Текст книги "Царские забавы"
![](/books_files/covers/thumbs_240/carskie-zabavy-23542.jpg)
Автор книги: Елена Логунова
Жанр: Историческая литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 11 (всего у книги 42 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]
Глава 6
Во время пожара Циклоп Гордей потерял Калису. Бродяги, набившись в Сторожевую башню, проклинали басурмана Девлета и молили только об одном:
– Господи, сделай невозможное, пусть домина выстоит!
Башня, окутанная со всех сторон дымом, и вправду поначалу держалась. С высоты своего величия она наблюдала за разметавшейся стихией, а потом, стиснутая со всех сторон огнем, вспыхнула и сама. Нищие и бродяги повыскакивали из дверей и окон, тесня друг друга, бежали прочь от полыхающей башни.
В эту суматоху Гордей Циклоп и потерял Калису, вместе с ее утратой от него ушла и былая власть.
Люди, запертые каменными стенами, метались по городу, разыскивая укрытия, но все усилия оставались тщетными. Жар был такой силы, что на голове горели волосы, а одежда истлевала в пепел. И когда уже казалось, что не было силы выдержать зной, огонь стал понемногу ослабевать.
Москва выгорела дотла.
Циклоп Гордей теперь ничем не отличался от прочих обездоленных – он ходил по Москве и всматривался в лица усопших в надежде отыскать Калису. Но девицы не было нигде. Следом плелся Гришка (у него до кости обгорела нога), и он то и дело просил Гордея Яковлевича не спешить.
Циклоп не желал внимать его мольбам и продолжал идти к завалам из человеческих тел, в надежде отыскать Калису там.
С Александровской слободы все прибывали государевы люди с подводами и санями, они нагружали их покойниками до самого верха и свозили к реке.
– Да что же вы, супостаты, делаете?! – разозлился Гордей, увидев, как стрельцы избавляются от покойников, сбрасывая их прямо в серую мутную пучину.
– А ты кто такой, чтобы нас поучать? – отозвался за всех служивый лет сорока и, признав в одноглазом монахе самого Гордея Циклопа, уважительно поинтересовался: – Никак ли Гордей Яковлевич?
– Он самый.
– Велено нам так поступать самим государем Иваном Васильевичем. Вон какая жара стоит!.. Если убиенные полежат так день-другой, так совсем спасу не станет. Зараза всякая пойдет. Думаешь, мы не понимаем, что не по-христиански будет? Да что сделаешь!
В иное время стрельцы глазели бы на татя с тем откровенным любопытством, с каким взирали на самого государя, а сейчас, едва взглянув в его чумазую образину, вернулись к прерванной работе.
– За ноги бери отрока, – распоряжался стрелец двумя детинами, – да поаккуратнее хватай, хоть и покойник, а бережного обращения требует. Не тварь ведь какую в воду сбрасываем!
Калису Гордей отыскал в самом узком месте Москвы-реки, где огромной излучиной она охватывала стрелецкую слободу и, сжавшись до нескольких аршин в ширину, бежала быстро по каменному дну. Малец лет пятнадцати проталкивал палкой застрявшие между кореньями человеческие тела. Работа шла плохо, и он люто матерился, попеременно поминая дьявола и бога. Своим просторным рубищем, через которое проглядывал тощий живот, и сатанинской работой отрок напоминал черта, стоящего у развилки двух миров, поставленного сюда бесом для того, чтобы указывать грешникам дорогу в ад.
Следующей была Калиса.
– Постой! – заорал Циклоп Гордей, разглядев на женщине знакомое платье.
– Родственница… али как? – разглядывал одноглазое лицо незнакомца отрок. И, не услышав ответа, продолжил: – Разные люди сюда приходят, бывает, близких узнают. Вон там их хоронят… на бугре, – махнул в сторону небольшой сопушки малец, где и вправду уже торчало полсотни свежеструганых крестов.
Вода еще не успела тронуть красивого лица Калисы, пожалело ее и полымя. Лик был белым и чистым, как плавленый воск.
Вытащили девицу разбойники на берег, поправили бережно на ней сорочку, через которую застенчиво проглядывала прекрасная грудь; помолились малость и закопали здесь же на берегу в глубокой яме.
– Гордей Яковлевич, ты, видно, того не знаешь, а я ведь Калису любил. Яшку Хромого едва из-за нее не порешил и к тебе переметнулся, когда проведал, что ты ее своей лаской обогрел. Рядом с Калисой быть хотелось…
– Знал я об этом… Разве могли мы знать, что нам двоим около ее могилы стоять придется?
– Хоть и грешная была девка, а красивая! Такая баба и на царицыных смотринах могла быть, только государь туда черных людей не берет.
– Тяжело нам будет без нее, Григорий. Столько души у меня покойница отобрала, что как будто и своей уже не осталось.
– Другой такой не сыскать, – соглашался Гриша. – Я как впервые ее увидел, так подумал о том, что сам ангел на землю слетел. Более привлекательной девицы, чем Калиса, не встретить.
Гордей не смотрел на Григория, и без того было тяжко. Детина стоял у могилы огромным, беспомощным. Эдакая глыбина, выброшенная судьбой на кладбищенскую дорогу.
Малец, позабыв про отдых, по-прежнему проталкивал мертвецов в воду. Они цеплялись за корневища, удерживались камнями, но, все же повинуясь стихии, послушно следовали за течением.
От могилы отошли не сговариваясь: совсем невыносимой казалась свежесть земли и белизна только что выструганного креста.
От Кремлевского бугра по-прежнему шел густой и едкий дым, который желтым удушливым смрадом застилал низину и, подобно тяжелым клочковатым облакам, неуверенно отползал, сносимый ветром. Крепко дым держался только в оврагах и расщелинах, заполняя собой каждую трещинку, всякую выемку; камни, которых в оврагах было огромное число, выглядывали из тумана диковинными утесами.
Некуда идти. Совсем.
Вместо городской башни чернел сгоревший остов, погорели и все богадельни, где обыкновенно находили себе приют юродивые и нищие.
Покудова все выстроится сызнова, не один месяц минует.
Гордея Циклопа узнавали. Кланялись. Не прятался тать более: шел своей дорогой, только иной раз приподнимал руку навстречу, не то для того, чтобы отдать благословение, не то затем, чтобы поприветствовать того, кто по-прежнему видел в нем великого разбойника.
И ранее Москва горела, но чтобы дотла, как сейчас, – этого не было.
Былое воинство Гордея Циклопа, лишенное крова, разбрелось кто куда, заполняя собой все дороги. Тем не менее царство, выстроенное Гордеем Яковлевичем, не разрушилось. Более всего оно напоминало здание, которое только сильно накренилось, и не хватало единственного усилия, чтобы опрокинуть его совсем. Укрепить бы фундамент, заменить рассыпавшийся кирпич, надстроить рухнувшие этажи – и живи в нем по-прежнему.
Но Циклоп Гордей решил поступить по-иному.
– Был я грешником, а теперь святости хочу набраться. Покаяться мне нужно, а лучшего исповедника, чем государь Иван Васильевич, и не сыскать.
– Что же ты такое удумал, Гордей Яковлевич! – перепугался Гришка. – В темнице закроет.
– Закроет, – спокойно согласился Гордей, – только не могу я так более, душа ноет. И в темнице люди живут, авось и в колодниках не пропаду.
– Позволь и мне с тобой, Гордей Яковлевич, – пробасил верный слуга.
– Не стоит тебе идти со мной, Григорий, я себе дорогу выбрал. Теперь твоя очередь путь-дорожку искать. Вот что я тебе скажу, будь вместо меня бродягам и нищим отцом-батюшкой. Пропадут без нас юродивые, только мы им защита.
– Хорошо, господин, – согласился Григорий, понимая, что не в силах отказаться от этого наследства.
– Если помощь мне когда понадобится, Григорий, не откажешь?
– Помилуй, господи, да разве я посмел бы, Гордей Яковлевич!
– Ну тогда прощай!.. Думаю, еще свидимся, – обнял своего преемника Гордей. Будто это не крепкие ладони татя, а тяжесть того хлопотного хозяйства, которое Григорию досталось на прощание. – И вот еще что… Иди в Ростов Великий, пережди смуту, а там вернешься. Вот на тебе монету. Покажешь ее купцу Матвею Невзорову, должник он мой, все, что угодно, для тебя сделает. Как ты думаешь, Гриша, близок ли путь от грешника до святого? – обернулся на прощание Гордей Циклоп.
– Все дороги идут через храм, Гордей Яковлевич, – снял шапку тать.
Глава 7
До Александровской слободы Гордей решил добираться пешим. Привычное это дело – шагать по дорогам. Раньше, бывало, версты ногами одолевал так споро, что только держись, такого ходока, как он, по всем уездам не сыскать. Однако сейчас Гордей Яковлевич чувствовал, что он совсем не тот, каким бывал в молодости. Сила в нем оставалась как и прежде, и в кулачных поединках он по-прежнему искусный боец, вот только ноги стали тяжелыми, словно земля крепко держала за грехи, и оттого каждый шаг давался почти с трудом.
Того и гляди опрокинет землица да укроет ласково.
Бродяги узнавали Гордея и склоняли перед ним голову до самой земли. А когда он проходил мимо, им оставалось только недоумевать, какая это лихая воля погнала царя воров в дальнюю дорогу.
Общения Гордей не искал, даже здесь, в массе народу, ступавшего по дорогам и малым тропам, он был одинешенек. Величественный, недосягаемый. Таким, как он, может быть только гора, стоящая посреди ровного поля с отвесными склонами. Полезешь на такую и обязательно расшибешься.
Бродяги тоже ни о чем не спрашивали – отломят краюху и подадут ломоть Гордею Яковлевичу с поклоном.
– Благодарствую, – смиренно ответит тать, а нищие поспешно отходят в сторону, все еще не веря в перерождение знаменитого татя.
Монастырь напоминал крепость – на башнях стояли наряды, а караульщики, закинув пищали на плечи, неторопливо шествовали вдоль крепостных стен. У моста через ров Гордея Циклопа остановили. Горластый отрок в черном платье прикрикнул на остановившегося монаха:
– Ну, чего встал?! Ступай своей дорогой, если не хочешь взашей получить, здесь государь-батюшка обосновался.
Гордей Циклоп поднял голову, показывая отроку лицо. Разбойник знал свою силу – не всякий человек способен выдержать обезображенное лико. А в такое, как у него, вообще грех смотреть – вместо глаза огромная рытвина. Лицо у бродячего монаха серое, словно земля, а к пустой впадине прилип маленький желтоватой лист. И сам монах был неопрятен и черен, как будто выбрался из земного чрева, а потому единственный глаз имел такую сатанинскую силу, которой невозможно было противиться.
Прикрыл молоденький отрок лицо, словно спасался от огненного жара, который исходил ото всей фигуры монаха, а потом спросил осторожно:
– Кто ты?
– Скажи государю, что Гордей Яковлевич у ворот стоит. Не откажет он мне, повидаться бы надобно.
– Неужно сам Циклоп Гордей?! – только на мгновение поднял глаза отрок, опасаясь опалиться.
– Он самый.
– Иду, Гордей Яковлевич. Ты уж прости, что сразу тебя не приветил. Не признал! Да и нельзя нам по-другому, враги везде. Измена кругом.
Не прошло и пяти минут, как появился запыхавшийся отрок.
– Пойдем, Гордей Яковлевич, дожидается тебя государь. И не оступись здесь!.. Мост у нас дюже шаткий, а дощечки неровные, того и гляди запнешься невзначай. Дай я тебя под руки поддержу.
– Не так я хил, чтобы меня под локоточки поддерживать, – воспротивился тать, – а своим одним глазом я столько вижу, сколько ты в свои оба не разглядишь.
Новость о появлении на государевом дворе знаменитого татя мгновенно облетела всю Александровскую слободу. Отроки провожали монаха любопытными взглядами – не бывало такого, чтобы разбойники наведывались к государю всея Руси. Бояре и дворовые люди, искушенные в приемах, для которых прибытие иноземных послов такое же обычное дело, как крестный ход в Пасху, смотрели на Гордея во все глаза. Было в злодее нечто такое, что притягивало всеобщее внимание. А Гордей Яковлевич, привыкший ко всеобщему почитанию, слегка ухмылялся чуть ли не в восторженные лица опришников.
– Циклоп Гордей к государю пришел!
– Гордей Яковлевич! – шептались опришники, глядя на разбойника.
Приход праведника не вызвал бы большего интереса, чем появление известного разбойника.
Даже царь был бессилен перед злой волей татя. Не однажды посылал отряды стрельцов, чтобы подмяли они разбойника да содрали с его нечестивой головы неправедный клобук и со стянутыми за спиной руками провели через всю Москву во дворцовую темницу.
Но всякий раз стрельцы возвращались ни с чем.
Бродяги упрямо хранили тайну о пребывании своего атамана. Гордей был так же неуловим, как вода, стиснутая в горсти, ускользал через засады, оставляя преследователям нацарапанную на стенах избы фигу.
Стрельцы давно уже уверовали в то, что куда проще добежать до края земли, чем справиться с невидимым ворогом. Каждый из нищих безболезненно отдавал свою жизнь за Гордея Циклопа, как если бы это была пустая котомка. Стрельцы были уверены в том, что ни один из бродяг не выдаст Гордея даже в том случае, если предстоит тянуть правду раскаленными клещами.
Помня свой прежний визит, когда с мордобоем приходилось пробираться через толпы нищих в палаты Гордея Яковлевича, стрельцы стали поступать благоразумно: протопчутся малость у Городской башни – возвращаются обратно на царский двор.
Если и появлялся Гордей Циклоп, то обязательно в сопровождении такого количества охраны, что она не уступала сопровождению самого царя, и для того, чтобы добраться до Гордея Яковлевича, нужно было переломать руки и ноги его ближайшему окружению.
И вот сейчас Гордей Яковлевич появился у Александровской слободы сам.
Тать был один.
Совсем не обязателен был целый отряд детин, чтобы заломать разбойнику руки, но именно своей доступностью Гордей многократно усилил былое могущество. Опришники расступились перед его огромной фигурой, и не нашлось бы в эту минуту человека во всем царстве, посмевшего оскорбить татя путами.
– Гордей Яковлевич, государь тебя в хоромах дожидается, проводить тебя велено.
Циклопа Гордея вели к царю не как пленника, а как посла иноземного государства, которое в силе способно было соперничать с великой Русью, – обнажили стрельцы сабли и последовали за татем тенями.
Иван Васильевич сидел на троне, положив могучие руки на широкие подлокотники. Царь показался Гордею таким же величавым, как античная статуя. Видно, древним грекам именно таким представлялся главный вершитель судеб Зевс: дрогнет гневно божественная бровь, и огненные молнии поразят ослушавшихся.
Гордей Яковлевич стоял перед самодержцем, как перед божьим судом, распрямился малость, ожидая встретить смертоносные молнии полной грудью, а потом отвесил поклон господину:
– В здравии будь, государь наш Иван Васильевич.
Государь всея Руси улыбнулся, а бесстрастное лицо покрылось легкой паутинкой морщин, как будто растрескался обветшалый камень.
– Так ты и есть убивец Гордей? – совсем не строго спрашивал царь.
– Он самый, батюшка-государь.
Вот сейчас шевельнет самодержец пальцем, а грозные опришники снимут с него рясу, сорвут клобук и воткнут ноздрями в стопы государя.
Иван Васильевич приподнялся, видно, для того, чтобы собственноручно придушить дерзкого разбойника, посмевшего тревожить государеву отчину. Гордей Яковлевич достойно решил встретить смерть.
Иван же Васильевич поднялся с места совсем не для того, чтобы самому погубить татя, а затем, чтобы поприветствовать его. Такой чести удостаивались немногие. Не всяким послам государь поднимался навстречу, предпочитая слушать заверения о дружбе и мире, не сходя с царственного места. А здесь ухватил татя за плечи и утопил в своих объятиях.
– Не ожидал… Как же ты крепок, Гордей Яковлевич!
Оторопел Гордей Циклоп от такой ласки, и единственный глаз беспомощно таращился на самодержца.
– Силушка во мне, государь-батюшка, всегда была.
– Мне бы таких молодцов сотни две, так я бы не только Сигизмунда одолел, гнал бы Девлет-Гирея нагайкой через всю степь! А тут едва вышел со своими опришниками в чистое поле, так татары мне едва шею не отвернули. А теперь слушаю тебя, Гордей Яковлевич, с чем пожаловал?
– Государь Иван Васильевич, я ведь к тебе за покаянием пришел. Сколько лиха твоей державе творил, а ты по своей милости царской прощал мне все, – не без лукавства говорил Гордей Циклоп. – А теперь вот он я! Суди меня своей царской волей.
С ласковых речей государь легко переходил в матерную брань, и Гордей знал об этом. Не однажды случалось такое, что, обнимая боярина, он повелевал преподнести ему бокал с ядовитым зельем.
– Вот оно что!.. Нечасто ко мне тати в грехах исповедаться приходят. А не боишься, Гордей, что прикажу перекинуть веревку через эту балку, – ткнул в потолок государь, – да затянуть конец у тебя на шее?
– Не боюсь, батюшка, я свое пожил всласть. И хорошее, и плохое повидать пришлось. А если суждено мне сгинуть, так лучше сейчас.
– А ведь я тебя простил, Гордей Яковлевич.
– Вот как?! За что же такая милость?
– Прослышал я о том, что твои молодцы воротили с дороги опальных бояр Путятина и Плещеева.
– Было такое дело, государь, – смущенно отвечал Циклоп Гордей.
Это был подарок царю.
Иван Васильевич учинил сыск. Месяц искал опальных бояр, по многим городам и волостям были отправлены скороходы с грамотами, где извещалось о проказах вельмож – изменники Путятин и Плещеев пограбили государеву казну, хотели извести самодержца, а еще отписали римскому папе послание, в котором поносили весь царский род и заодно бесчестили православную веру. Последнего, как истинный христианин, Циклоп Гордей потерпеть не мог и через своих посыльных повелел разыскать опальных бояр. А позже, связанных, без шапок, их доставили в царский дворец.
То, чего не удалось Разбойному приказу, сумели исполнить тати Циклопа Гордея. Этот сыск напоминал соперничество царя с разбойником, в котором Гордей Яковлевич оказался победителем. Тать еще раз сумел доказать царю о существовании некой силы, перед которой спотыкаются даже государевы указы.
Видно, объятия государя не что иное, как желание подчинить себе тайную силу, природу которой Иван Васильевич не понимал. Не было у татя Гордея ни скипетра, ни державы; не принадлежал он к княжескому роду, а, однако, едва бросит разбойник клич по Руси, и бродяги собьются с ног, чтобы услужить Гордею Яковлевичу.
Чествование Гордея во дворце больше напоминало встречу равных государей, чем прибытие холопа к своего господину.
– Так вот, Гордей Яковлевич, все твои грехи я тебе простил. Вот видите, бояре, государь всея Руси у разбойника духовником состоялся. А еще шубу тебе дарю!.. Ну-ка, бояре, становитесь в ряд, чья шубейка тебе по плечу окажется, ту и носи с честью. Чтобы шубу отобрать, мне на большую дорогу выходить не нужно. Хе-хе-хе! Видно, этим я от тебя и отличаюсь. Тебе, Гордей, не впервой шубы с бояр стягивать?
– Не впервой, Иван Васильевич, – честно признался разбойник.
– Стало быть, робеть не будешь? Выбирай! Бояре возражать не будут, сам государь тебе разрешил.
– Выбрал я, государь, – отвечал Гордей, едва глянув на неровный строй бояр.
– Ишь ты, как скоро. Теперь поверил я, что тать передо мной.
– Глаз у меня добрую вещь не пропустит. Хороша шуба у Бельского Григория, – показал тать на Малюту.
– Хм… вот и с тебя тати шубу сняли, Григорий Лукьянович. Но ничего, не скупись, мы тебе новую справим, еще получше прежней будет! – охотно пообещал царь. – А ты носи, Гордей, подарок с честью. Смотри, как она тебе к лицу! Так держишься, как будто всю жизнь в соболиных мехах хаживал. Ну, чем не боярин! Эх, Гордей Яковлевич, если бы родовитым был, давно бы у государя служил. В чести ходил бы и с плечиков меховые накидки не снимал бы. Нужны мне верные слуги, такие, как ты, Гордеюшка. С малолетства я с изменой столкнулся, а сейчас самые ближние предают. Разве мог я подумать о том, что когда-нибудь Вяземского и Басманова смерти предать придется! А вот, видишь, довелось… А о тех, кого из гноища поднял, и говорить нечего! Эти-то больнее всего пинаются. Я тебе службу хочу предложить, Гордей Яковлевич, не откажешь?
– Как же это возможно царю отказать? – засомневался разбойник.
– Ты как будто монахом был?
– Приходилось, государь. Я и сейчас живу, будто по монастырскому уставу.
– Слыхал я, что ты и схиму принимал?
– Верно тебе поведали, Иван Васильевич, если бы я до конца свой крест вынес, возможно, сейчас бы игуменствовал, – печально раскаялся тать.
– А может, и сейчас не поздно? Что скажешь, Гордей Яковлевич, если я тебе монастырь дам?
– Мне? – не желал верить Гордей Циклоп.
– А кому же! Преданность свою ты государю доказал на деле…
– Хм.
– …изменников изловил, а более мне от слуг своих ничего не надобно.
– Государь, только как же на это митрополит посмотрит?
– А ты, Гордей Яковлевич, на митрополита не озирайся, с архиереями я переговорю, ты свое согласие дай.
– Чего не ожидал я от государя, так такой милости. Думал, что ты меня на плаху отправишь, а ты, государь, на игуменство сватаешь. Согласен я, Иван Васильевич. Будет мне теперь где грехи свои замаливать.
– А я к тебе приезжать буду. Гордей Яковлевич, грехов у меня тоже не счесть, таких, что до конца жизни не замолю. Вот вместе молиться станем, может, тогда наши покаяния доберутся до ушей господа.
– Благодарствую, государь Иван Васильевич.
– Только уговор у меня к тебе, Гордеюшка, имеется.
– Какой же, государь? – насторожился Циклоп Гордей.
– Слышал ты о том, что изменники вокруг меня теснятся, жизни меня лишить хотят?
– Как не слышать, государь? Слыхал!
– В терем мой вороги проникли, а все для того, чтобы государя побольнее ужалить и самим на царстве править.
– И об этом наслышан, государь. И видеть приходилось. Недели не проходит, чтобы кто-то на плахе не сгинул.
– Ну так вот, Гордеюшка, негоже государю иной раз принародно кровушку лить. Пугаются подданные, именами меня дурными называет. Только и от своего не могу я отступиться, не желаю изменников прощать.
– Понимаю, государь.
– А ежели понимаешь, вот тогда этим ты и займешься, – продолжал Иван Васильевич. – Мои стрельцы тебе опальных бояр в монастырь приводить станут, а как с ними поступать, ты сам знаешь, Гордей Яковлевич. Я же тебя никогда ни о чем спрашивать не стану. Понятно, о чем толкую? Ты чего призадумался, может быть, чести не рад?
– Все я понимаю, Иван Васильевич… Как же не понять.
Ясно стало Гордею Циклопу, что от царского монастыря до молитв путь не близок. И если ранее он был царем бродяг, то сейчас государь предложил примерить ему рубище заплечных дел мастера. Если что и будет отличать его от Никитки-палача, так это густая власяница да монашеское одеяние.
– Так что же ты скажешь на это?
– По мне ли такая честь, государь? Неужно во всем царстве достойнее меня не нашлось?
– Понимаю твою нерешительность, монах. Согласен, что трудное дело. Всякое серьезное дело размышления требует… Или, может быть, ты думаешь, что не про тебя такая работа, Гордеюшка?
Государь даже малость отстранился от Гордея. Как бы хотел увидеть его издалека – а по силам ли ему царская милость! И только немногие знали о том, что Гордей Циклоп стоял на самом краю пропасти. Укажет сейчас самодержец перстом на строптивца, и заломают опришники ехидному плуту руки назад, и гнить нечестивому разбойнику до конца дней в зловонной сырой яме. Напряжение, застывшее на лицах вельмож, не укрылось от взгляда Гордея, и единственный глаз татя остановился на переносице самодержца, к которой черной мухой пристала какая-то соринка.
– Спасибо за честь, государь… Буду я игуменом.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?