» » » онлайн чтение - страница 1

Текст книги "Горы любви"

Правообладателям!

Представленный фрагмент произведения размещен по согласованию с распространителем легального контента ООО "ЛитРес" (не более 20% исходного текста). Если вы считаете, что размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.

Читателям!

Оплатили, но не знаете что делать дальше?

  • Текст добавлен: 10 ноября 2013, 00:39


Автор книги: Элен Алекс


Жанр: Короткие любовные романы, Любовные романы


сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 1 (всего у книги 9 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Элен Алекс

Горы любви

Часть 1

Ни за что не угадаете, где я сейчас живу, но пусть вас это особо не смущает. Если бы какой-нибудь всезнающий человек сказал мне, что я буду здесь однажды жить, я бы ему ни за что не поверила.

Все-то нам кажется, что нас минуют все напасти. Слишком грустно для одной жизни находиться там, где не хочешь находиться. Общаться с теми людьми, которые не очень нужны.

И думать о том, о чем иногда приходится думать.

Грустно сознавать, что мало что зависит от тебя, а жизнь тем временем идет к концу.

С каждой новой мыслью, с каждым новым шагом и каждым прошедшим днем жизнь неминуемо идет к концу. И все, что ты знаешь, чувствуешь и собой представляешь, в один прекрасный миг тоже уйдет с тобой.

Не каждому удается изменить свою жизнь после сорока. Моя толстая сестра Роза утверждает, что я свой шанс упустила.

События, о которых я хочу рассказать, вмещаются в одно лето. Солнечное, яркое и неповторимое лето. В то время я работала учительницей литературы, и у меня были каникулы.

А потому я полностью принадлежала себе, своим мыслям, делам и поступкам.

Теперь мне иногда кажется, что моим предназначением в жизни было именно то лето.

И мое существование на земле сводилось только к тому, чтобы в те жаркие месяцы сделать именно то и именно так, и никак иначе. А вся моя жизнь до того лета и мои мысли и чувства после него были уже мало кому нужны, понятны и интересны.

Сейчас у меня тоже много времени на всякие бестелесные размышления. Плотной белесой дымкой они ограждают меня от окружающей действительности, и мне в них уютно, спокойно и хорошо.

И все больше и больше я прихожу к выводу, что наша жизнь – это мираж, в котором мы сами редко принимаем активное участие. Обычно все зависит от каких-то проходящих мимо нас людей, от их взглядов, мыслей, желаний и поступков.

К тому же нам даются слишком слабые тела для тяжелой жизни на этой прекрасной земле. Мы разбиваем всласть свои сердца ради каких-то неоправданных надежд, о которых завтра уже и не вспомним.

Мы сами придумываем себе тот нереальный мир, в котором хотели прожить, и ждем счастья, мало представляя, что это такое. Но теперь-то я точно знаю, что счастье – это и есть то, чего ждут всю жизнь. И чем больше нам кажется, что мы вот-вот его настигнем, тем оно становится дальше и нереальнее для нас.

То же самое и с горами любви. Все знают, что они где-то существуют, но еще ни один человек их не видел. Моя сестра всегда говорила, что я вру про эти горы, и неизвестно откуда такое вранье пришло мне на ум. Но я точно это знаю, всю жизнь со мной была эта мысль. Она проста, как мир. Вот она:

«И когда поднимутся в тебе горы невостребованной любви, кто придет на помощь – сладить с этим?»

Наверное, это мне внушили ангелы. Я этого не помню, но наверняка все было именно так. И было это тогда, когда мир только начинал открываться мне, и я начинала его познавать. И когда моя мама была только моей мамой и больше никем, и моя маленькая комната вмещала в себя целый мир. И моя детская кровать, которую мы долго не выбрасывали только потому, что я никак не могла этого представить, была той вселенной, которая вмещала в себя огромную человеческую жизнь, и эта жизнь только начиналась.

Все, что было со мной потом, тут же растворялось в тумане времени и лишалось всяческого смысла. И несколько строк, наскоро записанных в дневник, казались тогда чем-то мимолетным и неважным. А потом вдруг оказывалось, что именно эти строки и были самым существенным в тот год, который, кстати, тоже давно канул в Лету.

И однажды детство кончилось, и я поняла, что мне уже не семнадцать лет, а намного больше. А потом настал в моей биографии и такой момент, когда я смогла запросто выговаривать вслух, что мне давно за сорок, и быть гордой и счастливой оттого, что мне еще не восемьдесят.

А недавно я подумала, что когда мне действительно исполнится восемьдесят лет, то и в этом возрасте я останусь самой собой. И мир вокруг меня никак не поменяется, и мое отношение к этому миру останется таким же, каким было совсем недавно, в детстве.

А разговоры о том, что, когда человек стареет, его мысли начинают останавливаться и мир вокруг него становится другим, так это, мои дорогие, пустая болтовня. Я знаю, что и в восемьдесят лет черное для меня останется черным, а белое – белым.

И небо за моим окном будет голубое, как и за вашими окнами, а трава у моего дома будет такая же зеленая, как и в ваших палисадниках. И сердце мое будет так же замирать, если я представлю себе образ человека, который всю жизнь хотел быть рядом со мной, да только никак не мог на это решиться.

Под конец жизни я мечтаю вытворить что-нибудь эдакое, чтобы запомниться миру. Ведь смог наш сосед спрыгнуть с парашютом в девяносто один год, а он был уже совсем плох, у него даже один глаз не открывался. Но зато его потом несколько раз показывали по телевизору, и он был очень горд этим, когда после своего подвига долго лежал в больнице, из которой, правда, так и не вышел.

А еще я собиралась составить список дел, которые нужно будет сделать в следующей жизни, а также записать, какие дела делать не следует. Знать бы только, где этот список нужно будет оставить, чтобы непременно найти его в следующей жизни, и быть там самой умной и своих ошибок больше не повторять.

Но одно я знаю точно. Я знаю, что в следующей жизни буду высокой и длинноногой блондинкой, и один человек, имя которого Мэл Рэндон, наверняка обратит на меня свое внимание.

И тогда у него не будет никаких существенных причин для того, чтобы не быть со мной. Ни в виде его больной жены, которая, кажется, будет жить вечно и переживет всех нас вместе взятых. Ни в виде его любимой работы, которой он с таким остервенением и безысходностью отдает всего себя и которая его просто поедом ест без всякого зазрения совести.

Моя толстая сестра Роза любит рассказывать мне, что я совсем не так прожила свою жизнь. Что я все делала не то и не так, а надо было делать то и так и быть от этого счастливой, толстой и довольной, как она.

Обычно я выслушиваю ее тирады молча и даже не пытаюсь в очередной раз объяснить ей, что человек в любых обстоятельствах ощущает себя достойным человеком. И я бы ни за что не променяла свою одинокую жизнь на ту шумную компанию, которую наплодила себе моя сестра и которой теперь решительно не было до моей сестры никакого дела.

И как-то раз произошел между мной и моей сестрой один разговор, которому мы обе не придали никакого значения, но который всплыл немного позже, пару месяцев спустя, и был отправной точкой в суде, когда слушалось самое громкое дело в нашем городе в то лето. Бог мой, с тех пор уже столько времени прошло, а мне кажется, это было вчера.

Я вообще прекрасно все помню, я даже помню, как родители возили нас с сестрой на большую красочную ярмарку в соседний город, и нам было тогда очень мало лет. Ездили мы туда на нашей старой зеленой машине, и на нас с сестрой были яркие оранжевые платья.

Хотя, когда я рассказываю об этом сестре, которая в упор ничего не помнит, ведь у нее память совсем никуда не годится, она говорит, что все это неправда. И что этого не было, и я совсем спятила, и наша мать никогда так безвкусно нас не одевала, хоть нам и было очень мало лет.

Так вот, плохая память плохой памятью, а о том разговоре моя сестра быстро вспомнила, как только судья торжественно попросил ее говорить правду и только правду, и ничего кроме правды. Да я ее и не виню, мою сестру, кто ж знал тогда, чем все это впоследствии обернется.

Зимой серое небо за моим окном сливается с горизонтом, и если отойти от окна на несколько шагов, то не видно, идет на улице снег или уже не идет. А летом небо ярко голубое, и ослепительные белые облака изящны и свободны, как никто на земле. Они грациозно плывут по своим делам, и им глубоко наплевать на наши земные страсти, заботы и законы. И так все продолжается: зима – лето, зима – лето, все очень быстро. И продолжается моя жизнь.

Но, несмотря ни на что, меня утешает то обстоятельство, что моя любимая племянница Нэнси сейчас счастлива и спокойна, и она не повторяет моих ошибок. Хотя в чем все-таки заключается самое настоящее счастье и правда жизни, никто толком ничего не знает.

Как не знает этого и моя сестра, хоть она и считала себя всегда самой умной, и по этому поводу она частенько приходила ко мне почитать лекции о смысле жизни. А я ей не перечила, я думала, пусть говорит, ведь у нее дома ее давным-давно никто не слушал.

* * *

День, когда произошел тот разговор, был самым обыкновенным. День как день, просто подошла его очередь, и он настал. Правда, с утра мне принесли цветы, белые лилии. Мэл Рэндон всегда присылал мне цветы, когда появлялся в городе после долгого отсутствия. Но в этом давно не было ничего необычного, ведь со временем чувства притупляются, какими бы сильными они ни были.

Так же и у Мэла Рэндона, я думаю, тоже давно должны были угаснуть его невероятные эмоции по поводу меня. И сейчас у него должна была остаться лишь одна идея-фикс, что вот, мол, он такой весь из себя распрекрасный, яркий и неповторимый блондин, а любит ничем не примечательную смуглую и темноволосую женщину. То есть меня.

– О, Мэл опять прислал тебе белые лилии, – сказала сестра, шумно вторгаясь в то утро в мою тихую жизнь и царственно усаживаясь в огромное кресло, одно их двух, доставшихся нам с ней в наследство от родителей.

У нее дома стояло такое же, и на нем было написано: «Розе от родителей». Это было очень трогательно, наши родители были мастера на подобные штуки. На моем кресле когда-то было написано «Анне от родителей», но мою надпись сестра давным-давно просидела.

– Он всегда присылает мне белые лилии, – сказала я.

– А тебе не кажется, что ты давно превратилась для него в идею-фикс? – сказала Роза и попала в точку.

Но я не стала ей потакать.

– Нет, не кажется, – ответила я.

Роза была толстой, расплывшейся и уставшей от жизни женщиной. Но она была моей единственной сестрой, и другой сестры у меня никогда не было. И потому я всегда мирилась со всеми ее взглядами и предположениями и в большинстве ситуаций старалась ей не перечить.

– Ты думаешь, он к тебе действительно до сих пор что-то испытывает? – продолжала выпытывать Роза, бережно поправляя примятые рукава платья.

– Это пусть тебя не волнует, – сказала я.

За сестрой было интересно наблюдать, она уютно вписывалась в мое огромное кресло.

– Как с тобой скучно, – сказала она и надулась.

– А ты пришла сюда повеселиться?

– А ты считаешь, в твоей биографии можно найти что-то веселое?

Я возвела глаза к потолку. Это означало, что данную тему я не хочу больше развивать, и Роза по этому поводу даже немного помолчала.

Я сварила ей кофе и налила его в маленькую чашку. Я протянула чашку с горячим кофе сестре, она отпила маленький глоток и блаженно улыбнулась.

– А тебе не кажется, – сказала она, уютно устроившись в моем кресле и потягивая кофе, – тебе не кажется, что, если бы он не был женат, у него нашлась бы тысяча других причин, чтобы не быть с тобой?

– Все может быть, я не ясновидящая, – сдержанно ответила я, намекая, что данный разговор нам тоже не имеет смысла продолжать.

Но на Розу было весьма трудно воздействовать подобными уловками.

– Совершенно не обязательно быть ясновидящей, чтобы понять это, – сказала она.

Я промолчала. Тогда сестра решила продолжить такую увлекательную тему без моего участия.

– И тебе вовсе не обязательно столько лет ждать, пока она умрет, – сказала она.

– Кто умрет? – не поняла я.

– Как кто? Его жена, разумеется.

– Что ты, бог с тобой, я вовсе не жду, пока она умрет, – напряглась я.

– И ты могла бы ее запросто уже давно, ну хотя бы, на худой конец, отравить, – невозмутимо закончила мысль сестра.

Я в ужасе посмотрела на нее.

– Ну и как ты себя теперь чувствуешь после подобного заявления? – спросила я.

– Нормально чувствую, – ничуть не смутилась Роза и отпила еще глоток кофе, – больше всего в данной ситуации меня волнует, как чувствуешь себя ты. Ведь он столько лет не может с тобой быть только потому, что у него такая больная жена, и он никак не может ее по этому поводу бросить, а то ее, видите ли, это очень расстроит. Но все эти годы я наблюдаю за этой дамочкой и вижу, что ничего с ней не случается, жива-живехонька!

Я не стала делать резких движений и отвечать что-либо сестре на подобные инсинуации. Я молча встала, открыла входную дверь и вышла из дома.

Прямо перед домом у меня был разбит маленький сад. Этим садом я занималась много лет, об этом моем увлечении знал весь наш маленький город.

И почти все наши жители из своих путешествий привозили мне разнообразные семена и луковицы невообразимых цветов и растений. Большинства из них мы и названий-то никогда не знали, многие из этих растений были однолетними, и больше мы их никогда не встречали, об их великолепном цветении город еще долго вспоминал.

Вот и сейчас, когда я вышла из дома, на моем заборе висела одна из соседок и любовалась садом.

– Скажи, Анна! – крикнула она мне. – А что, твой розовый куст, кажется, больше не будет цвести?

– Да, по-моему, больше не будет.

Я посмотрела на огромное розовое дерево, которое в прошлом году цвело удивительными розовыми цветами. А в этом году время цветения давно прошло, а на нем так и не появилось ни одного бутона.

– Как ты думаешь, Анна, он будет еще жить? – спросила соседка про розовый куст.

– Думаю, больше не будет.

– Он, кажется, вот-вот засохнет, – высказала предположение соседка.

– Да, кажется, вот-вот, – сказала я, оглядывая удивительное розовое дерево. Почему они называют его кустом?

Дерево было большое, нежное и прекрасное. Но помимо сухих листьев на нем сейчас были заметны высыхающие ветки.

Из дома на улицу вышла моя сестра Роза. Они с соседкой приветственно покивали друг другу головами.

– Единственное приятное место в нашем городе, – сказала соседка, указывая носом на мой сад, – только здесь я отдыхаю душой.

– Так разведи себе такой же, – предложила сестра.

– Что ты, – возмутилась соседка, – откуда у меня столько свободного времени?

Соседка еще несколько секунд поотдыхала душой, а потом со всех ног бросилась по своим неотложным бесконечным делам.

– Нужно прислать к тебе Нэнси, – сказала сестра, – а то у нее, я думаю, слишком много вопросов к тебе в последнее время накопилось.

– Каких вопросов?

– Сами разберетесь, у вас ведь с ней много общего.

Сестра еще некоторое время побыла со мной, а потом тоже ушла. И я опять осталась одна.

Солнце золотило листья деревьев и лепестки цветов в саду, а в доме меня ждали белые лилии. И это были самые прекрасные в мире цветы, присланные самым непоследовательным и очень дорогим мне человеком.

* * *

Сегодня у города был праздник. Не каждый день сюда приезжает известный и популярный актер, добившийся катастрофической славы и умопомрачительного признания.

Тем более, этот актер родом из нашего города, здесь его частенько видят на улице, знают в лицо, любят и почитают. И каждый булочник, продавцы мороженого и газет, таксисты и чистильщики обуви стремятся пожать ему руку и выразить уважение и почтение.

Мэл Рэндон – имя этого человека. Рэндон Мэл. Удивительное сочетание звуков и букв, о котором мне стоит только подумать или услышать, как я начинаю ощущать плоть, суть, дух и присутствие этого человека.

Девицы начинали рвать на себе одежду, как только он приезжал в город после съемок очередного фильма, а подростки всеми правдами и неправдами зависали на высоком заборе, окружающем его большой дом. Городские домохозяйки жадно ловили последние сплетни о нем, и только я одна во всем городе была спокойна, как никто и никогда.

Мне не нужно было закрывать глаза, куда-то бежать и что-то предпринимать. Ведь этот человек и так всегда был рядом со мной. Он никуда от меня не уезжал, не улетал и не уплывал.

С первой нашей встречи и с первого взгляда он навсегда остался рядом со мной, а я – с ним. И, чтобы уже никуда не уйти друг от друга, он поселился в моем сердце, а я – в его.

Но только это – наш с ним секрет от всего города, от всего мира, да и всей нашей галактики. Ведь у него больная жена, карьера и проблемы, и в этой жизни нам от них уже никуда не деться.

И потому-то мы с Мэлом Рэндоном, этим удивительным и дорогим мне человеком, в нашей будущей жизни сбежим от всех на необитаемый остров в огромном голубом океане. И пусть только попробует нас там хоть кто-нибудь найти.

Над нашими головами будет синее небо, под ногами будет рассыпаться золотой песок, а наши сердца будут распахнуты, чисты и нежны. И нам не нужно будет больше ни изворачиваться, ни врать, ни банально отворачиваться при встрече.

И тогда-то мы встретим их, горы любви. Все знают, что они где-то есть, и именно об этом рассказали мне в детстве ангелы на своем неповторимом и непонятном языке. И было это в то время, когда взрослый мир с его притворством, условностями и неразрешимыми проблемами был от меня еще так нереален и далек.

После ухода сестры я некоторое время стою на улице, а потом захожу обратно в дом. Я набираю чашку жареной кукурузы, сажусь в кресло и включаю телевизор.

У города сегодня праздник, приезд известного актера, и это событие будет весь день смаковаться местным телевизионным каналом. А через пару дней они забудут о существовании известного актера, ведь этот человек – житель нашего города, здесь его дом, семья, он никуда отсюда официально не переезжал и переезжать не собирается.

Но не может же город испытывать по этому поводу постоянную агонию счастья, это было бы противоестественно. И послезавтра все будут обсуждать новость про размножившегося в местном зоопарке редкостного зверька или какую-нибудь другую ерунду.

А Мэл Рэндон сможет опять принадлежать самому себе, спокойно выходить из дома, заниматься делами на своей чайной фабрике и встречаться со мной.

Сегодня по телевизору только о нем и говорят. Почти каждые полчаса показывают, как он спускается по трапу самолета и сразу попадает в теплые объятия друзей, родственников и журналистов. И ему тут же приходится отвечать на глупые вопросы последних.

– О, Мэл Рэндон, это вы? – восторженно спрашивают журналисты.

Мэл Рэндон улыбается.

– Да, кажется, это я.

– В последнем фильме вы удачно станцевали румбу, кто вас этому научил? – спрашивают журналисты.

– Не скажу, – честно отвечает Мэл.

Солнце слепит ему глаза, ветер обдувает лицо, но Мэлу Рэндону все нипочем. Он улыбается нам с экрана так, как будто он первый мужчина во вселенной, и не страшны ему ни бури, ни снега, ни мировой потоп.

– Чем вы красите волосы? – не унимаются журналисты.

– Вы постоянно меня об этом спрашиваете, – обижается Мэл Рэндон, – я ничем их не крашу, как вы могли такое подумать?

Мы с Мэлом не виделись ровно два с половиной месяца, и я вижу, что он изменился ровно на два с половиной месяца, и у его глаз появились новые, едва заметные морщинки.

Я слегка наклоняю голову, внимательно смотрю на экран, и мне кажется, что ресницы и волосы у него на солнце – золотые.

– О чем будет ваш новый фильм и куда вы поедете на его съемки? – спрашивает, прорвавшись вперед, хорошенькая журналистка.

– Я, кажется, еще приехать не успел, – подмигивает ей Мэл Рэндон, и дома он наверняка получит за этот необдуманный жест грандиозную выволочку от своей дражайшей половины.

– Планируете ли вы какие-нибудь мероприятия в нашем городе? – спрашивают уставшего Мэла Рэндона любознательные журналисты. – Что намерены делать с последним гонораром? Собираетесь ли поддерживать отношения с партнершей по последнему фильму, если да, то какие, и как к этому отнесется ваша жена, как вы думаете?

И Мэл Рэндон, умница и красавец Мэл Рэндон, терпеливо отвечает на их повторяющиеся от раза к разу односложные вопросы. Но родственники и друзья Мэла Рэндона не выдерживают этого затянувшегося мероприятия и, окружив Мэла плотным кольцом, вталкивают его в машину.

Журналисты долго бегут за ними по летному полю с протянутыми микрофонами, а потом кидаются к своим машинам и мчатся вдогонку за известным актером. Ведущий телепередачи, комментируя эти события, использует такие слова:

– Наши корреспонденты присоединились к кортежу машин Мэла Рэндона и последовали за ним.

Чуть позже нам показывают вереницу машин, подъезжающих к дому Мэла Рэндона.

У его ворот, оказывается, терпеливо расположилась еще одна команда неугомонных журналистов, а может, они просто были у начальства на понижении.

Они сфотографировали, как Мэл Рэндон выходит из машины, но его тут же окружает плотное кольцо друзей и родственников. И через несколько секунд толпа журналистов остается перед захлопнувшимися воротами дома Рэндонов.

И этот сюжет местный канал будет транслировать раз двадцать пять сегодня и почти столько же завтра. А через пару дней это всем окончательно надоест, и неповторимый Мэл Рэндон сможет спокойно выйти из дома.

А еще через пару дней на каком-нибудь из потрепанных временем автомобилей, не боясь быть узнанным, он сможет подъехать к моему дому и сделать три долгих гудка и два коротких. И тогда я вновь увижу его лицо, улыбку и почувствую его сильные, крепкие руки. Но только уже не во сне, а в жизни, наяву.

* * *

К вечеру ко мне приходит моя любимая племянница Нэнси. Я ее обнимаю и глажу по голове, а она утыкается лицом ко мне в грудь. Нэнси – восемнадцать лет, а это очень сложно.

– Тетя Анна, как хорошо, что ты у меня есть, – говорит она.

– А как хорошо, что ты у меня есть, дитя мое, – отвечаю я.

И мы друг другу улыбаемся, и нам очень здорово.

Потом некоторое время я наблюдаю, как Нэнси ходит по дому в прострации и отрешенно рассматривает все предметы, которые она вообще-то уже видела и даже не один раз. И я понимаю, что у нее есть вопросы, но когда их нужно будет задать, может решать только она сама.

Пока она ходит по дому, я завариваю чай с тонизирующими травами. Нэнси отпивает пару глотков и расслабляется.

– А может, я зря так переживаю, – говорит она, – может, все нормально?

– Ты о чем?

– Меня замуж выдают, – спокойно сообщает Нэнси.

Я чуть не давлюсь чаем.

– Быть не может, – говорю я.

– Правда-правда, – улыбается Нэнси.

По-видимому, ее чересчур расслабил мой чай, раз она начинает относиться к подобным вещам с таким спокойствием.

– Но мы не в Средневековье живем, твои родители не могут с тобой так поступить, они не могут сделать это без твоего согласия.

– А я, наверное, соглашусь.

– Но почему?

– Все к этому идет, я не могу их огорчать, они же мои родители.

Я ничего не говорю ей на это.

– Почему ты молчишь, – спрашивает меня Нэнси, – почему ничего не говоришь?

– Не могу же я сейчас за полминуты растолковать тебе прописные истины, которые каждый человек в своей жизни должен понять самостоятельно.

– Но никто все равно не знает, где правда в этой жизни. И никто не знает, права ли моя мама, выйдя замуж по расчету без любви, или права ты, всю жизнь любящая человека, которого по-прежнему нет рядом с тобой.

Я опять некоторое время молчу.

– Вот именно поэтому я и не набрасываюсь на тебя, чтобы делиться соображениями по поводу того, что ты собираешься сделать, – говорю я, – потому что никто не знает, где правда.

– Тогда давай пока оставим все, как есть. Тем более мне дали время подумать до конца лета.

– Ах, тебе еще дали время на размышление, – пытаюсь иронизировать я, – как это мило с их стороны, значит, все не так печально.

– Они уверены, что я не буду их огорчать.

– А почему твоя мать, когда была у меня сегодня утром, не рассказала об этих их чудесных родительских планах насчет тебя?

– Она боялась, что ты запустишь в нее этим креслом, – говорит Нэнси и указывает на огромное кресло, которое вообще-то могут сдвинуть с места четверо упитанных мужчин.

– Можешь передать ей, что я всегда успею это сделать, – говорю я, и мне совсем не до смеха.

Нэнси же, наоборот, долго хохочет.

– Почему ты не спрашиваешь, кто этот счастливчик? – говорит чуть позже Нэнси.

– Потому что мне решительно все равно, – отвечаю я, глядя в окно, – в любом случае они все тебя недостойны.

За окном едва заметно темнело, солнце осторожно собирало с земли последние лучи.

Я постаралась обратить внимание на ближайшие деревья.

– Это Билл, – говорит Нэнси.

От неожиданности я не сразу понимаю, что к чему.

– Какой Билл? – спрашиваю я.

– Страшила Билл.

А мои деревья неплохо смотрятся в надвигающихся летних сумерках.

– Какой Страшила Билл? – спрашивает кто-то вместо меня.

– Билл Корриган, – отвечает Нэнси и тоже начинает смотреть в окно.

– Билл Корриган? – Я прихожу в ужас. – Ты собираешься выйти замуж за одного из Корриганов?

– По крайней мере, мы – одного круга.

– О чем ты?

Нэнси вздыхает.

– Еще никому из Корриганов не удалось толком даже школу закончить, – говорю я.

– Что такое два плюс два они прекрасно знают, – заступается за бездарных Корриганов моя любимая племянница, – и бизнес у них неплохо процветает.

– Ты собираешься им помогать?

– Нет, я собираюсь сидеть дома с детьми.

– С их детьми? – уточняю я.

– Нет, со своими.

– И как долго?

– Пока им не надоем.

– Кому? Корриганам?

– Нет, своим детям.

– А как же Корриганы?

– Корриганы будут сами по себе, а я – сама по себе.

– Но ты же собираешься стать их частью.

– Значит, наверное, я их, в конце концов, полюблю.

– Что, всех сразу?

– Ну, может быть, некоторых из них, – размышляет моя любимая племянница.

– Нэнси, разве ты об этом мечтала?

Нэнси замолкает и опять отворачивается к окну.

– Ты же хотела учиться, – говорю я, – еще не конец света, тебе только восемнадцать лет. Зачем выходить замуж за неизвестно кого? А как же Толстой, Достоевский, Сэлинджер, Фицджеральд, Пруст? А как же все, чему я тебя когда-либо учила?

– Не беспокойся, тетя Анна, все это всегда будет жить в моем сердце.

– А как же любовь? – спрашиваю я тогда.

Нэнси замолкает.

– О чем ты, тетя Анна, – тихо говорит Нэнси, – любовь даже не знает о том, что я существую.

И я наблюдаю, как Нэнси опускает глаза.

– Любовь прекрасно знает о твоем существовании, – говорю я, – только один человек об этом пока не догадывается.

– Я это и имею в виду.

– Но еще не поздно что-нибудь придумать или немного подождать. Совсем не обязательно по этому поводу выходить замуж за каких-то там страшил.

Нэнси сокрушенно пожимает плечами.

– Что мы можем придумать? Я жду этого человека всю жизнь. Сколько себя помню, где бы я его ни встречала, я забывала обо всем на свете, застывала на месте и начинала смотреть на него, раскрыв рот. А он ни разу на меня так и не взглянул.

– Значит, нужно придумать что-нибудь другое, а не застывать при виде него, раскрыв рот.

Нэнси улыбнулась.

– Ты предлагаешь мне как-то действовать? – говорит она.

– Пока не знаю, надо подумать.

– Он всегда в обществе каких-то девиц.

И не таких, как я, а нахальных, красивых и роскошных.

– Если он всегда в обществе каких-то девиц, это говорит только о том, что он еще не встретил ту, одну-единственную, на поиски которой у иных людей уходит вся жизнь.

– Да, но этой одной-единственной вряд ли когда-нибудь буду я, – вздыхает Нэнси, – любовь так немилосердна.

– Любовь очень милосердна. Но только то, как она милосердна, ты поймешь не сейчас.

– А когда? – поднимает на меня Нэнси свои печальные глаза.

– Гораздо позже.

– Когда будет уже слишком поздно?

Я улыбаюсь.

– И тогда, – говорю я, – ты поймешь, что слишком поздно не бывает никогда.

Под конец разговора я вижу, что Нэнси действительно гораздо легче.

– Я пока тебе ничего не скажу, – говорит она, прощаясь со мной у порога, – но, кажется, я уже что-то придумала.

– И что же?

– Пока не скажу.

А затем она целует меня и уходит. После ее ухода я еще несколько раз вижу по телевизору, как умница и красавец Мэл Рэндон спускается по трапу самолета и терпеливо отвечает на глупые вопросы хорошеньких журналисток.

Но уже слишком поздно, и я ложусь спать. Я укрываюсь разноцветным одеялом и думаю о том, что завтра нужно встать пораньше и, пока весь город будет спать, полить мой экзотический сад. А то дождя в этом месяце, по всей видимости, не предвидится.

А когда я уже почти сплю, мне начинает сниться огромный самолет и трап, по которому спускается удивительный человек Мэл Рэндон. В руках у него огромные белые лилии, он улыбается и подмигивает кому-то, кто стоит внизу и ждет его у трапа.

И я вижу, что это я стою внизу и жду его у трапа, и я тоже улыбаюсь ему и прикрываю рукой глаза от утреннего солнца.

* * *

Так потихоньку и закончился этот день, и город, не спеша, отходил ко сну. И только в одном из домов праздник еще продолжался.

И этот дом был домом Рэндонов.

Бесчисленные друзья и родственники Рэндонов были от всей души рады очередному поводу для праздника. А потому, казалось, и не собирались до утра покидать только сегодня прибывшего и уставшего после двух перелетов известного и популярного актера.

В самый разгар веселья папа Мэла Рэндона Тим Рэндон самый старший даже позволил себе встать на стул и произнести длинный монолог о красоте жизни, о знаменитом сыне и о себе любимом.

– «Как ты можешь встречаться с парнем по имени Тим?» – спрашивали мою тогда еще будущую жену ее подруги, – откровенничал папа Тим. – Но мы с моей милашкой Ирмой прекрасно знали, – и тут он подмигнул своей милашке Ирме, а она подмигнула ему, – мы знали, что из нашего брака должно выйти что-то путное. И вот, посмотрите, – папа Тим Рэндон самый старший вдохновенно обвел одной рукой вокруг себя, а другой рукой погладил свой добротный живот, – посмотрите, – повторил он, – у меня все хорошо. У нас, то есть, все хорошо, – вспомнил он об остальных членах семейства, – у нас есть прекрасный дом, у нас есть прекрасная фабрика, у нас прекрасный сын и у нас прекрасный внук. А так же у нас прекрасные друзья и родственники, – вспомнил он о друзьях и родственниках. – А еще наш брак с моей милашкой Ирмой продолжается умопомрачительно долго и счастливо, и наша жизнь идет по плану, и больших неприятностей мы пока не испытывали, и крупные камни под колеса нашей жизни судьба нам еще не закидывала.

Папа Тим Рэндон самый старший, чтоб не сглазить все вышесказанное, постучал себя кулаком по голове, и все ему закивали и зааплодировали. А колоритная мама Ирма, пока никто не видит, поглощала, не могла остановиться, белоснежно-сказочный воздушный торт.

Закончив праздничную речь, папа Тим Рэндон молодецки спрыгнул со стула, и все ему опять зааплодировали. А его внук Стив Рэндон, окруженный в углу комнаты неизвестными девицами, которых он успел натащить сюда даже в двенадцать часов ночи на сугубо семейный праздник, восторженно сказал:

– Ну ты даешь, дед, в твои годы вредно так прыгать со стульев.

– Твой дед – еще молодец, – заявил внуку Тим Рэндон самый старший и направился к милашке Ирме, чтобы помогать ей поедать вкусный торт.

Страницы книги >> 1 2 3 4 5 6 7 | Следующая

Правообладателям!

Представленный фрагмент произведения размещен по согласованию с распространителем легального контента ООО "ЛитРес" (не более 20% исходного текста). Если вы считаете, что размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.

Читателям!

Оплатили, но не знаете что делать дальше?


  • 0 Оценок: 0
Популярные книги за неделю

Рекомендации