руководителей. И должна находиться в ведении Генерального секретаря партии и Комитета партийного контроля. Связь – правительственная, с моим кабинетом. Дошло, Абакумов?

– Так точно, товарищ Сталин.

– А мне кажется, не совсем дошло. И я все хочу спросить тебя: «Ловишь ли ты мышей?»

– Точно так, товарищ Сталин, стараюсь.

– Все ли в порядке с маленькой территорией России, именуемой Грузией? – Так он любил теперь называть нашу Родину.

– Нет, товарищ Сталин, – ответил понятливый Абакумов.

– И я тоже так думаю. Что же там не в порядке, товарищ Абакумов?

– То, что вы уже заметили, а мы, глупые, – нет, – молодцевато объявил Абакумов.

– А ты постарайся быть умным… и внимательно проверь засилье мингрелов в руководстве Грузии. Это наша давняя беда: мингрел товарищ Берия считает, что они – самая талантливая национальность в Грузии. Мижду нами говоря, по моим сведениям, среди них много националистов, мечтающих отделить родину товарища Сталина от СССР. Только ты не очень шуми, – продолжал Коба, – арестовывать надо тихо. Чтобы не обижать нашего Большого Мингрела. Он ведь тут ни при чем. И должен быть в хорошем настроении. Он нам бомбу делает.

И тогда я понял: пришел черед Мингрела… Ягода, Ежов, теперь Берия! И хитрец это почувствовал. Так вот почему он искал союза со мной!

Новые удары по штабам

В это время Коба стал особенно добр с Берией. Ибо Берии, как всем жертвам Кобы, предстояло хорошенько поработать до «ухода». Бухарин писал Конституцию, Радек – статьи против Троцкого, Тухачевский разрабатывал стратегию будущей войны и так далее. Коба всегда следил, чтобы сподвижники до конца раскрыли свои таланты… прежде чем исчезнуть!

Между тем прополка Власти шла вовсю! Разворачивалось новое великое истребление… Но зачем? Зачем?!

Кажется, в августе 1949 года случился первый массовый арест партийных вельмож.

В этот день Маленков принимал ленинградскую партийную делегацию. Я лично ареста не видел, но мне рассказал участник, полковник К-й.

«Мы должны были войти в кабинет, как только Маленков закончит читать обвинение. Была включена трансляция в приемную. Мы сидели в приемной, я и мои люди, все были в штатском. И вот мимо, не обращая на нас внимания, прошла в кабинет ленинградская делегация.

Они о чем-то весело разговаривали, хохотали. Возглавляли шествие секретарь ЦК Кузнецов и первый секретарь ленинградской партийной организации Попков. За ними шагала вся верхушка города – второй партийный секретарь Капустин, председатель горисполкома Лазутин и так далее… Замыкал шествие председатель Совета министров РСФСР Родионов.

Весельчаки вошли в кабинет и уселись. Маленков сказал: “Если кто хочет курить, пожалуйста. У меня в кабинете можно”.

Пока они закуривали, он нудно без выражения начал читать по бумажке: “Товарищ Сталин ознакомился с вашим предложением, товарищ Кузнецов, сделать Ленинград столицей РСФСР. Оно вызвало у него недоумение. (Тут, должно быть, они окаменели со своими сигаретами во рту.) У товарища Сталина возник вопрос: зачем это нужно и кому? Уж не собираетесь ли вы создать вторую столицу, чтобы отделиться от СССР, благо Финляндия совсем рядом? Или вы захотели противопоставить ленинградскую организацию остальной партии?”

“Но подождите, я обговаривал все это с товарищем Сталиным…” – начал растерянно Кузнецов.

“У вас будет много времени для объяснений, но не сейчас, не здесь и не со мной”, – прервал его Маленков. И все тем же нудным голосом продолжил читать обвинение в антипартийной и антигосударственной деятельности руководителей ленинградской партийной организации. Как только он закончил, в кабинет вошли мы. Вежливо предъявили каждому постановление об аресте. Когда мы их уводили, Маленков как-то брезгливо попросил “проветрить прокуренное помещение”». (Коба любил такие спектакли и такие символы.)

Всю группу, два десятка человек, отвезли на Лубянку. И эти люди, всего лишь пару часов назад всемогущие властители второй столицы, без ремней, со споротыми пуговицами, нелепо придерживая штаны, стояли перед следователями. В это время в колыбели нашей горькой Революции всю ночь шли аресты партийцев.

Далее Коба забросил новую петлю.

Откуда-то (все понимали откуда) появились слухи о том, что арестованные ленинградцы уже дали показания против второго наследника Кобы – Вознесенского. Этот друг Кузнецова, покровитель ленинградской парторганизации, «выдающийся экономист» (так назвал его Коба), обвинялся в том, что «сознательно занижал цифры пятилетнего плана и хитрил с партией». Были еще какие-то обвинения… Но они не имели значения. Все знали, что, если обвинить человека в том, будто он хотел отделить нашу Землю от Вселенной, он и в этом признается.

Однако пока Вознесенский оставался на свободе. Коба лишь снял его со всех постов. Теперь бывший заместитель Кобы в правительстве сидел на своей даче и ждал. Ждал, должно быть, сходя с ума от моментально наступившей вокруг абсолютной тишины. Мертво молчал телефон… Это был особый дачный поселок, жили здесь «руководящие кадры». Когда Вознесенский выходил на прогулку, местность вокруг тотчас становилась пустыней. «Руководящие кадры» поспешно исчезали. В чесучовом костюме, соломенной шляпе и белом плаще, озираясь по сторонам, он брел один по пустеющей впереди дорожке. Никого – только луг и высокое небо. И он – зачумленный.

Но как-то в конце октября я приехал на Ближнюю дачу, на очередное застолье к Кобе. И не поверил глазам! За столом как ни в чем не бывало сидел… Вознесенский! Рядом с прежними друзьями – членами Политбюро. Здесь были Маленков, арестовавший его ленинградских друзей, Берия и Хрущев. Во главе стола – сам Коба. Все весело разговаривали. Добрый Коба даже произнес о нем наш грузинский тост, витиеватый, щедрый на похвалы. Вознесенский с криком «Алаверды» со слезами на глазах славил и благодарил Вождя.

Коба как-то по-отечески поинтересовался:

– Чем теперь занимаетесь, товарищ Вознесенский?

– Много гуляю и много работаю над книгой «Политическая экономия коммунизма».

– Успешно ли?

– Очень! Так хорошо пишется, – ответил счастливый Вознесенский.

– Значит, партийная критика пошла на пользу? – улыбнулся Коба.

Вознесенский опять расчувствовался – принялся благодарить «партию и лично товарища Сталина». Совсем счастливый, уехал на рассвете.

На следующий день, кажется, это было 27 октября, Вознесенского арестовали.

Он был отправлен в ту самую новую тюрьму Матросская Тишина, где уже сидел его друг Алексей Кузнецов.

Барс Коба играл с раненой дичью? Нет. Мой друг не был садистом. Ему и вправду трудно было расставаться с людьми, которых он ценил. Но как нас учили в семинарии: Авраам согласился отдать в жертву сына Исаака. И он оплакивал вчерашних сподвижников. Возможно, так же плачут крокодилы, заглатывая жертву. Самыми искренними слезами – вероятно, им и впрямь ее жалко.

Итак, к концу 1949 года они все пали… Пал Молотов, сидел дома – ждал неминуемого. В тюрьме Матросская Тишина сидели оба наследника Кобы в Правительстве и Партии. Они заняли камеры номер один и номер два. Вельможных постояльцев допрашивали особые следователи, подчинявшиеся только Комиссии партийного контроля. Доходили слухи, что допрашивают в новой тюрьме небывало свирепо.

Две камеры были заняты. Но я помнил слова Маленкова: тюрьма имеет полсотни просторных камер. И опять вечный, проклятый, мучительный вопрос: зачем все это?! Я должен был понять, ибо от верного ответа зависела жизнь – моя и семьи.

Дела иностранные

Между тем «мерзавец Тито» оказался крепким орешком, он посмел окончательно уйти из табуна.

Югославия начала вести самостоятельную политику. С этой минуты в нашей печати югославское руководство стало именоваться не иначе как «Клика Тито». Эпитет столь крепко пристал, что многие (моя дочь, например) были уверены, будто «Клика» – имя зловредного Тито. Все диверсионные группы, засланные нами, провалились. Наши люди были беспощадно расстреляны. Тито с успехом закончил сталинские университеты. Это был первый удачный бунт в покорном загоне. Коба постарался, чтобы он стал последним. Димитров конечно же вскоре умер. Его торжественно похоронили в Мавзолее в Софии. Он лежал там, как Ильич, приговоренный Кобой к непогребению. Сподвижник и друг Димитрова Трайчо Костов будет расстрелян по обвинению в шпионаже. Коба постарался, чтобы в братских компартиях хорошо запомнили оплошность Димитрова.

Но Кобе фантастически повезло.

Потеряв Югославию, в 1949 году, накануне своего семидесятилетия, он получил небывалый подарок.

В октябре в Китае войска Мао Цзэдуна заняли Пекин. Была создана великая восточная держава коммунистов. Лагерь социализма достиг невиданных размеров, треть человечества шла за нами.

Счастливый Коба сказал мне:

– Американцы-засранцы позвали нас преподнести им на блюдечке Японию… Что сделал товарищ Сталин? Он согласился и помог американцам, разбил японцев в Манчьжурии. Но, заняв Манчьжурию, немедленно стал помогать китайским товарищам в их борьбе с Чан Кайши. И вот результат: товарищ Сталин прочно обосновался и в Азии. Они забыли, говнюки: если куда-нибудь впустить товарища Сталина, он уже оттуда никогда не уйдет. – И прыснул в усы.

Я должен был в это время выехать за границу, но Коба заставил отложить поездку. Дело в том, что к нашей границе приближался поезд вождя китайской Революции товарища Мао Дзэдуна.

Не прошло и двух месяцев со дня провозглашения Китайской Народной Республики, как Председатель Мао осуществил свой первый международный визит – отправился к нам, к старшему брату в Мекку Коммунизма.

Именно так должны вести себя верные вассалы в Азии – спешить на поклон к суверену.

В середине века готовилась Встреча Столетия.

Великий Мао

Как сообщали наши товарищи, спецпоезд Мао двигался в лучших традициях Кобы. Бесчисленные бойцы Народно-освободительной армии выстроились на всем протяжении пути до нашей границы.

Я застал Кобу за чтением докладной записки. Пока приближался китайский поезд, великий режиссер готовился к приезду вождя страны с самой большой в мире армией.

Он сидел в Малой столовой на турецком диване. На том самом диване, куда его положат, когда найдут без сознания на полу…

Некто Петр Парфенович, военный корреспондент ТАСС и конечно же наш сотрудник, много лет бывший в Китае рядом с Мао, написал подробную докладную о прибывавшем вожде. Дело в том, что отношения наши с Мао складывались непросто. Вначале Коба не верил ни в Мао, ни в победу китайских коммунистов, которых он презрительно именовал «комсомольцами». Мао знал и сердился…

– Вот видишь, – заговорил Коба, откладывая бумагу. – Наш китайский гость неоднократно заявлял, будто товарищ Сталин ничего не смыслит в китайских делах и болтает одни глупости. Когда Гитлер напал на нас, товарищ Мао сказал, что товарищ Сталин «наконец-то доболтался» и так далее… Хорошо это или плохо, Фудзи?

Я промолчал, ибо вопрос был чисто риторический. Просто Коба, как обычно, размышлял вслух.

– Это хорошо, очень хорошо. Он к нам приедет напряженным, виноватым и очень угодливым. С подписанием договора о дружбе, конечно, будет тянуть. Он называет американцев «бумажным тигром». Но, как пишет твой Петр Парфенович… – («мой», хотя я с ним даже не знаком!), – этот самый Мао не прочь с ними посотрудничать и потому боится, что договор с нами их окончательно оттолкнет…

Дальше в записке шел подробный рассказ о личной жизни «развратного китайца», у которого было четыре жены и который, как он сам говорил, «не может жить без женщины даже два дня».

Все это Коба прочел с усмешкой.

– Слаб по бабской части. Наши товарищи предлагают: у него будет прибираться кореяночка… и ее сменщица китаянка. Пусть хорошо отдохнет. Ты организуешь, чтобы их ежедневные отчеты лежали у меня на столе. Кто-нибудь из его родственников сейчас у нас есть?

(До этого у нас жили его сыновья от второй жены, ее расстреляли гоминьдановцы на глазах этих двух сыновей… Один из них закончил у нас суворовское училище и воевал в нашей армии в Отечественную войну. В конце сороковых Мао забрал их к себе, но у нас сейчас лечилась от шизофрении брошенная им, израненная на гражданской войне третья жена. Его нынешняя четвертая жена была актриса. Китайский ЦК беспокоило ее бурное прошлое. Но Мао настоял на браке. Тоненькая фигурка, точеный носик, этакий ангелок с большим сладострастным ртом – так описывал ее наш агент.)

Поезд Мао на следующий день подошел к Ярославскому вокзалу ровно в полдень, под торжественный бой кремлевских курантов, раздававшийся из вокзальных репродукторов.

Коба отправил встречать Мао Молотова. Опальный Молотов с восторгом воспринял поручение.

Молотов – это знаменитое во всем мире имя. Так что, с одной стороны, – это проявление уважения к Мао. Но, с другой стороны, то, что Мао встречал потерявший свой пост Молотов, – это напоминание: ошибки Мао не забыты.

Молотов со свитой стоял на перроне. Я был среди свиты…

Чуть сзади замерли приветствующие Председателя Мао «представители общественности». Они держали в руках транспаранты: «Да здравствует великая дружба наших народов!», «Да здравствует Председатель Мао, любимый вождь китайского народа!».

Но из поезда никто не вышел. Наконец появился офицер и сообщил товарищу Молотову, что товарищ Мао ждет его в салон-вагоне.

Это был ответ Мао на отсутствие на вокзале Кобы и присутствие Молотова. Хотя, думаю, ему объяснили, что Сталин встречает и провожает гостей только в исключительных случаях. Но Мао, Председатель страны с самой большой в мире армией, считал себя как раз таким случаем…

Молотову пришлось подняться к нему в салон.

Как я узнал потом, Мао был само гостеприимство. Молотова угостили китайской едой. Там были такие сложные лакомства, как «ласточкино гнездо» и жареные воробьи, к которым Мао привык во время голодного великого похода. Молотов стоически ел, запивая китайской водкой.

Наконец Мао появился в дверях вагона и под громкие овации начал темпераментно читать пламенную речь на китайском. Переводчик не успевал переводить…

В конце, как и положено, общественность устроила «бурные аплодисменты, переходящие в овацию».

Мао повезли на Ближнюю дачу.

Я приехал туда следом в машине сопровождения.

На даче Мао отдохнул, поел нашей еды и познакомился с китаяночкой.

В 4 часа приехал Коба, и состоялась их первая встреча. Затем были переговоры в Большой столовой.

Мао вошел вразвалочку, невысокий, крепко сбитый, моложавый. Я хорошо помню его лицо. Азиатские скулы, толстый чувственный нос, гладко зачесанные, зализанные назад темные волосы и большие умные глаза.

Все, о чем говорили за столом и за обедом, официально не стенографировалось. Но Коба попросил меня запомнить и потом записать. Он любил порядок.

Вожди сели друг напротив друга, переводчик – в торце огромного стола. А я – в уголке около рояля «Стейнвей».

Оба сразу принялись играть свои роли. Коба умел, как никто, быть величественным. Мао, наоборот, держался, будто мальчик при Учителе.

Коба был молчалив, Мао говорлив – много рассказывал, шутил и сам же смеялся своим шуткам звонким юношеским смехом.

Великий Коба отгадал правильно. Мао начал угодливо:

– У меня просьба от имени нашего ЦК. Мы очень хотели бы получать указания лично от вас. Мы хотим, чтобы вы без всяких стеснений давали нам указания и нас критиковали, если что у нас будет не так.

Коба помолчал. Потом сказал:

– Мы очень благодарны вам за уважительное предложение. Но хотели бы вам советовать, а не указывать…

Однако Мао вежливо настаивал. После чего изложил планы знаменитого Большого скачка китайского народа из нынешнего феодализма в индустриализацию:

– Китайский народ не боится жертв на пути к светлому будущему. Мы введем истинный военный Коммунизм. Крестьяне, к примеру, разрушат свои дома и построят огромные общежития, где станут жить все вместе. Постепенно у людей останется одна личная собственность – зубная щетка. Детей будут отдавать на воспитание Коммуне. И, так как все поселятся в одном месте, сбор на работу будет занимать не более десяти минут. Крестьяне пойдут на поля с развернутыми знаменами, вооруженные ружьями, солдатским шагом. И во время работы они не станут покуривать или праздно болтать. Ведь появится армейская дисциплина. Они будут сражаться за рекордную производительность труда… Это – победоносные трудовые армии, работающие по двадцать четыре часа. Грандиозное сражение муравьев, решивших сдвинуть гору! Нужны великие жертвы для великой Победы… – Он весело, победоносно взглянул на Кобу.

Принесли закуски и вино. Был объявлен перерыв.

Мао пошел в уборную, Коба долго молчал. Я понимал, о чем он думает. О мечте Троцкого создать трудовые армии. И о строчке из докладной записки: «Мао – истинный, отъявленный неотроцкист».

А я… я вспоминал ту самую книжку, найденную за комодом. И то, как герои «Бесов» обсуждали, сколько миллионов придется положить, чтобы перепрыгнуть сразу в светлое будущее. Впоследствии я вычитал в какой-то немецкой книге, как немецкий историк с дотошной пунктуальностью подсчитывал, сколько человек истребили диктаторы в двадцатом веке.

Коба находился на первом месте – сорок два миллиона шестьсот семьдесят две тысячи убитых, но Мао занял почетное второе место – тридцать семь миллионов восемьсот двадцать восемь тысяч, отодвинув Гитлера на третье – двадцать миллионов девятьсот сорок шесть тысяч.

Но это потом…

А тогда Коба посмотрел на меня с усмешкой и сказал:

– Ты опять забыл главное: «Что дозволено Юпитеру…» Когда Мао был жалким «быком», он был троцкистом. Сегодня он вождь великой страны и потому – верный ленинец. Запомни это раз и навсегда, глупец… Слепым котятам, которые придут править после моей смерти, будет нелегко. Как говорил Наполеон: «Китай спит. Пусть спит. Горе нам, если он проснется». Думаю, товарищ Мао его разбудит. И неизбежно спровоцирует столкновение с нами… чтобы стать вождем коммунистического мира… Уясни: самые свирепые войны будут происходить между коммунистическими державами.

Далее начались переговоры о подписании договора.

Мао тянул, выпрашивая участия Кобы в военных операциях. Он попросил Кобу присоединиться к захвату Тайваня. Коба сказал, что готов обдумать формы «помощи» – направлять военных инструкторов, поставлять самолеты и танки. Но ни в коем случае не участвовать прямо.

Переговоры шли месяцы и закончились, как хотел Коба, подписанием «Договора о дружбе и сотрудничестве».

После победы в Китае завоевание Азии продолжится. Вскоре при помощи китайских войск (и нашей техники) на карте мира появится еще одна коммунистическая держава – Северная Корея. Помню фразу Кобы: «Созданный товарищем Сталиным лагерь социализма обладает теперь бесчисленными человеческими ресурсами. Знаешь, что сказал бы товарищ Ленин? “Великая мечта становится явью! ”»