Текст книги "Клинок Минотавра"
![](/books_files/covers/thumbs_240/klinok-minotavra-85626.jpg)
Автор книги: Екатерина Лесина
Жанр: Современные детективы, Детективы
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Щеки вспыхнули румянцем.
– Не получилось?
– Не получилось, – глухо отозвалась она. – Машку сразу отсеяли, сказали, что фигура не та…
И вправду не та, не подиумная. Машка статная была, крупная, грудь четвертого размера. Ей только нос не нравился.
– А мне предложили попробовать… вот два года я и пробовала.
– А она?
– Училась. Поступила… ты же знаешь, педагогический… младшие классы… по-моему, туда всех брали. Родители гордились. Я своим врала. Пока было кому врать.
Она выглядела растерянной и даже несчастной и, словно чувствуя это, злилась.
– Не надо меня жалеть. Спустя два года я поняла, что или брошу, или сдохну. Но, в любом случае, мировая слава мне не грозит. Тогда осталась без денег, без жилья, но с больным желудком и… и куча других проблем имелась. Машка меня выручила. Жила у нее… потом кое-как выкарабкалась…
– Долг отдаешь?
– Вроде того. Она хорошим человеком была. Пустоголовая, конечно. И разбаловал ты ее не в меру. Знаешь, она была из тех, кто абсолютно уверен, что заслуживает лучшего…
– А ты?
– А я из тех, кто знает, что лучшее нужно выгрызать. И если уж выгрыз, то держаться клыками и когтями… как-то вот так.
– Грустно.
Ночной разговор, похмельный. И проснувшийся голод заставляет есть все, Лара так и не притронулась. Поймав вопросительный взгляд, пояснила нехотя:
– Мне нельзя. Но я ж не о том… в общем, последние три месяца с Машкой творилось неладное. Понимаешь, я пыталась ее вразумить. Только она не слушала. Ей все казалось, что ты ее недооцениваешь… не видишь в ней личность…
Она встала.
Проблемы с желудком? Хронический гастрит? Или уже язва, которая залечилась, однако осталась, напоминая о бурном прошлом. А она сильная, если сумела остановиться, вырваться.
Лара подошла к окну и присела на низкий подоконник, сдвинула в угол пустой цветочный горшок.
– В общем… Маша встретила одного человека… я не знаю подробностей, но она была от него в полном восторге. В сети познакомились. Он назвал ее Ариадной, ей это показалось безумно романтичным. Иногда она была… бестолковее, чем обычно. Я предупреждала, что переписка эта ничем хорошим не закончится, только она слышать не хотела. Он же родственная душа! А я не понимаю!
– Тише.
– Извини, – она сунула руки в подмышки и сгорбилась. – Я теперь спрашиваю себя, что было бы, если б я не промолчала? Сказала, к примеру, тебе? Пусть не о письмах, а когда они встретились. Это же измена, а я ненавижу вранье… когда за спиной и вообще… хочешь бросить – бросай, а вот так… извини.
– Ничего.
В похмельной голове информация с трудом укладывалась.
– Прошлый месяц, – подсказала Ларка. – Мой день рожденья… и ночевка у меня же. На самом деле у меня день рожденья осенью.
– И Машка…
– Встречалась со своим… у него ник – Минотавр. А имени она не сказала.
Она потрогала горбинку, точно проверяя, на месте ли та.
– Я просила ее не делать глупостей, потом ведь пожалеет… мало ли в сети проходимцев. Так нет, она горела просто. И если бы я не прикрыла, все равно пошла бы… извини, я понимаю, что это довольно подло, но Машка мне подруга.
А Иван – случайный знакомый.
– В общем, она вернулась утром и совершенно счастливая. Все говорила о том, какой он замечательный, тонкий, понимающий…
Странно, что нет ревности. И обиды тоже нет, хотя должна бы. Машка ему изменяла. Обыкновенная история, житейская… изменяла… Машка.
Не укладывается в голове.
– Они встречались еще дважды или трижды, я не знаю точно. Без моей помощи, если это помощью можно назвать. Она была уверена, что любит его… а я спрашивала, почему тогда тебя не бросает.
Потому что у Ивана были деньги, а у этого ее… Минотавра, не было.
– Она мне отвечала, что еще не время. А потом ее убили.
– И ты думаешь, что сделал это любовник?
Любовник. Мерзкое словечко, которое никак не хочется увязывать ни с Машкой, ни с самим собой.
– А кто еще? Вы ведь поссорились? – Лара сползла с подоконника. – И Машка ушла из дому. Я знаю, что она мне звонила, – были неотвеченные. Я спать уже легла. Со мной иногда случается, что… приступ, и сон – лучшее лекарство. Я тогда звук отключаю.
…Лара не ответила, и Машка, пылая праведным гневом, поспешила к человеку, который, как ей казалось, тонко чувствующий…
А он ее убил.
– Меня допрашивали, – Лара ходила по кухне, заложив руки за спину. – Я рассказала о нем все, что знаю, но знаю я не много. Во-первых, познакомились они в сети. Переписывались. Я читала некоторые его письма, точнее, Машка их мне зачитывала. И ничего в них такого… нет, вру, есть что-то. Он писал то, что женщина хочет услышать.
Она замерла.
– Я еще… с той моей жизни знаю, что когда тебе говорят именно то, что ты хочешь услышать, пора делать ноги. Я пыталась до Машки достучаться, напомнить, что вроде как она с тобой живет…
– Не напомнилось?
– Не напомнилось, – согласилась Ларка. – Тебя ведь часто и подолгу дома нет. И вообще ты, Иван, черствая личность. Скупая на эмоции.
Да? А ему казалось, что у них с Машкой все замечательно. К свадьбе идет… давно идет, но не придет. А ссоры – это мелочь, на самом-то деле какие пары не ссорятся?
– Ты не романтичен, – Иллария провела ладонями по волосам. – Не обижайся, пожалуйста, я просто пытаюсь тебе объяснить. Машка… она хорошая была, но девочка… то есть девушка… ее всю жизнь холили и лелеяли… и не подумай, что я завидую… черт, а я и вправду порой завидовала. Ей ведь все легко доставалось. А у меня язва и вечные проблемы. Но не в них дело, да? В том, что она быстро привыкала к хорошему. И да, тебя любила, а ты любил ее. Только так, по-тихому, любить скучно. Ей нужны были эмоции, чтобы гореть, пылать и босиком по снегу… она бы побегала и вернулась.
Сбивчивая речь. И лапша закончилась. Курица в кисло-сладком соусе тоже, а Иван не насытился. Он вдруг подумал, что очень и очень давно не ел.
Пил только.
– Иногда проще человеку дать то, что он хочет, чтобы он убедился, что ему это точно не нужно… она поэтому с тобой не рвала. Где-то в глубине души подозревала, что…
– Романтикой сыт не будешь.
Обида? Скорее понимание. И Машка, которая вовсе не Машка – Маргарита по паспорту, искала не светлых чистых чувств, но банальной выгоды. Машины вот или колечка очередного. Колечек у нее целая шкатулка набралась.
– Может, и так. Не мне судить, – жестко сказала Лара. – Но я о нем не договорила. Во-вторых, он немолод, во всяком случае, ему за тридцать точно. Но не старше пятидесяти. Он неплохо изучил женщин, значит, есть кое-какой жизненный опыт. Ну а верхняя планка – элементарное Машкино восприятие мира. Для нее пятьдесят лет – глубокая старость. Романтичный же любовник старым быть не может. В-третьих, он хорошо образован. Он писал ей стихи, не Пушкина, не Лермонтова… испанские поэты шестнадцатого века… но это ладно, он вставлял в письма цитаты, которые смотрелись вполне естественно, на своем месте, а это тоже уметь надо. И еще, Машка у него не первая. Думаю, не последняя.
– Откуда знаешь?
– Что не первая? Старые связи. Четвертый труп за год. А что не последняя, так подобные твари сами не останавливаются.
И поэтому она, черноволосая, взъерошенная, мерит шагами чужую кухню, мнет старый фартук, чересчур большой для нее, пытаясь делать чужую работу.
– В полиции меня выслушали, но… они медленно работают, – Ларка все же села и облокотилась на стол. Тонкие руки, болезненные.
– И поэтому ты пришла ко мне?
– Не поэтому, – она упрямо тряхнула головой. – Погоди.
Неусидчивая женщина, вечно в стремлении, и сейчас сбежала, чтобы вернуться с планшетом.
– Три дня тому назад я зарегистрировалась на сайте знакомств… том, где Машка бывала…
Розовая страница с сердечками и голубями, было в этом рисунке что-то невыносимо карамельное.
– А вчера он мне написал.
…Драгоценная Ариадна, в лабиринте моей жизни мне не хватает твоей путеводной нити. И тьма смотрит на нас глазами чудовищ. Позволь мне стать твоей защитой. Минотавр.
– Красиво, – Иван понятия не имел, что еще сказать.
И вправду красиво. Машке бы понравилось. Ей нравились вычурные вещи и слова, в которых имелся скрытый смысл, а Иван таких слов не знал, он говорил просто… и недопонял, недодал…
– Я ему ответила.
На аватаре – черный круторогий бык. И лиловый глаз его смотрит на Ивана, насмехается.
– Я подумала, что раз уж он так хорошо знает мифы, то не пройдет мимо…
– Ты с ума сошла, – Иван потер щеку.
Щетина отросла. Он брился… перед похоронами вроде брился…
– Я хочу его остановить, – Ларка погладила фотографию. – Ради Машки. И я предлагала полиции…
– А они тебя послали подальше. И правильно сделали.
Упрямая женщина. Губы поджала, острый подбородок выпятила, такая не отступится. И сама полезет, доказывая, что способна… а она и вправду способна.
– Ты понимаешь, что это опасно? Что если он и вправду убийца, то и тебе шею свернет?
Понимает. Молчит. Ждет. И когда ожидание затягивается, задает вопрос:
– Ты меня подстрахуешь?
Вопрос, на который Ивану следует ответить правильно. Иначе эта невозможная женщина уйдет, чтобы полезть в логово маньяка в одиночку.
– Да.
– Хорошо, – она улыбнулась. – Я знала, что ты сильный. Только не пей больше, ладно?
Утром Женька обнаружила, что за квартирой следят.
Серебристый «Ниссан» припарковался, забравшись передними колесами на клумбу. Бритоголовый парень равнодушно разглядывал раздавленные тюльпаны, и пару рыжих кошек, что обретались в подвалах, и сам дом. Но стоило в окне появиться Женьке, как парень ручкой помахал.
– Вот придурок, – сказала Лариска, потягиваясь. – Это я про твоего…
Она зевнула и почесала живот. Спросонья Лариска была мягкой и добродушной, она гремела посудой, пытаясь сообразить, что приготовить на завтрак и вообще, хочет ли она завтракать…
– Ларис, – Женька села в уголочке кухни, из которого было видно окно и треклятый «Ниссан». – Он что, вправду за нами…
– За тобой.
– За мной следит?
– Вправду, – Лариска выставила пачку диетических хлопьев с отрубями, обезжиренное молоко и совершенно недиетический сахар. – Ешь. И будем думать. Да не дергайся ты, от этого козла мы быстро избавимся, а там пускай себе ищет…
– Ларис, а он тебя…
– Не полезет, не посмеет.
Хлопья без сахара имели омерзительный вкус, словно Женька опилки жевала.
Ничего. Жевала. Молчала.
Думала.
– Так, тебе надо запас вещей сделать. И продуктов.
– У меня деньги есть… – она брала на поездку к родителям, стыдно признаться, но взяла тайком, потому что драгоценный не преминул бы упрекнуть. Наверное, он имел право, если зарабатывал, но ведь он сам хотел, чтобы Женька дома сидела.
– Есть – это хорошо, – Лариска грызла хлопья, а взгляд ее блуждал по кухне. – В общем так, заедем по дороге в Михеевку, там супермаркет открыли. Купим тебе всякой ерунды, а шмотки сейчас на антресоли глянем. Помнится, раньше у нас один размер был…
Вещи с антресолей неуловимо пахли пылью и антресолями. Мерзкий раздражающий запах, отвращение к которому Женька попыталась скрыть. Надо же, она отвыкла от чужих вещей, а в студенческие времена частенько случалось с Ларкой меняться… и свитер этот вязаный Женька помнит. И джинсы с потертыми коленями, а вот заплатку – нет. Платьице шерстяное, слегка растянувшееся, но Ларка отложила его в сторону, сказав:
– Для деревни сойдет. Не дрожи, Женька, вот отделаемся от твоего урода морального, и заживешь ты со страшной силой…
Женька фыркнула и, не выдержав, расхохоталась.
Заживет. Как есть, со страшной силой заживет.
Вещи Лариска складывала в клетчатую сумку, не переставая говорить, и нарочито бодрый тон ее внушал Женьке подозрения. А потом зазвонил телефон. И Женька трубку взяла по привычке и еще потому, что знала, насколько упертым может быть драгоценный.
– Привет, – сказал он так, словно вчерашнего дня с изменой, побегом и выяснением отношений на чужой лестничной площадке не было вовсе.
– Привет.
Лариска нахмурилась.
– И что ты мне скажешь? – игриво поинтересовался драгоценный.
– То же, что и вчера. Я не вернусь.
– Женечка, ты глупости делаешь, – мягкий упрек, от которого поневоле начинает казаться, что да, она, Женька, капризничает, а драгоценный терпеливо капризы сносит. – Ты же не выживешь одна. Ты же привыкла…
Голос его журчал, а Женька с тоской думала, что и вправду привыкла. К квартире, в которой просторно и спокойно. К размеренным дням, к фитнес-центру, массажисту, спа-салону и своему парикмахеру, к маникюрше Светочке, любившей поболтать. К кафе и магазинам. К тому, что проблем с деньгами не бывает, а решаются они одним звонком драгоценному.
И к нему привыкла.
К нотациям, которые он принимался читать под настроение. А настроение это случалось частенько, и нотации были длинные, скучные, но Женька кивала. Почему бы нет, если ему приятно? Привыкла к его белым рубашкам – их следовало стирать в режиме деликатной стирки, а гладить непременно с воротничка и через тонкую марлю. К брюкам… она научилась делать идеальные стрелки.
Привыкла к совместным выходам в свет, правда, полюбить их так и не смогла… как знать, вдруг она привыкнет и к изменам?
И к пощечинам?
– Я… кого-нибудь пришлю за вещами, – сглотнув, сказала Женька, стараясь, чтобы голос звучал твердо, решительно.
– За какими вещами? – неискренне удивился драгоценный.
– За моими.
– Дорогая, а разве у тебя есть «твои» вещи? Помнится мне, все было куплено на мои деньги, а значит, и принадлежит мне…
Все: юбки до колена, выше нельзя, потому как неприлично. Строгие блузки, которые самой Женьке казались учительскими. И полушубок из норки. Ботиночки на невысоком устойчивом каблуке… надо думать и белье… и колготы… и сама Женька.
Тошно стало.
– Не дуйся, – хохотнул драгоценный в трубку. – Возвращайся и владей. А хочешь, поедем и шубу купим? Соболиную? Или колечко? Хотя ты колечки не носишь, а я вот недавно видел гарнитур с сапфирами. Твоим глазам пойдет.
– У меня зеленые глаза.
– Да? Ну тогда с изумрудами. Какая разница?
Наверное, никакой. И если Женька проявит благоразумие, то драгоценный не станет больше напоминать о побеге. Он притворится, будто этого побега не было, а она – что не было измены.
И будут они вместе жить-поживать…
Нет уж.
– Извини, – иррационально Женька чувствовала себя виноватой, как всегда, когда отвлекала драгоценного от важных дел. – Но я действительно не вернусь.
– Посмотрим, – беззлобно сказал он и отключился.
А Женька всхлипнула и заморгала часто-часто, прогоняя слезы. Ну вот в кого она такая… дурында.
– Не реви, – сказала Лариска, сунув в руки вязаный шарф. – Собирайся. Нам еще от этого… охранничка избавляться.
Не жизнь, а кино, боевик с Евгенией в главной роли.
Спуск.
И Игорек с шестого этажа сопровождением, он толстый и неторопливый. Игорек переваливается со ступеньки на ступеньку, тяжко отфыркиваясь…
…Сумоист. И хозяин огромного мастиффа со складчатой мордой и обрезанными острыми ушами.
Мастифф тоже переваливается и фыркает едва ли не громче хозяина.
А Лариска, взяв Игорька под руку, нашептывает что-то, небось, жалуется. Женьке же остается следом идти, придерживая раздутую – того и гляди по швам расползется – сумку. Сумка тяжелая, но Женька терпит.
И тоже фыркает.
Разбаловалась она на чужой-то шее…
Во дворе светило солнышко, яркое, июльское. Оно раскалило асфальт, и воздух пах бензином, еще липовым цветом и мусоркой. Привычные запахи старого двора.
– Подержи, – Игорек сунул Лариске поводок. Сам же неторопливо – он все делал неторопливо – направился к «Ниссану». Хозяин того, завидев Женьку, выбрался из машины.
– Девка поедет со мной, – сказал он, глядя в глаза Игорьку.
Девка? Женькины щеки полыхнули. Она девка?..
– Ты зачем цветочки поломал? – вежливо поинтересовался Игорек.
– Чего?
– Того, – Игорек положил руку на плечо парня. – Ты приехал в чужой двор. К чужому дому. А ведешь себя, точно хозяин. Это неправильно, друг.
Игорек улыбался. Он выглядел дружелюбным и беззащитным, и парень стряхнул пухлую руку его с плеча.
– А ты че, за дежурного?
– Вроде того. Убери машину. А лучше уезжай.
– Кому лучше?
– Тебе. Нам. Всем. Люди должны помогать друг другу. Разве не так?
– Так, – хохотнул парень, разминая руки.
– Вот и помоги мне, свали так, чтоб глаза мои тебя не видели.
Он ударил коротко, без замаха, уверенный, что этого удара хватит. Игорек даже не покачнулся, он лишь вздохнул, и мастифф на поводке Лариски тоже вздохнул.
Женька поставила сумку на землю.
То, что будет дальше, она видела не раз, правда, давно, когда Игорек, который с детства отличался полнотой, только-только начал заниматься сумо. И в школе находилось много желающих его поддразнить. Это было по-своему красиво… Игорек умел двигаться быстро.
И парень вряд ли понял, как оказался на земле… просто оказался. И просто рассвирепел…
– Ну ты, жирная скотина…
– Пойдем, Женька, они тут надолго. Игорек развлекаться будет.
Лариска спустила мастифа с поводка, и тот лег в тени лавки, зевнул, всем своим видом показывая, что женщина права, хозяин будет развлекаться.
И отвлекать.
Он позволит этому, в джинсе, нападать снова и снова, всякий раз стряхивая его и дожидаясь, когда противник поднимется. Он будет двигаться неторопливо, нарочито неуклюже, заставляя парня беситься от ярости…
Пускай.
Ларискина машина воняла кожей и ванилью. Сумку Женька закинула на заднее сиденье, с переднего же убрала мятые салфетки, каталог косметической фирмы и забытую Лариской булочку.
На солнцепеке машина раскалилась, и дышать в ней было невозможно.
– Сейчас остынем, – пообещала Лариска. – Окно открой, чтоб ветерок… прокатимся. Мы поедем, мы помчимся…
На выезде со двора Женька обернулась, как раз, чтобы увидеть Игорька, который приобнял соперника и что-то терпеливо, мягко ему втолковывал.
Никак цветочки сажать заставит.
До Михеевки молчали. Женька старалась не думать о том, как станет жить, чувствуя страх и странную опустошенность. Ей вдруг захотелось вернуться.
Изменил?
Все изменяют или во всяком случае почти все. Разве это повод? А драгоценный не пьет. Он занудный, но щедрый, и простит, и постарается сделать так, чтобы Женька про другие измены не знала. А о чем не знаешь, о том не болит.
Так стоит ли менять что-то?
Сытая ведь, спокойная жизнь… и многие, надрываясь на двух работах, мечтают о такой.
– Если разревешься, – буркнула Лариска, – я тебе в нос дам.
Михеевка оказалась поселком городского типа, в котором пятиэтажные хрущевки мирно уживались с деревянными домами, широкими подворьями и ярким супермаркетом. Правда, на стоянке паслась коза, но она тоже вписывалась в местный пейзаж.
Денег хватило на хозяйственные мелочи и запас продуктов, и Женька впервые за долгое время выбирала вещи по их цене. Неприятно.
– Ничего, – сказала Лариска, выхватывая корзину. – Поживешь – привыкнешь.
Женька промолчала. А и вправду, привыкнет.
…Так называемая дача, которой предстояло стать Женькиным убежищем на ближайший месяц, а то и дольше – почему-то ей казалось, что за месяц драгоценный вряд ли успокоится – находилась в маленькой деревушке с говорящим названием Новые Козлы. Лариска утверждала, что ударение следует ставить на первый слог, и это радикально меняет смысл слова, но какой-то шутник пририсовал букве «о» козлиные рога. В царские времена деревенька славилась кружевницами, но после революции промысел этот сошел на нет за отсутствием рынка сбыта, трудовая артель была превращена в колхоз имени Ленина, который и просуществовал до середины девяностых.
– Теперь-то тут мало кто живет, – Лариска снизила скорость. Ее машина не ехала – кралась, переваливаясь из ямы в яму. – Вон в том доме, видишь, с зеленой черепицей… баба Галя… у нее внук – бандит. Нет, я не встречала, но все об этом знают… а вон тот, ага, красненький…
…Дом и вправду был выкрашен в ярко-алый цвет.
– Там Сигизмунд Иванович… ты его не помнишь, наверное, но раньше он с нами в доме жил, а потом уехал, вроде как в народ ушел… ну да познакомитесь, увидишь, он первым припрется. А налево глянь…
Обыкновенный кирпичный дом.
– Антонины Гавриловны изба, местной ведьмы… нет, я-то в такое не верю, но люди ее уважают. Ну она еще фельдшером раньше была, а потом как-то травками увлеклась… вообще место здесь хорошее. И многие, которые в город уехали, да почти все и уехали…
Широкое русло улицы, покосившиеся заборы.
Деревня выглядела мертвой, и это, признаться, пугало Женьку. Она вцепилась в сумку, мысленно приказав себе не паниковать.
– …Так вот, уехать уехали, а участки держат. Сейчас-то если продавать, то копейки выручишь, а ходят слухи, что дачники расширяться станут… там, за леском поселок имеется приблатненный. Если интересно будет – сходи… такие дома, не дома – чисто замки… короче, если те будут расширяться, то сюда, не к городу же им. И тогда земля в цене подскочит конкретно. Вот этого все ждут.
– И ты?
– И я, – мотнула головой Лариска. – Чем я хуже? Я, может, тоже мечтаю куш сорвать. Квартирку бы разменяла с доплатой. Или ремонт сделала. В общем, нашла бы как использовать. Во! А это Ильина дом… ну ты Ильина не знаешь, а я тебе скажу… мужик суперский! И холостой, заметь.
Данное обстоятельство меньше всего Женьку трогало. Она еще от драгоценного не отошла, а Лариска уже нового сватает. Нет уж, пора становиться самостоятельной, а уже потом и жениха искать.
Дорога вильнула влево, огибая высокий каменный забор. И Лариска притормозила.
– Надо же… а весной еще обычный стоял. Ильин решил тут строиться… ему вроде как от бабки хата досталась, вот он потихоньку ее и… кстати, солидный человек, пластический хирург… только странно.
– Что?
– Дым не идет. Он обычно на выходные приезжает, если свободен. Говорит, здесь отдыхается хорошо…
От Женьки требовалось кивать.
Она постепенно свыкалась и с местом, оказавшимся не столь уж жутким, как ей представлялось вначале, и с самой мыслью о том, что именно в Малых Козлах ей предстоит начать новую жизнь.
Машина остановилась перед белым каменным забором… нет, забор был белым когда-то, но зимние холода и весенние дожди побелку облизали.
– Приехали, – возвестила Лариска. – Вот моя дача…
– Это же…
Женька икнула.
– Кладбище.
За забором виднелись кресты и памятники.
– Я ж спрашивала, боишься ли ты покойников, – Лариска вышла и потянулась. – Воздух хороший здесь, чистый… там дальше тропка есть, к озеру. Сходи. Только учти, его ключи питают, поэтому вода холодная.
Кладбище.
Старое кладбище, заросшее лебедой и бурьяном. Деревья-свечи по периметру охраной, и разлапистая низкая черешня выглядывает из-за ограды. Тонкие ветви ее согнулись под тяжестью ягод, и Лариска, собрав горсть, протянула:
– Хочешь?
– А… можно?
– Отчего нельзя? Отомри, кладбище как кладбище… обыкновенное. Вообще тут давненько не хоронят, а когда-то со всего района возили. Жень, ну ты что?
– Я буду жить на кладбище?
– Ну… да, – Лариска вытащила из багажника сумку. – Или у тебя есть возражения?
Возражения у Женьки были, но какие-то несерьезные. Она ведь человек разумный, и разум этот утверждает, что нормальные люди не боятся кладбищ, тем более старых… подумаешь… это просто место… конечно, куда приятней, когда окна твоего дома выходят, к примеру, на озеро, но и кладбище – всего-навсего пейзаж.
– Да не трясись ты. Идем.
Лариска бодро зашагала по изрядно заросшей тропе.
– Вообще раньше тут церковь стояла… видишь вон?
Остатки часовни возвышались гнилым желтым зубом.
– При ней, конечно, батюшка… типа мой предок. Потом церковь снесли, батюшку расстрелять хотели, но он сам помер. А вдове повезло, не тронули. Она и осталась при кладбище, навроде как смотрительницей… кстати, тут не так и плохо, только привыкнуть надо.
Женька полагала, что привыкать ей придется долго.
Кладбище пахло землей, травой и еще цветами. Кусты шиповника, некогда, надо полагать, аккуратные, переплелись ветвями, создавая колючую стену, из-за которой выглядывал черный обелиск. Разросшаяся рудбекия, крупная, с желтыми цветами, манила бабочек.
Красиво, пожалуй… если бы не кресты, что виднелись по-над травяным морем.
– Мы когда-то тут в прятки играли… а еще склеп есть, он вообще древний… где-то там, – Лариска махнула рукой в направлении леса, что сине-зеленой каймой виднелся вдали. – Туда лучше не заглядывать.
– Почему?
– Древний, говорю. Обвалившийся. Конечно, если тебе на кости поглядеть охота…
– Неохота.
– Тогда не суйся, – Лариска подошла к дому. – Вот твои владения.
Дом старый, но ухоженный, деревянный, под двускатной крышей. На серой черепице виднеются моховые латки, окна укрыты резными наличниками. Блестят жестяные водостоки, покачиваются зеленые стебли лилий, укрывая лавочку, и малина стелется по дорожке.
Дом выглядел уютным.
– Я тут уже недели две не была, – призналась Лариска. Присев у порога, она подняла камень, а из-под камня вытащила ключ. – Так что проветрить нужно. Вода здесь есть, а готовить надо на газу. Баллон заправлен доверху, и в сарае запасной имеется.
В сенях пахло плесенью, и Лариска оставила дверь открытой.
– Комнаты две. Конечно, не твои хоромы, но думаю, хватит…
Деревянный пол, выкрашенный рыжей краской, старое трюмо с зеркалом, прикрытым простыней. Стол. Ваза. И башня из запылившихся тарелок.
– Кровать на пружинах, но вроде нормальная. Перину я проветривала…
Металлическая кровать с шишечками, точь-в-точь как та, которую мама на дачу отвезла, а потом кровать и с дачи исчезла, сменившись куда более современной тахтой. В доме неуловимо пахнет сеном.
– Печь можешь растапливать, если хочешь, торфобрикета запас есть, но как по мне, так летом оно без надобности.
…Печь белая, солидная, с черным зевом и раскрытыми заслонками. На натянутых вдоль печного бока нитях висят полотенца.
– …Вот газ, смотри…
Плита о двух конфорках. Посуда.
– Ну, удобства, сама понимаешь, на улице, – Лариска осмотрелась. – В общем, разберешься. А если не разберешься, то звони.
Конечно.
Позвонит. И разберется. То есть сначала разберется, а потом позвонит… и уже охота назад попроситься. Есть ведь другие варианты. Например, можно квартиру снять, где-нибудь в городе… правда, у Женьки денег не так много осталось, но если попросить родителей… объяснить родителям.
– Что-то ты совсем скуксилась, подруга, – Лариска покачала головой. – В общем, так, я сейчас схожу к старухе, она тут вместо старосты, скажу, пусть тебя сторожем на месяцок оформит.
– Кем?
– Сторожем. Да отомри ты! Все одно на кладбище живешь. Работа – не бей лежачего. Хоронить тут не хоронят уже лет двадцать. Деревенька тихая, чужаков нет. Просто ставка имеется, вот и… заплатят, конечно, копейки, но тебе и это надо. Для начала. Ну, обживайся…
И Лариска ушла.
Сразу стало не по себе. Старый дом, очнувшись от дремы, приглядывался к Женьке. Он видел ее насквозь вместе с нелепыми страхами, сомнениями и желанием вернуться к прежней, уже недоступной жизни.
– Я справлюсь, – сказала Женька, расстегивая молнию на сумке. – Я сильная…
Прозвучало донельзя жалко.
Аня научилась чувствовать его появления задолго до того, как раздастся звук шагов. Просто в комнате что-то неуловимо менялось.
Моргала лампочка. И отвратительная белизна кафеля тускнела. Само дыхание сбивалось. Ему нравился страх, человеку, который скрывал свое лицо за детской маской. Ане вспомнился стишок: идет бычок, качается, вздыхает на ходу…
…Минотавр вздыхал шумно, как-то картинно.
Проворачивал ключ в замке.
И говорил:
– Я вернулся.
Он приносил с собой еду и воду и поил, прижав к губам горлышко бутылки. Аня глотала. Потом покорно открывала рот, а Минотавр запихивал в него кусочки вареного мяса. Мясо было жестким, и Аня с трудом прожевывала его, он же смотрел.
Любовался.
…Быть может, если все так и продолжится, Аня сумеет сбежать? Ведь развязал же он ее после первого разговора?
– Я… – она сглотнула, пусть в горле и пересохло. Воду и еду он уносил с собой. – Я рада, что ты, наконец, появился. Мне здесь… так страшно.
Она почти не соврала.
Страшно.
Жутко. И лампочка светит постоянно. Выложенная белым кафелем клетка невелика: пять на пять шагов. Потолок высокий. Жгут провода. Лампа. И лестница наверх. Десяток ступеней, которые заканчиваются дверью.
– Ты пыталась убежать, – с упреком произнес Минотавр и легонько хлопнул по губам.
– Нет!
– Да, – он снова ударил, уже сильнее, и Аня поспешно облизала губы. – Ты поднялась по лестнице…
…Следит?
Как она раньше не подумала. Конечно, следит. Спрятал камеры и… и да, она пыталась сбежать. А кто бы на ее месте не попытался? Ей казалось, что если дверь обыкновенная, то Аня с нею справится. А дверь оказалась железной, гладкой. С внутренней стороны не было ни ручки, ни даже ячейки замка. И Аня сидела у этой двери, скреблась, едва не воя от отчаяния.
– Прости. Я больше не буду.
Она склонила голову, и это понравилось Минотавру.
– Пить хочешь? – почти нормальным голосом спросил он.
– Да.
– Пей.
Бутылку в руки снова не дал. Смотрел, как Аня глотает, жадно, стараясь не пролить ни капли, а вода течет по щекам, подбородку.
…Ее ищут. Должны были хватиться. Сколько дней прошло? Аня не знает. Здесь, в белой комнате, нет ни дня, ни ночи. И лампа светит одинаково, и ощущения все смешались… и Минотавр приходит… сколько раз в день?
…Но должны были хватиться. Аня рассказала о свидании Ольке, а Олька могла решить, что Аня осталась у нового старого знакомого и прикроет перед мамой… но ведь через день или через два забеспокоится…
– Тебя не найдут здесь, – он словно заглянул во всполошенные мысли Анны. – Об этом месте мало кому известно.
– Ты готовился?
– Конечно, – он отобрал бутылку, в которой еще оставалось глотка два.
…От жажды он ей умереть не позволит.
И от голода.
Что приготовил? И нужно ли Ане знать? Неизвестность, конечно, страшит, но сейчас у нее хотя бы надежда имеется. А надежда – само по себе много. Аня раньше не представляла, насколько много…
– Мне нравится, что ты не плачешь, как другие.
– А были другие?
Он поднес к губам кусок мяса, и Аня раскрыла рот. В конце концов, вдруг да правы те, кто рассказывает, будто маньяк способен жертву пожалеть? Нет, Ане не нужна жалость, но… если он привыкнет, если Аня понравится ему, то…
– Были, – он произнес это с затаенной гордостью.
Сумасшедший.
– Расскажи.
– Зачем?
– Просто интересно… – Аня с трудом разжевала кусок. Готовил он отвратительно, и мясо несоленое, лишенное приправ, было почти несъедобно. Впрочем, в ее ли положении капризничать?
– Я их убил.
В этом Аня не сомневалась. И цепляясь за нить странной их беседы, спросила:
– И меня ты… собираешься?
Он не ответил, но заткнул рот куском мяса.
– Тавр, любимец Миноса, был родом из земли Пут. Никто не знает, где эта земля, о ней упоминается лишь единожды. И есть мнение, что земли этой вовсе не существовало. Прежде люди полагали мир иным, плоским и огромным, населенным самыми причудливыми существами. И сам Тавр, называвший себя потомком северных варваров, вряд ли был в полной мере человеком.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?