Текст книги "Клинок Минотавра"
![](/books_files/covers/thumbs_240/klinok-minotavra-85626.jpg)
Автор книги: Екатерина Лесина
Жанр: Современные детективы, Детективы
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Старого пса. Курятник. И дюжину кур, возглавляемую цветастым важным петухом. Память подкидывала живые картинки, но все не те. Иллария ведь не про счастливое детство спрашивает и не про побеги на озеро, куда Ивану соваться было строго-настрого запрещено. На дне озера били ключи, и вода, прогреваясь поверху, в толще своей оставалась ледяною. Оттого пловцов, что ныряли смело, раскаленные июльским солнцем, зачастую прихватывала судорога, и в озере, случалось, искали потом утопленников.
…Про русалок рассказывали.
И про Ильин день, после которого к воде соваться совсем уж нельзя.
Нет, Ларе нужны люди, живущие в деревне. А ведь многие разъехались. Иван не мог бы точно сказать, когда именно умерла деревня. Занят был. Учился. Наведывался, конечно, по старой школьной еще привычке летом. И бабка, старея, иссыхая, ждала его приездов…
…А умерла зимой. И сказали Ивану не сразу. У него же сессия, как отвлекаться?
Следующее лето он провел в городе, заперев себя в четырех стенах, и стены эти раскалялись, в квартире становилось душно, и Иван глотал пропитанный асфальтовой пылью воздух. Потом выяснилось, что бабка оставила завещание, отписала ему дом. И родители стали заговаривать о продаже. Покупатель имелся, деньги, конечно, давал небольшие, но хоть что-то, а Иван уперся. Глупость, конечно, ведь за домом присматривать нужно. Зимой протапливать, летом – проветривать. А еще хозяйство, огород и сад… кто будет ухаживать? У Ивана учеба. Да и после учебы совсем другая жизнь начнется. Ивана ею пугали, а он только хмурился, поджимал губы и упрямо мотал головой. Впервые, кажется, поссорился с родителями, искренне не понимавшими, почему он, послушный их сын, отказывается от столь удачного варианта.
За домом присматривал сам, как умел. И сердце ныло, что умел плохо, и дом постепенно разваливался. Это уже потом, когда появились деньги, Иван не столько восстановил, сколько перестроил.
В Козлах остались немногие.
– Сигизмунд, – Иван решил начать с первого дома, благо улица осталась одна, широкая. – Он вообще не из местных. Точнее, как я. Его бабка в Козлах жила, а он на лето приезжал. Честно говоря, знакомы шапочно. Он старше меня, но не так, чтобы намного.
Лара кивнула.
– В общем, он не то писатель, не то художник. Я так и не понял. Встречались пару раз. Здоровались, но и только. Мужик как мужик. Не женат вроде. Детей нет.
Странно понимать, что он, Иван, фактически ничего-то о соседе не знает. Что сосед этот живет рядом, почитай, через два дома и, вполне может статься, ненормален.
– Вроде по возрасту подходит, ему где-то слегка за сорок, но выглядит моложе. И за собой следит. Потом Вовчик, внук бабы Гали… да, ты бабу Галю не знаешь. Она агротехником в колхозе была. А теперь ирисы сортовые разводит. Она и мне пару дала, такие цветы – закачаешься… ну да Вовка… мужик как мужик. Приезжает, как и я, отдохнуть и бабку проведать. Она его вырастила, а с родителями у него что-то там не ладилось. Ты пойми, я в чужую жизнь не лезу. Ну нехорошо это как-то.
Иллария приподняла бровь и фыркнула. На кошку она похожа, бродячую, отощавшую, но гордую. Такую, которая будет при доме, но все одно сама по себе, с видом таким, будто дому этому немалое одолжение делает.
Забавная.
– Бизнес у него… не то салон, не то магазин. Не знаю я! Ему двадцать девять вроде… В теории тоже подходит… Ну и почти все уже… Владлен Михайлович – старый, ему пятьдесят пять, но он подтянутый, в форме себя держит… полковник в отставке. Года три как переехал. Вдовец. Двое взрослых детей, но дочь давным-давно в Германии, а сын – в Москве. Их, честно говоря, видел только на снимках. Владлен Михайлович довольно общительный, порой чересчур… политикой вот увлекается. В депутаты собирается… из тех, которые идейные. Еще Игорек есть, но это из местных, тихий алкоголик, безопасный совершенно. Не думаю, что они каким-то боком к этой истории.
Иллария думала минут пять. Она молчала и рисовала узоры на грязной скатерти, потом, вздохнув, сказала:
– Надо ехать.
Надо. Иван и сам понимал, он собирался поутру, точнее, после этих посиделок с Илларией, когда она, отступив от безумной затеи, отправится домой.
– Познакомишь меня со всеми, – сказала она, откидываясь на спинку стула. – И если среди них есть мой…
Голос дрогнул.
– Я его узнаю. Имя можно подделать, а лицо…
– А если нет?
– Все равно мне надо ехать. Он интересовался мной, этого ты отрицать не станешь?
Иван не стал.
– И если так, то попытается свести знакомство. Он не знает, что я знаю… то есть в курсе его интереса. Посмотрим, кто из них клюнет на неземную мою красоту.
Она сказала это с насмешкой, скривив губы в болезненной улыбке.
– Лара, это опасно.
– Опасно, – подтвердила она. – Но я не могу ничего не делать. Я… я с ума сойду, и от страха в том числе.
Она обняла себя, и под блузкой выступили острые лопатки.
– Иван, я ведь тоже живая. Я теперь буду думать о том, что он за мной следит… сначала через Машку, а теперь… и когда останусь одна, то… ты не понимаешь, каково это, прятаться в квартире, забиваться в самый темный угол, потому что только он кажется тебе безопасным. Хотя на самом деле ни черта он не безопасен.
Иллария выдохнула со всхлипом.
– И ты сидишь в этом углу, пялишься на часы, а секундная стрелка бегает-бегает… минутная ползет, медленно так… и начинает казаться, что вся твоя жизнь в этом углу и пройдет. Но тебе не хватит духу выбраться… второй раз точно не хватит. Он от меня не отстанет, мы оба понимаем это. И… рядом с тобой мне будет безопасней.
Она поднялась.
– Не прогоняй меня, пожалуйста… Я просто еще тогда устала бояться.
«Дорогой мой Михаил Арсеньевич, пишу тебе исключительно потому, что испытываю настоятельную необходимость поделиться своими сомнениями хоть с кем-нибудь. Я помню тебя человеком в высшей степени рассудительным, потому и надеюсь, что удастся тебе развеять мои страхи.
Право слово, в последнее время я стал нервозен и боязлив, точно курсистка.
И еще, я видел быка.
Но, пожалуй, Михаил мой Арсеньевич, следует рассказать обо всем с самого начала. Верно, ты удивился, встретив меня в Турчанске, и удивился еще более, услышав, что говорят обо мне и моем семействе. С последней нашей встречи прошло лет тридцать, и я еще помню, что тебя, что себя – беспокойными юнцами, пребывающими в блаженной уверенности, что весь мир принадлежит исключительно им. С той поры судьба немало меня изуродовала, к тебе же, сколь понимаю, дама сия была более благосклонна. И поверь, я не стал бы беспокоить тебя, ежели б и вправду не нуждался в совете. Так уж вышло, что рядом со мной не осталось людей, которым я мог бы довериться.
И смерть рядом.
Ты ведь помнишь ее дыхание, такое сладкое, напоенное цветом вишни… и бесшумную поступь, касание легкое, пулей по волосам, и собственное удивление, что жив… а вот Володенька так и остался лежать, не поняв, что же случилось. Его я вижу во снах, взгляд растерянный, улыбку на губах. Руки раскинутые, землю обнимающие… вижу и тебя, и себя…
Тогда мне удалось ее обмануть, но ныне она за мной вернулась.
Мне пришлось оставить службу из-за некрасивой истории, в которую я попал случайно. Наши с тобой пути к тому времени разошлись, полученное ранение привело меня в госпиталь, где я пробыл без малого два месяца. Там-то и познакомился с будущей своей супругой, которая в тот момент показалась мне женщиной исключительных душевных качеств.
Знаешь, порой мне кажется, что было бы милосердней, ежели б та пуля избавила меня от мучений.
Анастасия выхаживала меня с немалой заботой, она была мила, робка, как виделось, и прекрасна. О да, турецкая дикая красота ее меня пленила. Чернокоса, черноглаза, смуглолица, она умела улыбаться так, что мое сердце замирало.
Постепенно мы сближались.
Я рассказывал ей о доме, о матушке, почившей рано, об отце и брате, таких далеких от меня, непонятных. Не жаловался, нет, моя жизнь в целом была весьма хороша. Она же слушала и тоже говорила. История ее семьи отличалась той обыкновенностью, простотой, которая свойственна многим историям многих же семей. Анастасия была единственной дочерью, но имела пять братьев. Матушка ее, как и моя, умерла, а с братьями своими она не ощущала и тени духовного родства. Отец же был по местным меркам знатен, но богатством не отличался. Вернее, единственным его состоянием была сама Анастасия. Если бы ты слышал, с какой горечью говорила она о том, что отец, вероятно просватает ее, и тогда придется оставить работу в госпитале, укрыть лицо и сродниться с прочими женщинами-тенями, которые так удивляли нас…
Полагаю, ты нахмуришься, поскольку узришь в этой истории некие странности, которые я сам теперь вижу, но в то время я верил своей Анастасии. Разве ангел Господень способен ко лжи? А таким ангелом она для меня и была.
Но близился миг нашего расставания. Рана моя почти затянулась, Анастасия же появлялась все реже, и в черных глазах ее поселилась печаль. Однажды, верно, дня за три до выписки, я увидел ее рыдающую и обнял, пытаясь утешить. Она же вцепилась в меня и заговорила. Она шептала, просила, умоляла меня забрать ее, не важно, кем, но… она готова была умереть, лишь бы избежать участи, отцом уготованной. Тот уже почти договорился с местным пашой, человеком немолодым, редкостной скупости и уродства. И Анастасии предстояло войти в его дом четвертой женой…
Стоит ли говорить, дорогой мой друг, что я не смог допустить подобной несправедливости? Влюбленные глупы, а я ко всему ослеп и оглох, не видя, не слыша никого, кроме этой женщины. И естественно, разве мог я отказать Анастасии в просьбе ее?
Мы бежали. В полночь, как в препошлейшем романе, луна стала свидетельницей моих клятв. Анастасия явилась ко мне со свертком, сказав, что предмет, который находится в нем, есть ее законное приданое и отныне, как и сама Анастасия, всецело принадлежит мне.
Эта женщина вверила себя мне, и разве мог я поступить с ней подло?
В ближайшей церкви мы обвенчались.
Вижу твою печальную улыбку. Несомненно, будь ты рядом со мной, скептический, настроенный проверять любое сказанное слово, уж не допустил бы подобного. Я же и вправду оказался наивен, как ты уверял. Все вскрылось спустя неделю, когда нас нагнали.
Братья? Отец? О нет, всего-навсего любовник, который служил при штабе. Я не буду называть его имени и обиды не держу, поскольку в грязной этой истории человек стал такой же жертвой, как я сам. Да, случилась некрасивая ссора. Он кричал, обвиняя меня в воровстве, в поведении, недостойном офицера и… дуэли запрещены, но видит Бог, я пытался его образумить. И будь иной способ отстоять остатки своей чести, я бы воспользовался им. Я не намеревался убивать его, поскольку к превеликому своему огорчению за малые эти дни успел понять, что представляет собой моя прекрасная жена. Черноглазая? О да, то проглядывала черная ее душа.
И она же, Анастасия, смеялась, глядя, как мы кричим друг на друга.
Ведьма!
Поверь, это не просто слово.
Как бы там ни было, но дуэль состоялась, из-за женщины, которая смотрела на нас с жадным ожиданием. Безумная… я же, дурак, и тогда безумия не заметил. И да, я желал лишь ранить, но клинок, будто ожив, рванулся из моей руки, он вошел в грудь моего соперника, и тот умер.
Скандал удалось замять, однако, сам понимаешь, со службой я распрощался. И признаюсь, этому обстоятельству был рад. Ты был всецело прав, говоря, что военная стезя – не для меня.
С супругой своей, которая уже не отрицала, что жила с убитым мною офицером, сказав лишь, что я сам виноват, она же воспользовалась шансом устроить свою жизнь, я вернулся в старое наше поместье. Думал о том, чтобы появиться в столице, но после отказался от этой мысли. Во-первых, слухи о скандале и недостойном поведении женщины, которую я столь неосторожно взял в жены, наверняка докатились бы до Петербурга. Во-вторых, у меня не было денег на то, чтобы вести столичную жизнь. Списавшись с отцом и братом, я рассказал им об обстоятельствах моего увольнения и женитьбы, был прозван дураком, но все же оба они сошлись на том, что отныне мой удел – жизнь в старинной, от матушки доставшейся усадьбе. Я не противился.
Анастасия пришла в ярость.
Она не видела себя женою сельского помещика, но желала блистать в высшем свете, не понимая, что сама же закрыла себе путь к нему. Она требовала от меня немедля отправиться в Петербург и сразу ко двору, рассчитывая, должно быть, на колдовскую свою красоту. Сперва я пытался говорить с ней, объяснять, я готов был простить ей ложь, предлагал начать жить наново, с чистой страницы, ведь каждому Господь дает новый шанс. Она же смеялась мне в лицо.
Или плакала.
Обвиняла в том, что я обманом увез ее в глушь и собираюсь упрятать от людей.
А потом Анастасия исчезла. Искал ли я ее? О да, обратился в полицию и вскоре получил ответ, что супруга моя добралась-таки до столицы и нашла себе покровителя. Мне было стыдно и горько, но горечь минула, и я подумал, что, быть может, так оно и лучше. Эта женщина сама избрала себе судьбу. От нее мне остался кривоватый странного вида клинок, думаю, украденный у прежнего любовника. Его Анастасия называла Рогом Минотавра, утверждая, что клинок этот исполнит любое желание владельца.
Я не верил.
Я убрал клинок в сейф, не желая видеть это свидетельство моего бесчестного поступка, пусть и совершенного по недомыслию. И должно быть, именно потому он и остался, Анастасия не сумела открыть замок. С собой же она забрала все деньги, которые только отыскала и еще серебряные ложечки, оставшиеся мне от матушки. Видит Бог, мне жаль ее.
Однако с уходом Анастасии наступили спокойные дни моего существования. Там, в деревенской глуши, где время течет неторопливо, я понял, что счастлив. Мне нравился и дом, и жизнь, которую я вел. Наверно, с точки зрения многих, оная жизнь лишена была всяческого смысла, но смысла я и не искал, пребывая в какой-то неизъяснимой бесконечной неге.
Думал ли я о беглой жене?
Нисколько. На второй год существования я свел знакомство с Аннушкой. Не хочу писать много, но именно тогда я вновь остро пожалел, что связан узами брака. И тогда же начал процедуру развода, каковая, впрочем, затянулась, поскольку требовалось не только отыскать Анастасию, но и доказательства супружеской ее неверности.
Аннушка понимала.
Была терпелива. Она не просила меня ни о чем, но лишь жила. И время околдовало нас. В провинции нравы одновременно и строже, и проще. Я не стану рассказывать тебе о тех полутора годах нашей жизни, когда я был действительно счастлив.
Мне почти удалось получить развод, но… Аннушка забеременела. Был ли я рад этому обстоятельству? Безмерно! Я требовал от моего поверенного действовать, не понимая, чем вызвана задержка, ведь моя гулящая жена открыто жила в столице с другим мужчиной. Но дело тянулось и тянулось, грозя позором для той, кого я искренне любил.
Мальчик родился в июне.
Мы назвали его Михаилом, а после случилось страшное – Аннушка умерла.
Я знал, что многие женщины уходят после родов, но и подумать не мог, что подобное горе постигнет нас с Мишей. Первые дни помню смутно. Я не находил себе места, желая одного – уйти за той, кто воистину владел моим сердцем. И как смешно было, что тогда, в госпитале, я спутал сюиминутное влечение к женщине с чувством истинным…
От самоубийства меня остановил лишь Мишенька.
Если бы ты знал, до чего он походил на нее, на мою драгоценную Аннушку, которая, верю, простит мне все прегрешения, дождется на той стороне и утешит мятущуюся мою душу.
Я признал сына, несмотря на то что и в нашем тихом провинциальном болоте сие естественное для человека порядочного действие вызвало немалый скандал. Почему-то упрекали меня не в смерти Аннушки, в которой я был косвенно виновен, не в позоре ее – мертвые сраму не имут, но именно в том, что взял дитя в дом. Никогда мне не понятна была таковая избирательность общественного мнения. Что ж, я принял молчание и презрение как должное. Признаться, мнение соседей не особо меня занимало.
Мишенька рос тихим и болезненным мальчиком, послушным, радовавшим, что меня, что наставников, которые отмечали его не по-детски острый ум, сообразительность, любознательность. По натуре своей он был молчалив и застенчив, однако же упорен.
Шли годы.
И я как-то притерпелся к боли, хотя по-прежнему весьма часто навещал могилу моей Аннушки. Я находил немалое утешение в беседах с отцом Серафимом, старым, если не сказать, древним и мудрым той особой житейской мудростью, которой Всевышний оделяет некоторых своих детей вне зависимости от того, учены ли они. Отец Серафим молился со мной и рассказывал истории из жизни своего прихода, никогда не называя имен, но меж тем любая из его историй была весьма и весьма поучительна. Иногда мы смеялись, иногда – грустили… и видит Бог, даже грусть рядом с этим человеком была светла. Он стал мне и духовным отцом, и единственным другом. Мишенька тоже любил его. К великой нашей печали отец Серафим, и без того не отличавшийся крепостью телесной и здоровьем, занемог. Он кашлял давно, но показаться доктору не желал, проявляя невиданное доселе упорство. На мои же упреки отец Серафим отвечал, что, дескать, жизнь его – в руках Господа. И лечился багульниковым отваром, настойками да притираниями.
Он преставился весной, на Пасху, что вызвало немало разговоров. К величайшему своему удивлению, я узнал, что повинен в этой смерти, что окружен проклятьем, которое падает на любого человека, ежели тот осмелится в чем-то мне перечить. Да, признаю, что порой мы с отцом Серафимом спорили, он называл меня безбожником и грозился отлучить от церкви, однако сии слова касались исключительно некоторых моих политических воззрений…
Извини, дорогой друг, что тебе приходится вникать в скучные дела провинции, но я рассказываю все, желая, чтобы ты понял причины моего беспокойства.
После похорон отца Серафима, которые я оплатил, и в том увидели косвенное подтверждение несуществующей моей вины, произошло сразу два события, переменивших весь уклад моего дома. Во-первых, в приход прислали нового священника, отца Сергия. Он, признаюсь, произвел на меня самое неблагоприятное впечатление. Молодой суетливый и громогласный, он с ходу заявил, что Аннушка моя похоронена в семейном склепе не по праву, и потребовал сто рублей за то, чтобы не тревожить ее останки. Ты, зная мой норов, можешь представить ту безобразную ссору, которая разразилась на кладбище. Мне невыносимо стыдно за свое поведение, однако в тот момент я, оглушенный сим наглым заявлением, не способен был думать ни о чем, помимо того, что наглый юнец, нацепивший на себя одеяние священника, торгует покоем близкого мне человека.
Денег я не дал.
И пригрозил, что ежели отец Сергий продолжит настаивать, то я найду на него управу. Мне показалось, он осознал все верно.
И да, Михаил, дорогой мой друг, дело отнюдь не в том, что он запросил сумму, для меня неподъемную. К этому времени мне удалось уже привести усадьбу в порядок, и доход она приносила, пусть малый, но достаточный для того, чтобы мы с Мишенькой ни в чем не знали нужды. И сто рублей на нужды церкви я бы пожертвовал. Я и жертвовал отцу Серафиму, точнее людям, которые нуждались в деньгах. Но речь не о том. В самом скором времени я узнал, что по округе ходят слухи один другого гаже. Я, никогда не садившийся за карточный стол, предстал в глазах местного люда заядлым игроком, просадившим все семейное состояние, а заодно уж личностью ничтожной, склонной к пьянству, слабовольной и жестокой. Будто бы супруга от меня сбежала, не вынеся этой моей жестокости, и я же свел в могилу Аннушку, точнее умерла она, не вынеся позора, а наша связь, о которой вдруг вспомнили, была единственно насилием с моей стороны.
Я знал, откуда исходят сии мерзкие домыслы, но не мог ничего сделать.
Терпел, хотя и испытывал огромнейшее желание проучить наглеца так, как сделал бы это человек, каким он меня выставил в глазах людей. Они же, знавшие меня не один год, вдруг поверили. И слухи, расползаясь кругами по воде, становились все более отвратительными.
А осенью вернулась Анастасия.
Признаюсь, я не ожидал ее появления, уверив себя, что особа, некогда ставшая моей законной женой, исчезла в столице, растворилась в преогромном мире ее, а быть может, и вовсе умерла. Нет, я не желал ей смерти, но я привык к ее отсутствию, забыл о ней, и представь, каково же было мое удивление, когда однажды во двор вошла женщина, назвавшаяся моей женой. Сперва дворня приняла ее за нищенку, едва не прогнала, но все же решились побеспокоить меня.
Увы, это была Анастасия.
Но в каком виде! Черноту ее волос разбавила седина, лицо, некогда очаровавшее меня тонкостью черт, изрезали морщины, глаза поблекли. Левый же и вовсе был затянут бельмом.
Она смотрела на меня и скалилась, поскольку улыбкой это я назвать не мог. Анастасия, видя мой ужас и удивление, рассмеялась хриплым ведьмовским смехом.
– Что, – спросила она, – не узнал, дорогой супруг?
И я отвечал, что узнать ее в нынешнем обличье затруднительно.
– Жизнь меня не пощадила, – Анастасия огляделась и скривилась презрительно. – Однако я ни о чем не жалею. У меня было все, пока ты тух в этом болоте.
Она, прямо там, во дворе, не обращая внимания на любопытство слуг, которым была удивительна подобная встреча, громко рассказывала о своей столичной жизни, о любовниках и покровителях, которые сменяли один другого, осыпали ее драгоценностями, нарядами…
Слуги смеялись. Да и я, признаюсь, не сдержался и спросил:
– Где теперь твои покровители, Анастасия? Где наряды и драгоценности?
Видел бы ты ярость, исказившую ее лицо.
О да, она не учла, что молодость скоротечна, а красота, единственное ее достояние, способна пойти прахом. Очередной любовник заразил ее дурной болезнью. Она пыталась лечиться и жить как прежде, не заметив, что уже не мужчины платят ей, а она – мужчинам… и однажды мальчишка, нанятый в сопровождение, исчез со всеми драгоценностями, иных же капиталов Анастасия не нажила. Она цеплялась за свое положение, не понимая, сколь иллюзорно оно.
И наступил момент, когда прежние ее знакомые, друзья, все люди, которые мнились ей надежными, разом отвернулись от нее. Не осталось ничего, кроме воспоминаний, которые Анастасия берегла, перебирала, уплывая в то свое прошлое, в котором, верю, была счастлива. Она отправилась ко мне, поскольку ей больше некуда было идти. И не только ей.
– Это твоя дочь, – сказала Анастасия, вытащив из-за спины худую темноволосую девочку годом старше Мишеньки. – Ее зовут Елизавета.
В девочке не оказалось ничего моего, худая, нервозная, с настороженным взглядом исподлобья, она была точною копией Анастасии. И да, я не поверил той, которая так много мне лгала. Моя дочь? Но отчего она ни словом не обмолвилась о том прежде?
– А зачем ты нам нужен был? – удивилась Анастасия. – Мы устроились, и я надеялась, что девочку ждет удивительная судьба.
Она рассказала, что будь Лизонька постарше, она бы подыскала покровителя ей и дальше жила бы уже за счет дочери, не видя в том ничего ужасного.
– У мужчин есть и сила, и власть, – моя супруга была откровенна до бесстыдства, – а у женщин – лишь их красота. И грешно не пользоваться ею, чтобы получить желаемое. Посмотри, Лизонька будет диво до чего хороша. Почти как я в молодости.
Даже на склоне лет она испытывала острейшую женскую ревность, которая не позволяла ей признать чужое превосходство.
– А добавить титул княжны и это убогое поместье приданым, и Лизонька сделает хорошую партию.
– Титул и поместье получит мой сын, – так отвечал я.
Наверное, ты вновь назовешь меня мягкосердечным глупцом, однако я не собирался прогонять ни Анастасию, ни девочку. Все ж таки Господь и отец Серафим учили меня прощению и милосердию, правда, теперь я думаю, что стоило оно мне дорого.
– Твой сын – незаконнорожденный, – Анастасия не собиралась отступать.
Естественно, подобные беседы начались не сразу. Первые недели она провела взаперти, а девочка, диковатого норова, тенью бродила по дому. И я, не испытывая к ней отеческой любви, все же проявлял к ней внимание. Ее отмыли, вычесали вшей, которыми кишели черные косы Елизаветы, переодели и накормили. Она и вправду была невероятно хороша собой, пусть и пребывала в том неуютном отроческом возрасте, когда черты лица уже лишаются детской прелести, однако не обретают еще твердости, характерной взрослым. Как бы там ни было, но девочка была не виновата в грехах матери.
Сейчас я думаю, что кровь и родство значат много больше, нежели мне прежде представлялось, иначе откуда взялось в ней зло?
Но я вновь отступился.
Обживаясь в поместье, Анастасия все чаще заговаривала о том, чтобы я отослал Мишеньку. Она ненавидела его люто, исступленно, видя в нем свидетельство моего счастья, ставшего возможным в ее отсутствие, тогда как она мнила себя той женщиной, о которой я должен был страдать. Впрочем, как ты понимаешь сам, я не спешил проникаться к ней прежнею любовью. Всякий раз я отвечал спокойно и строго, терпел ее истерики и слезы, льстивые уговоры, за которыми стояло одно желание – получить небогатое наше поместье. Но я был непреклонен. Пусть по прихоти судьбы Елизавета носила мое имя, я не считал ее дочерью. Однажды я так и заявил Анастасии, а чтобы у сына моего не возникло в будущем проблем, пригласил нотариуса и составил завещание. Я назначил наследником его, а душеприказчиком определил моего брата, человека в высшей степени достойного, зная, что он позаботится о Мишеньке.
В тот вечер Анастасия устроила невиданный скандал. Она грозила мне всеми проклятиями, обвиняла, что я прибрал к рукам ее наследство, ее приданое, позабыв, что сама же сбежала, оставив странный клинок, по мне, так не представлявший никакой ценности. И утомленный ее истерикою, я поднялся в кабинет, извлек кинжал из сейфа, где тот хранился все эти годы, и бросил под ноги этой женщине, сказав:
– Возьми, мне ничего не надо от тебя.
Как ни странно, Анастасия вдруг успокоилась и клинок взяла, прижала к груди.
– Теперь все изменится, супруг мой, – она улыбнулась безумною улыбкой и поднялась к себе. Не знаю, что Анастасия делала в своей комнате. Я остался в библиотеке с сыном, который чувствовал себя крайне неловко. Мишенька – мальчик трепетный, тонкой души, и можешь себе представить, сколь мучительно переживал он обвинения Анастасии. В тот вечер между нами состоялся серьезный разговор, поскольку, невзирая на малые свои годы, Мишенька отличался здравостью суждений и тем пониманием, которое свойственно взрослым людям. Я рассказал ему и о своем прошлом, и о матери его, женщине достойной, и о том, что ежели и было бесчестье, то лежит оно исключительно на мне, и естественно, о своем завещании и его правах.
– Елизавета останется жить в доме, – так я сказал в самом конце, – однако пусть не рассчитывает, что я стану ей помогать в чем-либо.
Наутро же, когда Анастасия не спустилась к завтраку, я нисколько не обеспокоился, решив, что она разыгрывает недомогание, пытаясь вызвать мою жалость. Однако и к обеду она не явилась, а перед самым ужином ко мне, робея, подошла Елизавета.
– Мама умерла, – сказала она, опустив очи долу.
И в этот миг сделалась невыносимо похожа на нее, женщину, которая изуродовала мою жизнь. Я отшатнулся от девушки, и мое отвращение не осталось незамеченным.
Что до слов ее, то Елизавета оказалась права: моя беспокойная супруга умерла. Она отошла в мир иной, обеими руками стискивая бронзовый клинок, улыбаясь безумно, и выражение ее лица было таково, что я и спустя годы, вспоминая его, вздрагиваю. На нем сплелись невыразимая мука и наслаждение.
Стоило ли говорить, что эта смерть, по мне так весьма закономерная, вызвала новый виток сплетен. И естественно, меня вновь обвиняли в том, что я довел женщину до могилы. Пожелай я рассказать правду, никто не стал бы ее слушать.
Я не желал.
Я наслаждался тишиной и покоем, воцарившимися в доме. И длились они лет пять… мы жили по старому, единожды установленному распорядку, который в той или иной степени свойственен всем небольшим усадебкам. И в роли сельского помещика я чувствовал себя удобно. Несколько беспокоил Мишенька, которому хотелось дать образование, но в то же время ввиду его болезненности я опасался отсылать сына из дому, предпочтя нанять учителей. Следует сказать, что и он, и моя падчерица, к которой, боюсь, у меня так и не появилось любви, учились прилежно, радуя и меня, и наставников немалыми успехами. И если Мишенька рос обыкновенным, то нечеловеческая колдовская красота Елизаветы расцветала с каждым годом. О матери ее в доме не вспоминали.
Тут следует сказать, что Мишенька к сестре относился с искренней любовью, жалея ее и упрекая меня в равнодушии, он старался оградить ее от бед, она же платила сдержанной привязанностью.
Когда Мишеньке исполнилось пятнадцать, я принял приглашение дорогого моего брата и переехал в Петербург. К тому времени скандал с моею отставкой был позабыт, а сам провинциальный помещик с двумя детьми особого интереса не вызывал. Мне удалось устроить Мишеньку в университет, а вот с Лизой все обстояло куда как сложнее. Ее следовало бы вывести в свет, однако мое состояние не позволяло устроить Елизавете достойный дебют. Брат готов был помочь, но… я не знаю, как объяснить сей факт, но я боялся представлять ту, которая считалась моей дочерью, обществу. Глядя на нее, я вспоминал свою недостойную жену, черную ее душу, обманчивую красоту. И мог ли я обречь другого на те муки, которые испытал сам? Тогда-то и решено было, что выводить Елизавету в свет я не стану. Она решение это, как и иные, касавшиеся ее, приняла с покорностью, ни словом, ни жестом, ни даже взглядом не выразив неудовольствия.
Пожалуй, что легче всего мне было бы, реши Елизавета отказаться от мира и уйти в монастырь. Там, в тиши и благодати, она верным служением Господу искупила бы материнские грехи, глядишь, и темной душе Анастасии стало бы легче. Но стезя монахини не привлекала ее. Быть может, отдай я приказ, Елизавета подчинилась бы, однако я молчал, и она тоже. Несколько лет мы жили в городском доме моего дорогого брата, который не так давно овдовел. Супруга его, женщина, сколь знаю, достойная, помимо приданого одарила его двумя сыновьями. Близнецы, они походили друг на друга внешне, но разительно отличались норовом. Петр был нетерпелив, порывист, он быстро впадал во гнев, но быстро же и остывал, искренне прощая обидчика. Павел обладал спокойным характером, он был вежлив и даже застенчив, склонен к пустым обидам, которые копил долго, спустя годы вспоминая тот или иной случай, когда было задето его самолюбие. Наше появление они восприняли с прохладой, почитая за бедных родственников, но вскоре примирились. С Мишенькой они быстро нашли общий язык, Елизаветы же сторонились, поскольку пребывали в том прекрасном возрасте, когда противоположный пол равно и влечет, и пугает.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?