Текст книги "Клинок Минотавра"
![](/books_files/covers/thumbs_240/klinok-minotavra-85626.jpg)
Автор книги: Екатерина Лесина
Жанр: Современные детективы, Детективы
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
– Давным-давно, – он начал рассказ, будто сказку, – мир был иным, и боги часто спускались к людям. Порой они принимали обличья вовсе не человеческие…
Его голос стал иным, мягким, вкрадчивым.
Он смотрел на Аню сквозь прорези в маске со странной любовью, с нежностью даже.
…Не бояться. У нее есть шанс, она ведь жива, и значит, шанс есть. Вот только руки надежно прикручены к креслу. И ноги. И вообще не сдвинуться.
– Я… я знаю, – Аня сглотнула вязкую слюну. – Зевс похитил Европу, превратившись в быка.
– Умничка, – совершенно серьезно похвалил ее Минотавр.
– А еще он… он кажется, лебедем был.
– И золотым дождем. Зевс отличался редкостной любвеобильностью, но к нашей истории он отношения не имеет…
Безумец.
И веревки, как ни пытается она ерзать, надежны. А Минотавр смотрит на жалкие эти попытки освободиться и улыбается, едва ли не в голос смеется, скотина этакая.
– Минотавр – это наказание людям, напоминание о жадности их. Царь Минос однажды решил обмануть бога… неразумно, правда?
Аня кивнула.
Неразумно… господи, если она живой выберется, то в жизни в сеть не заглянет. И страницу свою на сайте знакомств удалит, и ту, которую в Одноклассниках… и вообще в монашки уйдет.
– Так вот, этот царь забрал быка, предназначенного Посейдону, себе. И тогда Посейдон разгневался. Полагаю, дело было вовсе не в быке. Люди не должны покушаться на то, что принадлежит богам. Знаешь, как Посейдон наказал царя?
Аня помотала головой, и человек в маске засмеялся низким хрипловатым смехом.
– Он наслал на жену его противоестественную страсть к тому самому быку… что морщишься? Неприятно думать? О да, царь, полагаю, тоже был не в восторге. Наверное, он пытался жену образумить, но где ему спорить с богами? И безумная царица обратилась к гению Дедалу… ни о чем не говорит это имя?
– Н-нет…
– Жаль, ты мне казалась более образованной. Ничего, мы все исправим. Правда?
Аня закивала головой: конечно. Если ему хочется, она исправится, она будет много-много читать, в библиотеке поселится, лишь бы получить свободу.
– Умница моя, – восхитился Минотавр. – Я в тебе не ошибся. Итак, Дедал, который наверняка сам был слегка сумасшедший, но все же гений, сделал деревянную корову, в которую царица забралась…
…Гадость, гадость, гадость…
Улыбаться. Слушать, всем своим видом изображая величайшую заинтересованность.
– От связи с быком и родился минотавр, чудовище с телом человека и головой быка. Вид его был столь ужасен, что Минос приказал убрать младенца с глаз долой. И тот же Дедал выстроил под дворцом лабиринт, в котором Минотавр и жил. Ему отправляли осужденных преступников, а позже – и дань, которую платили афиняне, прекрасных юношей и девушек… печальная история, – ее похититель подался вперед, убирая длинную прядь. – У тебя красивые волосы. Мне нравится, что ты их не красишь. Современные женщины косметикой злоупотребляют. Красота должна быть естественна, как у тебя. Боишься?
Аня кивнула.
– Правильно, – совершенно серьезно ответил Минотавр. – Но успокойся, я не собираюсь тебя убивать. Пока…
Очаровательное уточнение. И все-таки дышать стало легче. Немного.
– На самом деле есть и другая версия легенды, куда более прозаическая, – Минотавр плавным движением встал на ноги. – Тавром звали начальника охраны Миноса, человека чудовищной силы и чудовищной жестокости… но это ведь неинтересно, да?
И Аня, не смея отвести взгляда, кивнула.
До деревеньки Натан Степаныч добрался на подводе. Станция, дымная, прокуренная насквозь и похожая сразу на все местечковые станции с их неопрятностью, сонными мухами и пьяноватым смотрителем, каковой выходил встречать поезда, осталась позади. Там Натан Степаныч прохаживался вдоль рельсов, вдыхал смолистый сосновый аромат и спину разминал – затекла.
Думал.
Имелась за ним подобная привычка, вызывавшая немало смешков коллег и начальственного сдержанного недоумения, – думать на ходу. И не то чтобы, скажем, сидя ему вовсе мысль в голову не шла, но скорее уж само тело, немолодое – сорок седьмой годок пошел – много на веку повидавшее, стоило присесть, начинало напоминать о своих болячках. Прихватывало спину, и старая рана, давно, казалось бы, изжитая, просыпалась, вызывая судорогу, отчего левая нога подергивалась мелко, суетливо. А сие никак не вязалось с обликом следователя.
Облику своему Натан Степаныч придавал важнейшее значение, оттого по прибытии долго разглядывал себя в крохотное зеркальце, ровнял соломенные усы и воротничок рубашки выправлял, галстук… он знал, что несмотря на все старания выглядит весьма простовато, обыкновенно и некогда терзался этим, гадая, как сложилась бы жизнь, если бы Господь даровал ему не только разум, но и внешность яркую, располагающую… глядишь, и не отказала бы ему Алевтина Михайловна…
Спрятав зеркальце и окончательно совладавши с предательницей-ногой, Натан Степаныч огляделся. Ушел поезд, остановившийся в сей глуши на полторы минуты, каковых только и хватило, чтобы спрыгнуть на песчаную насыпь. И станционный смотритель, проводивший его мутным взглядом, вернулся к себе. Ожившая было станция вновь погрузилась в ожидание. Тихо переругивались бабки-лоточницы, выясняя, у кого ныне пирожки вышли лучше, и худоватый человек в коричневом пиджачишке вновь и вновь перелистывал затертую до дыр газету. Крестьянское многочисленное семейство сидело по лавкам, и глава его, седой, но крепкий еще мужик, чего-то там у смотрителя допытывался. Смотритель отмахивался. Рыжая курица пыталась выбраться из корзины, и девчонка с длинными белыми волосиками тыкала в нее палкой, приговаривая:
– Сиди, сиди…
– Этак ты ее только напугаешь, – сказал Натан Степаныч. – Ты ее погладь…
– Так она клюется, – возразила девчонка. И рядом тотчас появилась женщина в черном вдовьем платке, наброшенном на поредевшие волосы.
– Аська! – она дернула девчонку за косицу. – Тебе что было велено?
– Не ругайте девочку, милейшая, – Натан Степаныч улыбнулся, он знал, что улыбка его лишена всяческого очарования, и что само лицо, строгое, грубоватое, с крупными чертами, производит впечатление отталкивающее. – Вы лучше подскажите мне, как до Новых Козлов добраться.
Женщина уставилась на него, шевеля губами. Староверка? Не понять… если так, то разговаривать не станет.
– Так… по дороге… вон тама и начинается…
Дорогу Натан Степаныч и сам заприметил, обыкновенную, песчаную, местами – с красноватыми проплешинами глиняной шкуры, с намертво выбитыми колеинами, в которых, надо полагать, по осени набирается вода. Дорога сия уводила в лес, начинавшийся с полупрозрачных нежных березок, но за ними проглядывали темные громадины елей…
– И далеко?
Женщина вновь задумалась.
– С три версты…
Далеко. В прежние-то годы три версты не были расстоянием для Натана Степаныча, случалось ему хаживать и поболе, однако когда то было? Уж верно, не теперь, когда спина все еще ноет, а предательскую ногу мелко подергивает. И ботиночки-то на нем новые, купленные в дорогой обувной лавке, жмут неимоверно. Захотелось пофорсить дурню старому…
Он вздохнул, представив, как будет идти, нести палевый свой чемодан с блескучими латунными ручками, не тяжелый – в нем всего-то две смены белья, запасной костюм, несессер со всякой мелочью и записная книжка. Однако Натан Степаныч знал подлое свойство дороги, когда с каждым пройденным шагом самая легкая ноша тяжелеет…
– А вам чего там? – поинтересовалась женщина, вздыхая.
До вечернего состава было еще часа три… скучно.
– Мне не туда, мне в усадьбу княжескую, – ответил Натан Степаныч, доставая кисет с табаком и бумагу. Папироску скрутил быстро, ловко, и в этом было свое удовольствие, не понятное нынешним любителям сигарет. Быть может, сразу в пачке и проще покупать, однако же разве возможно в тех, машинами сотворенных, папиросах сохранить живой табачный аромат? И само это ощущение, полупрозрачного лепестка бумаги, что ложится на ладонь, сбившегося табака, который надобно размять пальцами, разве оно само по себе не часть древнего ритуала курильщика?
Однако же от взгляда Натана Степаныча не ускользнуло, сколь переменилась женщина при упоминании усадьбы. Побледнела. Помрачнела и сделала попытку отступить, но была остановлена взмахом руки.
– Следователь я, – спокойно сказал Натан Степаныч и представился, как водится, по имени и отчеству. – Послан разобраться в… смерти князя Тавровского.
Мутное дело, непонятное, с мерзковатым душком подтухшего мясца, которое, отерев промасленной тряпицей, норовили всучить за свежее. Сие еще одна привычка Натана Степаныча, появившаяся на склоне лет. Порой дела, самые обыкновенные дела, будь то драка кабацкая или же побои, которыми пьяный супруг жену награждал, или вот убийство, вызывали в воображении его престранные картинки, каковые, по словам молодых и ученых коллег, именовались ассоциациями.
Некто даже пошутил, что, дескать, воображение у Натана Степаныча живое, с таким только полицейские романы писать.
А хоть бы и так.
Воняло дело.
И началось все с вежливой начальственной просьбы. А начальство Натан Степаныч уважал, оно же ценило его, порой в редких приступах откровенности жаловалось на неспособность молодежи к работе, на ее пустоту душевную. И в том виделось особое доверие, обмануть которое не хотелось бы.
– Натан Степаныч, – обратилось начальство, – ты, помнится, давно в отпуске не был?
– Давно.
Семь лет, с той самой поры, как ответила Алевтина Михайловна на робкое его предложение решительным отказом. К чему ему отпуск? В его одинокой, лишенной надежды на перемены жизни, только и осталась, что работа. Ко всему ее, пусть грязную, беспокойную, Натан Степаныч любил.
– Просьба у меня к тебе будет, – начальство прикрыло дверь и покосилось на портрет государя, будто даже за ним, венценосным, подозревало склонность к подслушиванию. – Был у меня старый друг… служили вместе. Потом жизнь развела, меня – сюда, его – отсюда… но переписывались, держались… он мне как-то помог крепко, а долг, сам понимаешь… да и человек он хороший.
Начальство испустило тяжкий вздох.
– Написал он мне. Просил о помощи. Неладное что-то там у него творится. Я хотел сам съездить, разобраться, да… опоздал, Натан Степаныч. Умер он.
– Убийство?
– Да вот… как сказать. Дело-то и вправду мутное. Нашли его рядом с кладбищем. И будто бы умер он со страху, а Алексей в жизни ничего не боялся, более бедового человека я не знаю. Мы на границе вместе с ним были… под обстрелом танцевал… а тут кладбище деревенское. Чего там испугаться мог? Да так, чтоб сердце стало. Оно у него здоровое, я помню, как он хвастался, дескать, Господь только и дал Тавровским, что отменное здоровье и долголетие… пишут, что в карты проигрался, а я знаю, что даже в молодости, когда играют все, Алексей за карточный стол не садился.
Начальство терло руки, точно соскабливая грязь.
– Натан Степаныч, сие просьба, не приказ, и ежели откажешься, то я пойму. Повода дела открывать у меня нет, однако и бросать не хочется. Чуется, мутно все… кого другого не послал бы. У этих, нынешних, никакого разумения, никакой тонкости. Только и способны, что доклады писать да жаловаться… тьфу.
И стоило ли удивляться, что на просьбу начальства Натан Степаныч ответил всем своим согласием? Не только из боязни, что отказом оное оскорбится, сколько искренне желая помочь. Да и еще одна странность возникла за ним в последние годы, полюбились Натану Степанычу непростые дела, чтоб с заковырочкой, с тайным скрытым смыслом, со страстями, каковых, должно быть, в пустой его жизни не хватало. Вот и отправился он, будто бы в отпуск, а на деле – в усадьбу княжескую, с письмом рекомендательным и двумястами рублями серебром, выданными на расходы.
– Нехорошее место, – сказала баба, более не делая попыток сбежать. Она замерла, уставившись на Натана Степановича круглыми глазами, сделавшись вдруг похожей на ту самую рыжую курицу, которая ноне в корзине сидела смирно.
– И чем нехорошее? – поинтересовался Натан Степаныч.
– Нечистое.
Показалось ненадолго, что более ничего случайная эта свидетельница и не скажет, однако женщина, воровато оглядевшись, поманила Натана Степаныча за собой.
Отошли недалече.
– Если Васька спрашивать станет, вы ему скажите, что дорогу показывала… и про то, к кому на постой можно пойти, – попросила она, – а то он не любит, когда…
– Конечно.
Васька, видимо, тот самый мужик с кустистыми бровями, замерший у самых рельсов, поглядывал с недоверием, но беседе не мешал.
– Проклятые они, – с чувством произнесла женщина и прижала сухие руки к груди. – Старый-то князь, пусть и бают, что ведьмаком был, но человечным, добрым, а нынешние – все проклятые… они-то князя и сгубили.
– А поподробней можно?
Подробностей у Зинаиды – так звали свидетельницу – отыскалось превеликое множество, о них-то, а еще о письме князя Алексея Тавровского, которое начальник позволил взять с собою, и думал Натан Степанович, сидя на подводе. Споро стучала по наезженной дороге косматая лошаденка, дремала на копне сена старая собака… Новые Козлы приближались, а с ними, чуял Натан Степанович, приближались и собственные его неприятности.
Чем дальше, тем сильнее становился запах тухлого мяса.
А может, и вправду роман попробовать написать? Не славы ради или денег, но чтобы занять пустоту сердечную?
Ах, Алевтина Михайловна…
Иван пил.
Он помнил, что начал еще на похоронах, а то и раньше. Точно, раньше, когда Машка пропала. Он разозлился и запил, назло ей.
Вот чего ей не хватало?
Об этом Иван спрашивал у отражения, потому как в одиночку пьют только алкоголики, а он не алкоголик, у него настроение. Настроение это держалось до полуночи, и Иван успел ополовинить бутылку с коньяком, кем-то подаренную. Так уж вышло, что алкоголь дарили часто, а еще конфеты, будто он баба. Машка же вечно на диетах сидела, вот и скопились в доме немалые запасы.
К счастью?
Смешно думать о счастье, когда такое произошло… нет, Иван тогда не упился вусмерть, напротив, возникла у него безумная идея Машку найти и попросить прощения. Правда, Иван опять не чувствовал себя виноватым, потому как от рождения черствостью отличался, неспособностью понять движения тонкой Машкиной души. И он, отставив недопитый коньяк – а закусывал конфетами и вроде ничего так было – принялся обзванивать Машкиных подруг.
Врали. Говорили, что была… пила чай… и только-только уехала… в телефоне же батарея села… жалкие попытки прикрыть, но от чего?
Сами-то, небось, названивали…
Не дозвонились.
Машка не явилась и к утру, чего за нею прежде не водилось. Ссора ссорой – ругались, следовало признать, часто – а здравый смысл здравым смыслом. Вот куда она пошла? К родителям? Так они в другом городе обретаются, и о них Машка вспоминала редко. К подругам? Всех вроде обзвонил, стервы порядочные, это да, но вот навряд ли согласятся Машку приютить на день-другой.
Номер в гостинице сняла?
Квартиру на сутки? На это Иван надеялся, злость и обиду давил, и коньяк убрал, потому что работать надо. А для работы требуется голова чистая и ясная, прозрачная, как любила выражаться Машка.
Он ждал.
Названивал каждый час, а равнодушный голос в трубке отвечал, мол, абонент временно недоступен. И ему бы в полицию, да с заявлением… панику поднять, а он ждал.
Дождался вечера и только тогда отправился, потому что знал Машку. Вспыльчивая она, но отходчивая, и сутки где-то пропадать – это на нее не похоже… вот только не поверили.
– К любовнику поехала, – шмыгнул простуженным носом молоденький дежурный. – Или по подружкам прячется. Не волнуйся, сыщется твоя краля.
Сыскалась.
Почти через две недели сыскалась, когда Иван уже сам понял: произошло непоправимое. И это понимание мешало спать. Он ложился, закрывал глаза, притворяясь спящим, но сон не шел, и Иван вскакивал с постели, принимался мерить спальню шагами, выбирался на кухню, садился и курил в открытую форточку.
Машка раздражалась, когда он курил. Курение – это плохо. И Ивану следует бросить, заняться собой, спортзал начать посещать, а не только баню с друзьями… и он, давя окурок в фарфоровом блюдце, поневоле прислушивался, вдруг да раздастся звенящий Машкин голос.
Тишина.
И тапочки ее на каблучках, с розовыми помпонами тихо стоят в углу. Он не убирал ни тапочки, ни халатик с такими же помпонами и мехом, тоже розовым. Ни забытую на столе помаду… пудреницу приоткрытую…
Все было прежним. Только Машка пропала.
Но однажды зазвонил телефон, не сотовый, стационарный древний аппарат, о существовании которого Иван успел позабыть.
Пригласили на опознание.
Тогда он снова достал бутылку коньяка и хлебнул из горла, понимая, что не опьянеет. Одевался тщательно, словно это могло что-то изменить, и ехал, твердя про себя, что это ошибка.
Просто положено так.
Городской морг, расположенный на территории больницы, запомнился острым запахом формалина. Белый кафель, санитар. Тело, прикрытое простыней.
Машкино.
Несомненно, Машкино… но мертвая, она не походила на себя, и Иван долго пристально вглядывался в ее лицо. Хотел прикоснуться, а ему не позволили.
Острые скулы и слегка скошенный подбородок, нос, который она сама считала некрасивым и всерьез задумывалась о ринопластике, вот только Иван был против. И они снова ссорились. Машка не понимала, как можно любить ее вот с этим некрасивым носом. А Иван пытался сказать о том, что начиная себя менять, люди не способны остановиться.
А на щеке у нее царапина виднелась.
Иван спросил, откуда она, но ему не ответили. Он словно перестал быть, исчез, что для санитара, что для полицейского, которому всего-то требовалось подтвердить, что неопознанная гражданка является Маргаритой Алексеевной Рудиенко.
Машке ее имя тоже не нравилось. Тяжеловесное. Она же с рождения не любила тяжеловесности, о чем еще при первой встрече Ивану сказала. Господи, это ведь было совсем недавно, какие-то два года… почти три, Иван кольцо купил.
…В первый раз он забыл о дате, в клинике задержался, и Машка обиделась. Она ведь отсчитывала дни и даже на каком-то форуме поставила линеечку, чтобы все видели – у них с Иваном все всерьез… а он взял и забыл. Пришлось просить прощения, с цветами и рестораном.
На второй год он подарил ей цепочку с подвеской и, наверное, опять сделал что-то не так, потому что Машка подарок приняла с вежливой прохладцей. А сейчас вот кольцо купил.
Ресторан заказал.
И букет из пятидесяти белых роз. Ему сказали, что это – романтично, полсотни роз и кольцо… Машка ведь заговаривала о том, чтобы отношения оформить, а он чего-то опасался, тянул. Об этом думалось по дороге домой. И дома тоже, в пустой прокуренной кухне. Иван открыл форточку и достал новую бутылку…
…Машка выбрала себе платье, но, конечно, она бы передумала и снова стала выбирать. Это женский ритуал, в котором значение имеет не столько результат, сколько процесс.
Платье. Туфли. Чулки с обязательной подвязкой и еще букет невесты. Ресторан, список гостей. Она заговаривала о чужих свадьбах с таким неприкрытым восторгом, что Ивану становилось совестно. Он восторгов не разделял и, наверное, еще поэтому медлил, из-за свадьбы, которую придется пережить, как переживают стихийное бедствие…
Не свадьбу – похороны.
Звонок родителям… и Иван еще не настолько пьян, чтобы ему было все равно, что говорить. Он и говорит, а ему не верят. Потом верят и проклинают, хотя он точно не виноват… наверное, не виноват… подруги по списку. И слезы, вздохи, ахи, любопытство, которое он не способен удовлетворить.
Недовольство.
Почему он, Иван, не выяснил, что произошло?
И вправду, почему? Это ведь не так сложно. Но на его вопросы следователь не отвечает, взгляд отворачивает и бормочет что-то невнятное, обещая разобраться. С кем?
…Приезжают в клинику, долго разговаривают с персоналом, отчего Алла Петровна, старшая медсестра, хватается за сердце и сердечные капли. Она – человек трепетный, и сама мысль, что Ивана Никифоровича подозревают в подобном, приводит ее в ужас. А его и вправду поначалу подозревают, но как-то невсерьез что ли… и в кои-то веки Ивану везет. Алиби есть. Он на операции был…
…А Машку убили.
Странно. Он понимал, что она умерла не сама, но почему-то думал о несчастном случае. Не об убийстве. И когда от него отстали, Иван потянулся за записной книжкой.
…Ольга Александровна, супруга начальника полиции, делала у него подтяжку, и к просьбе его отнеслась со всем пониманием, и стало быть, не только она, если утром у Ивана лежала копия дела. Правда, он понятия не имел, для чего, и когда взъерошенный и явно недовольный следователь сказал:
– Не лезли бы вы.
Иван ответил кивком: понимает и не полезет. Ему просто нужно знать.
Заключение судмедэксперта он читал и перечитывал, пытаясь отрешиться от того, что видел за словами. Колотые раны… резаные раны… неглубокие, на запястьях, на предплечьях, словно кто-то покрывал кожу Машки своеобразным узором.
Фотографии, от которых к горлу подкатывает тошнота.
И этот узор въедается в память, чтобы вернуться в снах. Сны короткие. Иван держится на ногах день и еще день и все-таки отключается, порой за столом, однажды и вовсе обнаружил, что лежит на диване, забравшись под плед, Машкой же купленный.
…Фотографии лежали на полу. И отчет, зачитанный до дыр.
…Изнасилование.
…И семь глубоких проникающих в брюшную полость ранений.
…Потеря крови…
Ей было больно, а Машка боялась боли, и только это останавливало ее от ринопластики. Она бы к другому специалисту обратилась, но вот читала, что ринопластика – это больно, а лекарства не всегда спасают…
Сейчас Иван сделал бы все, что она хотела. Нос? Пускай. Подбородок с ямочкой? Да. Блефаропластика? Как угодно… он бы кроил и перекраивал ее лицо, тело по Машкиному желанию, лишь бы сама она, упрямая женщина, была жива.
Иван плохо помнил похороны. Родители остановились у Машкиной подруги, и та, наверное, рассказала что-то такое, отчего Машкина мама бросилась на Ивана с кулаками. Она стучала по груди, рыдала, выкрикивала проклятия, а Иван думал лишь о том, что Машка пошла в отца. Такая же высокая.
Смуглая.
Она не заслужила такой смерти.
За Машкиными вещами приехала подруга, та самая, которая носила звание лучшей. Она громко сочувствовала и вещи собирала как-то очень уж долго, перемежая сборы с перерывами на кофе. Пыталась напоить Ивана, и он пил, сдабривая кофе коньяком. Подруга вздыхала, гладила его по руке, заглядывала в глаза и говорила, что время лечит, что ей тоже очень Маргошеньки не хватает…
…Машка не любила свое имя, не объясняя причин, просто требовала называть ее Машкой.
А потом подруга уехала, и Иван стал пить.
Кажется, звонили из клиники, предлагали отпуск, и он согласился. Приходили. Пытались встряхнуть, не то сочувствием, не то разговорами, от которых саднило в горле, и приходилось снова пить, уже здоровья ради.
Коньяк. Конфеты.
Иногда ром.
И снова конфеты или шоколад, вкус которого Иван начинал ненавидеть. Сухой хлеб. Сыр закостеневший. И события той, давней ночи, когда они поссорились.
Машка хотела машину. Она ведь училась на права, долго, целых три месяца училась. И сдала, между прочим, с первого раза. Теорию. С вождением сложнее, но Машка старалась.
И машину заслужила.
Разве нет?
Иван был против. Нет, не потому, что денег жалко, деньги были, и на машину хватило бы, но зачем ей, если он и так Машку возит куда скажет? Она чувствует себя зависимой? С каких это пор? И вообще на дороге небезопасно. Даже если Машка научилась водить, в чем он сильно сомневается, там хватает иных, тех, кто водить не научился… и ему не хотелось бы думать, что Машка попадет в аварию…
Ивану собственные аргументы казались вескими.
Машка отвечала слезами. И это ее вечное, «ты меня не любишь», больше напоминающее шантаж. Любит, поэтому и не купит, и плевать, что у всех ее подруг есть, и только Машка без машины. Подруги – вовсе не причина… хотя как раз-то они и причина.
Она будет осторожна?
Конечно, первые дня два… Иван видел таких вот, осторожных… где? В отделении реанимации. Он смеется? А разве похоже, что он смеется? Иван предельно серьезен. И ему плевать на всех Машкиных подруг разом. У них есть мнение? Да и на мнение плевать тоже! И на Машку? Нет, на нее не плевать. Он и вправду любит, поэтому пытается удержать от глупостей, пусть Машка и сопротивляется всячески. Он обозвал ее дурой? Когда? Только что?!
Машке надо успокоиться и взглянуть на вещи здраво. И нечего слезы лить… слезы не помогут. Если ей нужен повод перед подругами своими похвастаться, то Иван шубу купит или вот колечко, сережки… на отдых свозит, хотя, конечно, расписание у него плотное, но кое-что он может перекроить.
А она уперлась.
Машина, машина… и голова еще гудела, день был тяжелым. Иван же в принципе скандалы на дух не переносил, особенно затяжные. Вот и рявкнул, теряя терпение, что если Машке нужна машина, пусть сама на нее и зарабатывает.
И от ее слез в туалет сбежал, громко хлопнув дверью. А когда вышел, то оказалось, что Машки в квартире нет. Наверняка тоже подруги уйти посоветовали. Порой Ивану начинало казаться, что эти подруги знают все обо всем, оттого и живет Иван не с Машкой, а с ними.
Безумие.
Коньяк. И хлебная корка, которую он грызет.
В дверь звонят, настойчиво так звонят и не уйдут, пока Иван не откроет. А он откроет, только до двери доберется. Надо же, казалось, что коньяк не брал. А он взял, и теперь пол шатается. Влево, вправо, и хорошо, там стена, о стену опереться можно. И опершись идти. Шаг за шагом, до двери. Цепочку сбросить… и замки открыть. Машка на все запиралась, утверждая, что в городе неблагоприятная криминогенная обстановка. Вычитала же где-то… и права оказалась. Неблагоприятная.
Криминогенная.
– Здравствуй, – за порогом, прижимая меховую сумочку к груди, стояла Машкина подруга. Как ее звать-то?
Хитрое имя.
Доминика?
Валерия?
Нет, иначе… Иллария! Точно, Иллария, Машка ее еще Ларкой называла.
– Я… мне очень нужно с тобой поговорить.
Иван кивнул, покачнулся, но на ногах устоял. Он подозревал, что говорить сейчас не способен.
– Я войду?
Пришлось пропустить.
Высокая, почти с Ивана ростом. Стрижена коротко и волосы торчат перышками. Лицо худое, с правильными чертами, но подбородок, пожалуй, немного тяжеловат. И нос с горбинкой… наверняка она тоже мечтает убрать эту горбинку. Всем кажется, что если исправить что-то в себе, то и жизнь волшебным образом переменится. Она стянула куртейку из щипаного меха, оставшись в ярком свитерке и джинсиках, облипавших тонкие Ларины ноги.
– Тапочки… возьми… пол холодный, – надсаженным голосом произнес Иван. И подумалось, что прежде он алкоголиков презирал. Слабые люди, не способные с собой справиться, а теперь вот оказалось, что и сам он ничуть не лучше.
– Ты, вероятно, голоден. Я вот… – Иллария подняла пакет. – Пойдем, погрею… ты давно пьешь?
– Давно. Наверное.
– Ничего, это пройдет.
Хотелось бы верить. На кухне Лара окинула взором руины Ивановой жизни и, хмыкнув, открыла окно.
– Что ты…
– Накурено, – пояснила она. – И бардак невозможный. А тебе надо немного протрезветь. Я кофе сварю. Пьешь?
– Пью, – Иван поднял бутылку, в которой еще оставалось на дне.
– Я не про это, – бутылку забрала, содержимое ее отправилось в мойку, окропив груду грязных тарелок. – Разговор будет серьезный, поэтому, будь добр, посиди и не мешай.
От Лары пахло жасмином, и аромат этот удивительным образом ей шел. А все-таки некрасивая. Несмотря на правильные черты лица, на фигуру, которая почти модельная… модельно-плоская… кажется, Лара пыталась пробиться, Машка ведь рассказывала… а он слушал вполуха.
Точно, не получилось в модели… и она в бизнес пошла. А в бизнесе у нее получилось…
Чем она торгует?
Цветами? Духами? Проклятье, забыл.
Она же, надев полотняный фартук, засучила рукава и принялась за уборку.
Посуду – в посудомойку. Мусор – в мусорное ведро, туда же окурки и пустые пачки. Пепел со стола стряхнуть, и содержимое холодильника спровадить вон. Завязать пакет.
– Вынеси, – Лара сунула пакет Ивану в руки. – Я еще плиту протру и будет более-менее порядок… ненавижу бардак.
Он дотащился до мусоропровода и, кое-как запихав пакет в нутро его, долго стоял, прислушиваясь к шорохам. Воняло картофельными очистками и ацетоном. Странно, но от вони полегчало. А Ларка сварила крепкий кофе со специями.
– Садись и пей, – она сунула под нос чашку. Сама же занялась пакетом, из которого появлялись коробочки с китайской лапшой, кажется, еще уткой, рыбой.
– Зачем ты пришла?
От кофе в голове прояснилось.
– Не надо было? – она пригладила взъерошенные волосы. – На работе сказали, что ты в запой ушел. А запои, Иван, чреваты.
…Машка называла его Ванечкой. Или Ванюшей. Или еще Ивашкой, а Иваном – никогда.
– И в тебе проснулась жалость?
– Во мне? – она хмыкнула.
Сама же чай пила. Зеленый. С жасмином.
…Машка купила целый мешок этого чая, потому что полезен и китайский. Пила, морщила носик и вздыхала, все-таки полезные вещи редко оказываются вкусны.
– Во мне проснулось желание выяснить, кто убил Машку, – чай она размешивала серебряной ложечкой на длинном черенке, не заботясь о том, чтобы ложечка не ударялась о стенки чашки. – Ты ешь, ешь… ты еще пьян, но уже вменяем.
Злая. И некрасивая. В Иване даже профессиональный интерес проснулся, как возможно подобное, чтобы лицо с настолько правильными чертами было таким некрасивым? И горбинку с носа ей убирать нельзя, потому как горбинка эта придает лицу индивидуальность. Убери – и останется просто правильное. Некрасивое.
– Возможно, мне следовало бы вмешаться раньше, – она почесала запястье. Тощая рука, бледная кожа и синие вены.
– И ты ешь.
– Я не хочу.
– Ешь, – Иван встал, в шкафу еще оставались чистые тарелки. – Ты тощая.
– Надо же, мне казалось, что это – мое конкурентное преимущество.
– Перед кем?
– Перед остальными женщинами. Сейчас худоба в моде… – она говорила это с улыбкой, вот только взгляд был напряженным, нервным.
– Наплюй на моду, – посоветовал Иван, подвигая к себе коробку с лапшой. И соус имелся, кисло-сладкий. А ей, должно быть, острый по вкусу. Такая женщина должна любить острую еду. Почему он прежде не обращал внимания на Илларию? Впрочем, как и на остальных Машкиных приятельниц. Много их было, и все казались Ивану одинаковыми, пестрыми, шумными и пустоголовыми.
Девочки-однодневки.
– Иван, я прошу: отнесись к тому, что скажу, серьезно, – она потерла переносицу.
Все-таки очаровательная горбинка.
А есть – не ест, нюхает только, и точеные ноздри раздуваются.
– Я была в полиции… да, меня выслушали, но и только… кажется, им все равно… – она говорила отрывисто. И себя обняла. – Я же хочу, чтобы подонок, который сделал с Машкой такое, был наказан… ты, наверное, не знаешь. Мы ведь с детства знакомы… с детского сада… и в школе за одной партой сидели. Сюда поступать поехали… ну и на подиум. Какая провинциальная идиотка не мечтает о том, чтобы покорить подиум?
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?