Читать книгу "Туманы и чудовища"

– Вот!

Леда так засмотрелась на переливающиеся в случайных лучах света детали, что не заметила, как Жоррар вернулся. Теперь он нависал над ней, чуть склонив голову в ожидании. В его протянутых руках что-то блестело.

Леда охнула.

– Это… ножницы?

Жоррар скривился и, кажется, покосился в сторону входа – судить точно по его глазам-безднам было сложно.

– Как можно! Это… – Жоррар щелкнул крошечными ножничками, перевернул их лезвиями вниз и аккуратно пришпилил к высокому воротнику Лединой блузы. – Брошь! В память о Цехе, который так много для тебя сделал!

Леда опустила подбородок, силясь разглядеть подарок, а потом замотала головой.

– Я не могу…

– Это я много чего не могу. Куда больше, чем ты, Леда-Ледушка. Но будь осторожнее… это как идти по ножам.

Такого выражения Леда не знала, но суть понял бы любой. Она потянулась к броши – показалось, что пальцы наткнулись на невидимую стенку, но это было, конечно, неправдой. Когда затянутые в перчатки руки коснулись широких «ушей» ножниц – идеального круга, – Жоррара и след простыл. Про ножи уже не спросить.

Леда вздохнула. Это действительно была брошь – слишком изящная для настоящего инструмента, слишком тонкая и ненадежная. Но для поиска…

Леда взяла ножнички в правую руку. Передумала и переложила в левую. Стянула с правой перчатку.

Прикосновение обожгло так, что Леда чуть не выронила брошку, – едва удержала. Жоррар был неправ, это совсем не походило на хождение по ножам. Скорее на прикосновение к ледяному металлу в жуткий мороз, грозивший забрать себе немного твоей кожи.

Леда сморгнула слезы и выронила ножнички на левую руку. Тонкая, медно-серебристая, в самом деле похожая на паутину нить тянулась прочь из механодепо, петляла по улицам, ныряла под ветви, а потом бежала к воротам, и дальше, и дальше…

Леда не помнила, когда впервые увидела такую нить. Они всегда окружали ее – проступали, стоило чуть склонить голову и прищуриться. Но она помнила, когда узнала, что с ними можно делать. Когда слушала рассказы Старателя в далеком туманном городе.

Леда поднялась, схватила сумку и поспешно натянула перчатку. Пальцы болезненно пульсировали, зато теперь она знала, куда отправился механог. Туда, куда сама Леда никогда и не думала возвращаться.

– Буду должна, Жоррар! – крикнула она через плечо.

Тени снова облепили Леду, едва она ступила под ветви, и обнимали до самого шпиля. Они оставались с ней и наверху, когда она спешила по трапу, нервно приподняв плечи. И внутри, на скамье в самом центре корабля: почти все остальные пассажиры приникли к окнам, и Леда осталась наедине со своими мыслями, со столичными тенями и с будущим, которое плавно превращалось в прошлое.

В почтовом экипаже Леда соседствовала только с мешками писем и парой посылок, устроившихся в основании сиденья. Она перевела взгляд со спрятанных под перчатками рук на один из ящичков у ног. На нем чернела печать – почти выцветшие стрекозиные крылья. Универсальное обозначение: «Хрупко».

Дорога тут же напомнила о том, что она ведет во всеми забытый городок, и Леда спешно ухватилась за спинку сиденья. Ящик подпрыгнул вместе с ней и весело звякнул – будто его содержимое радо было освободиться от оков знака «Обращаться осторожно». Леда выдохнула и разжала ноющие пальцы. Часть деревянного сиденья осталась у нее в руке, и она несколько секунд пялилась на него, пытаясь понять, что случилось. Ну конечно. Только она могла попасть в кораблекрушение на суше.

«Не в первый раз за последнее время», – прошелестел внутренний голос. Леда сглотнула и прикрыла на секунду глаза, словно это могло спасти ее от того, что произошло. Что происходит. И что наверняка будет происходить, потому что теперь она не только не сможет вернуться в Цех, теперь она…

Экипаж снова тряхнуло, и Леда не успела схватиться за что-нибудь устойчивое – в руке она все еще сжимала отломанный кусок декора. Если бы не плотные слои юбок, на коленях зацвели бы синяки, а так Леда наверняка отделалась злобными полосками, которые вскоре исчезнут. Спрятав ругательство в рваный выдох, она подняла голову и вгляделась в узкую прорезь над головой кучера. Да что такое? Пейзаж не изменился: все та же удручающая серость без конца и края. Разве что…

– Уже приехали? – выдохнула Леда куда-то в угол экипажа, где из-под темно-синей обивки грустно выглядывали мягкие внутренности.

Интересно, что там с хрупким ящиком? На таких сухопутных волнах выжить непросто, даже если у тебя на боку красуется защита от небрежного отношения. Защита эта работает только с теми, кто знает, что стрекозиные крылья – не случайный рисунок, а указание. Но уж хозяин почтового экипажа должен в таком разбираться?

Леда опустила взгляд, чтобы ненароком не наступить на ящик и на мешки с письмами, один из которых расплескал содержимое по сиденьям и полу. Почти прилипнув к двери, она нашарила рычаг правой рукой – левая все еще ныла, особенно в такой мороси, – и открыла створку. Та распахнулась с легким скрипом, и Леда чуть не выпала наружу, прямо в…

…туман.

Он стелился покрывалом – так низко, что в нем тонула дорога, и поля, и песок. Только скалы, на пороге которых рос городок Леды, еще держались, пусть и были такими блеклыми, словно туман вытянул из них все и так немногочисленные цвета. Он всегда так выглядел? Как ни пыталась, Леда не могла вспомнить: в ее голове родной город всегда был немного расплывчатым, но не из-за тумана же? Она покинула эти края уже сколько… шесть лет назад? Семь? За такой срок можно забыть и более яркие улочки. И более приятные моменты тоже.

Леда оглянулась: тракт позади экипажа казался нарисованным. Все, что не было подернуто дымкой, выглядело нереальным… Леда будто оказалась во сне. И не факт, что в своем собственном. Она многое бы отдала, чтобы все это оказалось сном.

– Почему остановились? – голос Леды утонул в тумане так же, как и всё вокруг, но возница ее услышал.

Он был невысоким и коренастым, наверняка выходцем из-за Хребта, – судя по ярко-рыжей бороде и фарлодскому имени – Нагрим. Он представился в самом начале пути и с тех пор не произнес ни слова. Сейчас борода его потускнела, словно туман в самом деле охотился на цвета.

– Т’ман, – буркнул он, словно это все объясняло, нырнул в экипаж и вытащил оттуда ящик со стрекозиными крыльями.

Несколько писем выпало следом за ним. Леда подняла их – струйки тумана, казалось, цеплялись за конверты, жаждали почитать чужие неведомые сплетни – и закинула обратно.

– Благ’д’рю, – мистер Нагрим проглотил несколько гласных и подтолкнул ящик ногой. Тот, к счастью, не издал никаких жалобных звуков. Леда подумала, стоит ли сообщить вознице о значении крыльев. Не оставит ли он ее тут, в тумане, за непрошеные ремарки? Вместо этого она расправила плечи и потянулась.

– И что, переждем?

Возница укоризненно глянул на нее – снизу вверх-вверх-вверх – и хмыкнул.

– Нет. – Он вытащил из экипажа сумку Леды и уточнил: – К’нечная.

Леда моргнула. Повернулась в сторону белесого моря, которое отделяло ее от города, а потом снова посмотрела на мистера Нагрима.

– Если на посылке нарисованы стрекозиные крылья, с ней нужно обращаться аккуратнее, – проговорила она, кивнув в сторону многострадального ящика. – Иначе могут запросить возмещение.

Мистер Нагрим посмотрел на ящик, прищурился, а потом пожал плечами.

– З’просишь?

Леда нахмурила брови.

– Я? С чего бы.

– Вот и cлавн, – емко выдал он и запрыгнул на свое место – с ловкостью, которой на первый взгляд от него ожидать не стоило.

Он не стал прощаться, а Леда не стала спрашивать, что ей делать. Рядом лежала посылка, которую в городке явно кто-то ждал, – судя по расплывающейся надписи, из которой Леда смогла разобрать только название населенного пункта. И этот кто-то наверняка неплохо ориентировался в местном тумане.

Леда перекинула через плечо сумку, с которой ее выпроводили за ворота Цеховой башни, и тоскливо глянула на еле заметные стрекозиные крылья.

Если бы не они, ей не пришлось бы ждать стоя.

Глава вторая, в которой Леда бредет в тумане

Чего она ожидала? Явно не того, что окажется посреди пустынного ничего рядом с посылкой, на которую не плевать, видимо, только получателю. Впрочем, последнее тоже было довольно спорным: время шло, а покрывало тумана оставалось все таким же непроницаемым.

Побережье, на памяти Леды, никогда не было таким тихим. И дело не только в море, которое всегда вздыхало, с шумом бросалось на скалы, шипело, съедая песок, и гремело бурями. Сухие деревья скрипели на ветру, который забредал в бухту и оказывался в ловушке. Высокая трава шелестела каждое межсезонье, летом к этому шелесту прибавлялся треск насекомых. Где-то далеко всегда завывали проржавевшие цепи заброшенного порта и вывески – те, которым посчастливилось остаться на месте. А еще колокольня…

Леда поежилась. Голос колокола всегда напоминал ей о темных часах: о катастрофах, наводнениях и смертях. В нем не было ничего успокаивающего, как в часовенном звоне Города-Грозди, или праздничного, как в переливах колокольчиков, вплетенных в гривы тянущих парадные платформы животных. Колокол в Инезаводи обещал разверзнувшуюся бездну – в земле, в море или в чьей-то душе.

Дрожь прокатилась по всему телу и осела в пальцах – пришлось сжать кулаки и выдохнуть, как учила Леду знакомая Рыбная. Несколько коротких выдохов, глубокий вдох и такой же глубокий выдох: первые, чтобы не проскочила и самая мелкая плотвичка, следующие – чтобы пропустить и левиафана. Все морские твари в этом уравнении были метафорическими, но Леда представляла их с почти нелепой ясностью. Может, все дело было в том, что море никогда не покидало ее, даже в столице, уютно устроившейся в стороне от соленых шквалов, на солнечном плато. В Инезаводи солнце было таким же частым гостем, как сама Леда в последние годы.

Она вдруг поняла, что совсем потеряла счет времени: туман съел не только дорогу, но и небо. Леда потянулась к карману одной из юбок, но тут же опустила руку. Прежде она носила там ножницы – подальше от любопытных глаз, в футляре, если не забывала о его существовании. У нее не было часов: она привыкла полагаться на чувство времени и на то, что всегда сможет взглянуть на небо.

Здесь, близ Инезаводи, ее внутренние часы нещадно сбоили. Виноват был не только туман, но и перелет в Двужилье: Леда всю дорогу старалась не прислушиваться к биению корабельного сердца. Безуспешно. Для ее ушей оно звучало чересчур слабо, словно их разделял океан тишины, и ей постоянно казалось, что ритм становится рваным… или стук исчезает вовсе.

Однажды она спросила о воздушных судах у мастера Бражника. На Этаже Сборов работали тогда над обмотками лопастей и несколькими хитрыми сплетениями нитей, запрошенными королевским двором, и Леда не сдержала любопытства. Корабельные сердца казались ей чем-то неестественным – не как своды Домдрева или насекомоподобные конструкты, а как таящиеся на задворках разума кошмары. Бражник ответил, что ей стоило целиться повыше, но Леда знала, что он шутит: в придворные мастера попадали совсем не так, как в Цех. Никакой палатки на площади, никаких проверок способностей. При дворе не мастера поглощали тайны, а тайны поглощали мастеров. И с учетом их амбициозных планов – совсем неудивительно.

Леда подняла голову и прищурилась. От влажности волосы начали виться сильнее и липнуть ко лбу – пришлось приложить к нему руку. Обзор от этого не особо улучшился: Леду все еще окружала тонна спустившихся на землю облаков.

Что ж, было все еще достаточно светло, чтобы найти дорогу домой. Вот только…

Леда опустила взгляд на ящик. За ним ведь должен был кто-то приехать? В Инезаводи когда-то была почтальонша, точно, но вспомнить, ездила ли она в Двужилье сама или принимала посылки на своей территории, не представлялось возможным. Впрочем, найти в таком тумане не особо большой ящик было бы достаточно трудно… и рядом вроде не виднелось никаких опознавательных знаков.

Мистер Нагрим не доехал даже до мерного камня, поставленного здесь несколько веков назад и отдаленно напоминавшего птицу с раздвоенным хвостом. Если смотреть с определенного ракурса, конечно: одного крыла и части хвоста не хватало. Головы тоже. Зато надпись на старом диалекте оставалась читабельной: «…НЕЗАВОДЬ». Первую букву, если верить людям постарше, растащили на сувениры. Еще в те годы, когда в городе обнаружили Порез – месторождение магии, полотна, которое лилось извне и превращалось в нити. Никто особо в это не верил – какой толк людям от кусочка влажного замшелого камня? Но куцее название прижилось: город называли «Незаводью» те, кто отчаянно хотел вырваться за его пределы. Или те, кто оставался, но с той особой уверенностью, которую позволяли себе только местные. Назови так их город приезжий, пусть даже в шутку, – выслушал бы долгую лекцию об уважении чужих традиций.

Леда присела на корточки и протянула к посылке руки. Шероховатая на вид деревянная поверхность через перчатки ощущалась странно. Леда провела чуть дрожащими пальцами по выцветшей стрекозе, перекинула сумку поудобнее и схватилась за деревянные края.

Ящик оказался удивительно легким, словно кто-то заказал на дом доставку сухого воздуха из центральных регионов. Или даже с пепельных полей Фарлода: этот город-государство раскинулся по южному побережью, и тамошняя атмосфера немного походила на здешнюю. Немного – ключевое слово, потому что соль там топилась теплом лавовых ключей, а ветра приносили с архипелага не только пепел, но и сладкие, дурманящие цветочные запахи. Леда никогда не забредала так далеко за Хребет – она вообще не бывала за громадой Хвоста или хотя бы Лапы, – но в столице были музеи. И выходцы из Фарлода, которые заходили на Этаж Рассечений: некоторые – в открытую, некоторые – под покровом ночи, капюшонов и пепельных масок.

Свой магический двор существовал и там, на южных берегах, но Маревая Ложа была еще более закрытой, чем Цех Города-Грозди. Поговаривали, что подмастерьев туда забирают детьми и в этом нет ничего добровольного. Неудивительно, что фарлодцы так часто показывались в Залах Цеха, который они, к слову, прозвали «Железным». И было в этом что-то неправильное: когда Леда проговаривала название вслух, слова душили ее. Железный Цех под кронами каменного Домдрева. Казалось, что она променяла одну клетку на другую… но это ведь совсем не так?

Ориентироваться в тумане было сложно, но шум моря Леда слышала отчетливо: если пойдет на него, вряд ли ошибется. Остатки дороги под ногами быстро превратились в песчаные тропки, и Леда начала оступаться. Приходилось резко поворачивать корпус или вытягивать руки с посылкой – чтобы не упасть. На ней были ботинки, которые она покупала специально для походов в нижние ветви Города-Грозди, где улицы были выстланы не только камнем. Но здесь, в холодной пустыне из тумана, песка и жухлой травы, они помогали мало. Леда несколько раз останавливалась, чтобы вытряхнуть из обуви песок, но в конце концов сдалась и побрела вперед прямо так. В городе она определенно об этом пожалеет, но в городе ее ждет тазик с горячей водой, а может, и целая ванна.

Она привыкла бегать вниз-вверх по Цеховым башням, да и кучу развилок ветвей проходила не раз, но через какое-то время дыхание начало ее предавать. Туман проползал в легкие, их жгло расстоянием и тяготило сыростью – не самое приятное сочетание. Леда старалась не трясти многострадальный ящик, но тропу было еле видно, и песчаные склоны постоянно уползали из-под ее шагов. Нагрим с посылкой особо не церемонился, но она упрямо хотела донести ящик до города в целости и сохранности – насколько это еще возможно.

Руки больше не ломило. Зато снова пробудилась тупая пульсирующая боль, которая, впрочем, преследовала бы Леду в любом климате. Если бы она осталась в столице, пришлось бы проходить мимо Цеховых башен. С тоской провожать взглядом еле виднеющийся с земли балкон, на котором она встречала рассветы. Завидовать каждому, на чьей одежде сверкает мастеровой знак.

Она вспомнила блеск серебристых застежек на бордовом мундире и сдула вьющуюся прядь с глаз. Может, в тот вечер мастер избавил ее от чего-то куда более серьезного, чем изгнание. В конце концов, не каждый день один из Цеховых подмастерьев теряет ножницы. И не каждый день один из Цеховых подмастерьев пытается удержать потревоженную нить чужой – неприкосновенной – судьбы. Судьбы человека, о котором не помнит никто на свете. Кроме, может быть, Лединого механога.

Туман вплетался в волосы, которые Леда убрала в косичку, едва сойдя с двужильского шпиля. Будь она в Цехе, подняла бы густые пряди в пучок и заколола инструментами, которые постоянно забывала положить в карман. Теперь же ее карманы, волосы и надежды были пусты. В самый раз для такой же пустой Инезаводи.

Леда снова поежилась – цепкие клочья тумана просочились за воротник и обвили ее шею, словно ледяные пальцы. Она оглянулась и резко вдохнула, за спиной больше не было даже нарисованного пейзажа, только стена тумана – и впереди, и справа, и слева… Земля ушла из-под ног, и Леда инстинктивно вскинула руки, выпустив ящик.

Она упала чуть ниже тропы, на траву и песок. Последний не смягчил падения, помогли только юбки. Левая ладонь звучно ударилась о плотный слой песка, и перед глазами заплясали искры. Леда не закричала только потому, что умудрилась прикусить губу. Правую руку она подмяла под себя, и та тоже пульсировала от боли, но куда менее агрессивно. Ноги, как ни странно, вообще ее не беспокоили, хотя Леда была уверена, что подвернула лодыжку. Она приподняла голову – на воротник и песок пролилось несколько капель темной крови из губы – и перекатилась на спину. Согнула и разогнула правую руку, пытаясь восстановить дыхание, – выдох, выдох, вдох, выдох, рыбки и левиафаны.

В тумане было тихо. Плеск волн не исчез, он шумел в ушах Леды вместе со звоном, но она куда четче слышала удары собственного сердца, отдающиеся в каждом пальце левой руки. Под перчатки попал песок, и стоило снять их, оценить ущерб – пусть это были не самые обычные раны, но прошло не так много времени. Да и что она сделает сейчас, посреди серости и пустоты? В сумке не осталось воды, и Леда сомневалась, что в посылке есть что-то полезное…

Посылка!

Она поднялась и оглянулась – ящик лежал неподалеку. Крышка распахнулась – он оказался не столько ящиком, сколько шкатулкой. Рассмотреть содержимое пока не представлялось возможным. Оставалось надеяться, что Леде не придется ползать тут на коленках и искать то, что из ящика выпало.

Она заправила выбившуюся из косички прядь за ухо, пододвинулась к ящику и начала медленно подниматься.

– Помоги!

Леда вскинулась. Голос словно прозвенел в голове – так он был близко. Она спешно закрыла шкатулку, прижала ее к боку и поднялась. Левая рука горела, и Леда попыталась поднести ее к груди, но помешала новая вспышка боли, такая, что пришлось сощуриться. Хотя погодите… Это ведь…

Впереди что-то вспыхнуло. Не особо далеко, хотя Леда знала, насколько расстояния в тумане могут быть обманчивы: в детстве они частенько ходили в такой густой мгле по пирсу, пока один из близнецов Ваари не ударился головой о доски и…

– …ги!

Голос раздавался оттуда же – со стороны моря. Ведь так?

Снова вспыхнуло что-то яркое, насколько это вообще возможно в тумане, и Леда пошатнулась, поднимаясь окончательно. Сдула со лба прилипшие волосы и несколько песчинок. Провела языком по переставшей кровоточить ранке. Стоит ли кричать в ответ… но что еще делать? Будь у нее с собой ножницы… Конечно, у Леды была только их бледная тень, но руки ломило так сильно…

Об этом варианте она тоже старалась не думать. Не здесь. Не сейчас. Не когда ее левая рука превратилась в сплошную раскаленную боль.

– Эй! – прохрипела она куда-то в сторону вспышки. Голос ее словно тоже припорошило песком – так он скрипел. Сколько она уже бродит в этом тумане?

– Помоги! – отозвались ей.

Леда поспешила вперед, прикидывая, что в ее сумке может сойти за оружие. На всякий случай. Впрочем… если что, она пожертвует ящиком. Пусть даже его доставка успела превратиться в ее святую миссию в доказательство того, что Леда может сделать хоть что-то, довести до конца, не напортачить в процессе…

Крики повторились. Леда прибавила шагу. Она никак не могла понять, детский слышит голос или взрослый, принадлежит ли он мужчине, или женщине, или кому-то еще. Перед глазами плыло, в ушах все еще звенело, но оставить кого-то метаться в здешнем тумане она не могла. А если незнакомец не заблудился, если с ним стряслось что-то похуже… как пройти мимо?

Туман сгущался. Леда продиралась сквозь него, как сквозь цепкие ветви орешника: постоянно казалось, что они хватают ее за одежду. Но это ведь невозможно? В голову полезли старые россказни о таящихся в тумане призраках. Про цепкие когти, гладящие по волосам послушных детей. Про облачные тени великанов, которых дети называли, конечно, Ткачами. Свет стал совсем размытым, словно на глаза навернулись слезы. Серые клочья холодили кожу и забивали легкие. Леда побежала.

– Эй! Как мне…

«…вас найти» умерло на языке. Леда увидела нить.

Она прорезала туман, словно один из тех огненных мечей, с которыми носились любители покрасоваться. Пользы от них было меньше, чем вреда, но выглядели они эффектно, и в Городе-Грозди чуть ли не каждую неделю ловили случайного поджигателя, решившего пощеголять пламенной шпагой или лавовым кинжалом. Поговаривали, что в Фарлоде такие клинки в самом деле существовали, но отличить их от обычной стали на вид было невозможно: тамошние кузнецы, очевидно, думали головой. В здешнюю столицу ни один из таких умельцев не торопился, и потому бордовым мундирам Корпусов приходилось вплотную работать с Утешителями Огня.

Леда предпочла бы, чтобы сейчас перед ней была не нить, а один из таких созданных наспех опасных клинков. Что угодно, только не нить – сияющая золотом и дрожащая на эфемерных ветрах, которые пригнали сюда корабли Ткачей вечность назад. Нить выжигала на темной коже Леды золотистые всполохи. И не было ножниц, чтобы с ней справиться.

Пальцы снова заныли – вспомнили, чем закончилась их последняя встреча с такой нитью. Она была опасна. Все, с чем работали в Цехе, было опасно: Леде повторяли это столько раз, что она слышала слово «опасность» чаще, чем собственное имя. Но это не остановило ее перед походом в Отражение под нижними ветвями, где, как говаривали на улицах, все было вверх тормашками. Там Леда узнала о нитях то, что не рассказывали наверху. Там она научилась смотреть на звезды. Там она научилась вскрывать. И там же она лишилась будущего. Там ее нашли – среди корней, в крови и слезах, и Леда не помнила этого, когда приходили мундиры, не помнила, когда допрашивали мастера, но теперь сцена врезалась ей в голову, словно копье. Ослепила, вернула к ощущению расплавленного металла на коже, к мягким волосам под пальцами, к запахам дерева, железа… и молний. Нити судьбы пахли, подобно молниям, и Леда не должна была этого помнить, но помнила.

Нить сверкала в тумане, будто еще одна застывшая молния, а у Леды не было ножниц. Не было даже неуклюжих перчаток с наклепками, которые лежали запертыми в подсобке вместе с Гобеленом Тысячи Причин, потому что с нитями судьбы никто не связывался. Никто, кроме глупой девчонки, которая стоила Цеховым башням мастера.

Леда прищурилась: на зубах все еще скрипел песок, в висках кололо, но она была почти уверена, что видела эту нить прежде. Чувствовала ее жар. Слышала еле уловимую тональность. Может, если она…

Невозможно, но туман вдруг стал еще холоднее, заколол кожу ледяными иглами, и Леда спешно выдохнула сквозь зубы, послав ворох песчинок в полет. По нити прошла дрожь: она изогнулась, словно хребет испуганного животного, и Леда почти готова была услышать крик. Но вокруг повисла тишина – еще плотнее тумана.

Нить замерцала и потухла. В горле Леды застрял вопль, который она не успела испустить лишь потому, что в тумане поднялась тень.

Леда не видела ее полностью – она и свою-то вытянутую руку с трудом различала, – но тень была большой. Хотя туман искажал расстояния, тень не могла быть никакой другой – Леде, которая возвышалась над большинством людей в своей жизни, пришлось поднять голову и затаить дыхание.

Почти все дети Инезаводи клялись, что видели в тумане тени великанов – далеко на горизонте, стоя на краю скалы, в шторм и ветер. Леда не была одной из таких детей; может, поэтому она и не рвалась верить в Ткачей. Может, поэтому она вообще не рвалась верить. И потому, что держала в руках нить судьбы. Она знала: из любой магической нити можно сделать что-то еще… и для этого не обязательно быть Ткачом.

Она не видела тени полностью, но одно поняла сразу: голос принадлежал не ей. Тень была не только громадной, она была совершенно нечеловеческой. Изогнутой, невозможной и…

Леда уже много лет не слышала резкого шороха поднятых парусов, но все равно узнала его, когда тень распахнула крылья. Голос замолк, и Леда не смела шевельнуться, не смела оторвать взгляд от чудовищной, подернутой туманом тени. Не смела даже вздохнуть. Может, она и в самом деле спала. Может, все это было очередным Цеховым испытанием – что-то про внутренние страхи, прошлое и поиск себя. Может…

Позади тени вспыхнул свет, и на мгновение Леда увидела тонкие мембраны, и темные когти, и…

– Помоги!

Голос раздался вдруг совсем близко – так близко, что Леда безошибочно определила, в какую сторону бежать.

Она замахнулась получше – руки протестующе вспыхнули – и выбросила шкатулку со стрекозиными крыльями куда-то влево, подальше от себя, и от голоса, и от света. Тень повернулась на звук, сверкнула крыльями и исчезла в тумане. А Леда бросилась вперед… и совсем не помнила, как ноги вынесли ее из мглы прямо к морю, над которым, утопая в дымке на изогнутом краю берега, пульсировал маяк.