Читать книгу "Древняя Русь и Скандинавия: Избранные труды"
Сохранение названия «варяг» в Новгороде поддерживалось не только постоянными торговыми и военными контактами, но и наличием в самом Новгороде и его округе (в том числе Ладоге) «варяжской» микротопонимии: Варяжская улица, Варяжская божница и др.[517]517
Молчанов А. А. О некоторых древнескандинавских и древнерусских топонимах «новгородского круга» // XI Сканд. конф. М., 1989. Ч. 1. С. 106–108.
[Закрыть]. Наконец, это словоупотребление было актуальным и в связи с религиозными контактами: именно скандинавы в это время становятся проповедниками католичества в Северо-Западной Руси, отчего оно получает наименование «варяжской веры».
Летописное понимание слова «варяг» как собирательного обозначения скандинавов согласуется с его употреблением в правовых текстах, в первую очередь в «Русской Правде». В древнейшей (краткой) редакции «Русской Правды» варяги[518]518
Распространенное мнение о том, что «Русская Правда» Ярослава «ставит своей задачей тщательную и заботливую защиту местного населения от вооруженных варяжских дружинников» (Черепнин Л. В. Русские феодальные архивы XIV–XV вв. М.; Л., 1948. Т. 1. С. 245) явно преувеличено. Прав Б. А. Рыбаков в том, что не было «ряда между новгородским обществом и корпорацией варягов» в 1016 г. (Рыбаков Б. А. Древняя Русь. Сказания, былины, летописи. М., 1963. С. 203), и «Русская Правда» не содержит никаких элементов договора.
[Закрыть], наравне с колбягами[519]519
Мы не рассматриваем специально название «колбяги» (др. – исл. kylfi ngar, греч. κούλπιγγοι от др. – исл. kylfr «дубинка» или kólfr/kúlfr «язык колокола, палка, стержень»), поскольку считаем, что известные случаи его употребления не дают контекста, позволяющего с уверенностью интерпретировать его значение. Среди существующих точек зрения (обзор, см.: Мельникова Е. А. Древнескандинавские географические сочинения. М., 1986. С. 209–210) наиболее вероятным представляется понимание колбягов как некой профессиональной группы (скандинавов?), воинов и/или купцов, находившихся на Руси.
[Закрыть], не только не имеют отношения к руси (русинам) и княжеской администрации[520]520
Она сохраняет социальную терминологию и скандинавского происхождения: тиун, ябетник.
[Закрыть], но и получают формализованный статус иностранца, чужака.
В краткой редакции «Русской Правды» варяги (вместе с колбягами) упомиинаются в двух статьях, одна из которых определяет их особое положение в суде – вместо показаний свидетелей они могут принести присягу (ст. 10), вторая рассматривает случаи сокрытия раба варягом или колбягом (ст. II)[521]521
ПРП-1.С. 78.
[Закрыть]. В пространной редакции (ст. 31) повторяется ст. 10 краткой редакции[522]522
Там же. С. 111.
[Закрыть], а также оговаривается право варягов ограничиться двумя свидетелями для установления их алиби в случае убийства (ст. 18)[523]523
Там же. С. 110.
[Закрыть]. За исключением ст. 11 краткой редакции все остальные случаи упоминания варягов сводятся к упрощению для них процессуальных норм: ограничение количества свидетелей (два вместо семи, которые нужны другим обвиняемым), принесение присяги вместо представления свидетелей. А. А. Зимин усматривал в этих нормах «высокий уровень международно-правовых воззрений в Древней Руси, охраняющих интересы чужеземцев, прибывающих на Русь», и интерпретировал название «варяг» как обозначение чужеземца, иностранца[524]524
Там же. С. 146.
[Закрыть].
Исходя из летописного словоупотребления, можно было бы уточнить, что этим чужеземцем является скандинав, как наиболее частый иноземец на Руси, представляющий иноземцев вообще. Сходная ситуация описана в договорной грамоте 1189–1199 гг. Новгорода с немецкими городами и Готским берегом: «Оже емати скот варягу на русине или русину на варязе, а ся его заприть, то 12 мужь послухы, идеть роте, възметь свое»[525]525
ГВНП. С. 56.
[Закрыть]. Однако «варягом» здесь именуется ганзейский купец[526]526
Ср.: Черепнин Л. В. Русские феодальные архивы. Т. 1. С. 245.
[Закрыть]. Вместе с тем ни один из этих случаев не содержит каких-либо определенных указаний на характер деятельности варягов на Руси. Лишь на основании ст. 11 краткой редакции «Русской Правды» о сокрытии челядина можно предположить, как это и сделал А. А. Зимин[527]527
ПРП-1.С. 90.
[Закрыть], что сманивание и укрывание рабов производилось с целью их перепродажи на рынках, и сделать из этого вывод о торговой деятельности варягов и колбягов[528]528
Не менее интересным представляется мнение Б.А. Романова о том, что челядь бежала к варягам и колбягам потому, что их двор (Поромонь двор?) пользовался правом экстерриториальности: в течение двух дней, по ст. 11, следовало ожидать выдачи беглого челядина и лишь затем можно было изымать его и штрафовать укрывателя (Романов Б.А. Люди и нравы Древней Руси. М., 1965. С. 41–42).
[Закрыть]. Однако и в этом случае нет оснований предполагать, что содержание слова «варяг» терминологично (т. е. = купец-скандинав), тем более, что военные и торговые функции еще и в XI в. сочетались.
Таким образом, в русских летописях и памятниках права слово «варяги» даже в тех случаях, когда оно не включено собственно в этнонимические ряды – списки народов, состав войска, – выступает как единственное собирательное обозначение скандинавских народов. При этом не делается различия между варягами за морем и скандинавами на Руси, т. е. слово «варяг» является исключительно этнонимом. Контексты ПВЛ и НПЛ не дают оснований предполагать какое-либо изменение или развитие в значении слова на протяжении Х-XII вв., что свидетельствует о его устойчивости и исконной однозначности его содержания. В то же время значительное количество производных, в том числе антропонимов, топонимов и микротопонимов[529]529
Рыдзевская Е. А. К варяжскому вопросу // Изв. Акад. наук СССР. Сер. общественные науки. 1934. № 7/8.
[Закрыть], указывает на длительность его существования и высокую степень адаптации в древнерусском языке и позднейших диалектах[530]530
В архангельском говоре варяжа – «заморский житель; заморье», диал. варяг «розничный торговец, коробейник» (Даль В. И. Толковый словарь русского языка. М., 1958. Т. 1. С. 166). Последнее повлияло на представления исследователей о преимущественно торговых функциях варягов, но оно не противоречит значению «чужой, чужеземец», отраженному в правовых памятниках. В позднейших летописных сводах наименование «варяги» могло заменяться словом «немцы» как обозначение иностранца вообще, ср. в сказании о призвании варягов: «И избраша от немець 3 браты…» (СIЛ – ПСРЛ. Т. 5, вып. 1. С. 11 ПСРЛ. Т. 6, вып. 1. Стб. 14).
[Закрыть].
* * *
Обратимся теперь к вопросу о происхождении слова «варяг». Его очевидным древнескандинавским соответствием является слово voeringi, многократно встречающееся в сагах, скальдических стихах, хрониках[531]531
Metzenthin Е. Die Lander– und Volkemamen im altislandischen Schrifttum. Pennsylvania, 1941. S. 121–122.
[Закрыть]. Однако за двумя исключениями (см. о них ниже) вэрингами названы отнюдь не те воины, купцы, просто искатели славы и богатства, которые бывали на Руси, как можно было бы ожидать исходя из значения слова «варяг» в древнерусских источниках, а люди, находящиеся на службе в Византии. Первым из них исландская традиция считает исландца Болли: «Мы не слышали рассказов, чтобы какой-нибудь норманн (т. е. скандинав. – Авт.) пошел на службу конунга Гарда (византийского императора. – Авт.) раньше, чем Болли, сын Болли» («Hǫfum vér ekki heyrt frásagnir, at neinn Norðmaðr hafi fyrr gengit á mála með Garðskonungi, en Во lli Bollason»)[532]532
Laxdcela saga/К. Kalund. Kdbenhavn, 1889–1891. S. 270. Кар. 73.
[Закрыть]. Возвращение Болли из Византии после многих лет пребывания там условно датируется временем около 1030 г.[533]533
Gudbrandur Vigfusson. Um timatal fslendinga sogum fornold. Reykjavik, 1856.
[Закрыть].
Но хронологически это далеко не первое упоминание о поездках скандинавов в Константинополь и их службе в византийском войске. Действительно, первые среди многих последующих содержатся в «Саге о Хравнкеле годи Фрейра»: в ней рассказывается, во-первых, о поездке в Константинополь Торкеля Светлая Прядь, сына Тьоста, который в течение семи лет «ходил под рукой конунга Гарда» («em handgenginn Garðskonunginum»)[534]534
Hrafnkels saga Freysgoda // Austfirdinga sggur. Kpbenhavn, 1902–1903. Кар. 9.
[Закрыть], и, во-вторых, о пребывании в Миклагарде мореплавателя (farmaðr) Эйвинда Бьярнарсона, который «снискал там большое расположение греческого конунга и был там некоторое время» («fekk þаr góðar virðingar af Grikkia konungi ok var þar um hríð»)[535]535
Ibid. Кар. 3.
[Закрыть]. Поездка Торкеля датируется 937–944 гг., Эйвинда – временем до 950 г.[536]536
Sigfiis Blondal. Vaeringjasaga. Saga norraena, russneskra ok enskra hersveita f (rjonusta Mikla-gardskeisara a midoldum. Reykjavik, 1954. Bis. 310.
[Закрыть]
До Болли в Константинополе побывали и другие исландцы: Финн боги Сильный, ставший дружинником (hirðsmaðr) императора Йона (Jón) – Иоанна I Цимисхия (969–976)[537]537
Finnboga saga ramma / Johannes Halldorson // fF. 1959. В. XIV. Bis. 14.
[Закрыть]; Грис Сэмингссон (около 970–980 гг.)[538]538
Sigfiis Blondal Vaeringjasaga. Bis. 310–312; Бибиков M. В. К варяжской просопографии Византии// Scando-Slavica. 1990. Т. 36. Р. 162.
[Закрыть], который «снискал большой почет»[539]539
Hallfredar saga / Einar Ol. Sveinsson // fF. 1939. В. VIII. Bis. 144. Кар. 3.
[Закрыть]; Колльскегг (вскоре после 989 г.)[540]540
Njals saga / Einar Ol. Sveinsson // fF. 1954. В. XII. Bis. 197. Кар. 81.
[Закрыть]; Гест Торхалльссон и Торстейн Стюрссон (около 1011 г.)[541]541
Heidarvfga saga / Sigurdur Nordal // fF. 1938. B. III. Bis. 243.
[Закрыть]; Барди (между 1022 и 1025 гг.)[542]542
Ibid. Bis. 325. Дабы согласовать хронологию поездок Геста, Барди и Кольскегга с сообщением «Саги о людях из Лаксдаля» о Болли как первом дружиннике в Константинополе, В. Г. Васильевский предложил передатировать их 1020-ми гг. (Васильевский В. Г. Труды. СПб., 1908. С. 181–191). Однако контекст этих известий и хронология соответствующих саг не дают для этого оснований. См.: Gudbrandur Vigfusson. Um timatal 1 fslendinga sogum l fornold; Sigfiis Blondal. Vaeringjasaga. Bis. 312, 315, 317; а также предисловия к изданиям соответствующих саг.
[Закрыть]. Вскоре после 1016 г. побывал в Константинополе датчанин Эйлив Торгильссон, брат ярла У льва[543]543
Sigfiis Blondal. Vaeringjasaga. Bis. 319–320.
[Закрыть]. Начиная с этого времени сообщения о службе скандинавов в Византии насчитываются десятками, только в рунических надписях (XI в.) их около тридцати[544]544
Мельникова E. A. CPH. C. 203. В двух рунических надписях из Эстеръётланда имеется имя собственное uirikR (Og. Ill, Landeryds kyrka) / uerekR (Og. 68, Ekeby), возможно, относящееся к одному и тому же человеку. Оно может быть интерпретировано как имя (прозвище?) VoeringR. Более вероятно, однако, что здесь представлено известное личное имя Verikr (ср.: Vemundr, Eirikr и др.).
[Закрыть].
Таким образом, сообщение автора «Саги о людях из Лаксдаля» ошибочно и, видимо, связано с общим «романическим» и чрезвычайно тенденциозным характером этой саги[545]545
Bjorn Sigfiisson. Laxdoela saga// KLNM. 1965. В. X. Sp. 368–370; HellerR. Literarisches Schaffen in der Laxdoela saga. Halle, 1960.
[Закрыть].
Деятельность скандинавов в Византии до поездки Кольскегга (т. е., условно говоря, до 980-х гг.) определяется в сагах разнообразными терминами, связанными с военной службой и вассальным подчинением, но только не словом «вэринги». Торкель, дословно, «ходит под рукой» византийского императора, Эйвинд служит «в дружине» и т. и. Кольскегг был первым, кто не только «пошел на службу», но и стал «предводителем войска вэрингов» («var hǫfðingi fyrir Væringjalið»), открывая череду прославившихся выдающимся положением в Византии скандинавов, среди которых затем были Эйлив Торгильссон, Харальд Суровый, Рагнвальд из рунической надписи и др. «Служат в числе вэрингов» («ganga á mála með Væringjum») Гест и следующие за ним десятки скандинавов. Начиная с этого времени название voeringi и производное от него voeringjalið «войско вэрингов» будут постоянно встречаться в рассказах о поездках норманнов в Византию.
Вместе с тем название «вэринги» приложимо далеко не ко всем, кто побывал в Византии: общее обозначение для купцов, паломников, а также воинов – Grikklandsfari «ездивший в Грецию», и даже не ко всем служившим в византийском войске. Называя кого-либо «вэрингом», авторы саг нередко специально оговаривают, что этот человек либо служил в «войске вэрингов», либо был дружинником (hirðsmaðr), охранником (varðamaðr), либо просто «мужем» (maðr) византийского императора, как Эйвинд, Финнбоги и затем многие другие.
Одновременно составители саг противопоставляют «вэрингов» и «норманнов» (обычно собирательное обозначение скандинавов). Так, уже в истории Геста и Торстейна говорится: «И таков был обычай вэрингов и норманнов, чтобы днем быть на состязаниях и заниматься борьбой» («En þat var siðr Væringja ok Norðmanna, at vera at leikum á daga ok gangask at fangbrǫgðum»)[546]546
Heidarviga saga. Bis. 243.
[Закрыть]. Термины вэринги и норманны соотносятся как частное и общее (вэринги как обозначение определенной группы, выделенной среди норманнов-скандинавов), например, в «Саге о битве на Пустоши»: Барди «был там среди вэрингов, и все норманны ценили его». В то же время, в истории Геста и Торстейна (а также в ряде других) и вэринги, и норманны бесспорно служат в византийском войске и совместно участвуют в некоторых церемониях, но они различаются и подчас противопоставляются и ими самими, и – на основе информации полученной от них – авторами саг.
Сходная дифференциация содержится и в византийских источниках. С одной стороны, параллельное византийское название βάϱαγγοι относится к не очень многочисленному и привилегированному контингенту скандинавов на византийской службе – отряду телохранителей императора, императорской гвардии. С другой – в византийском войске служили и другие, более многочисленные (насчитывавшие подчас тысячи человек) отряды скандинавов, которые также именовались «варангами». Это положение нашло отражение в противопоставлении «дворцовых» и «внешних» варангов (οἱἐν τᾖπόλει βάϱαγγοι и οἱἔξω τη҄ςπόλεοςβάϱαγγοι), участвовавших в восстании в царствование Никиты Вотаниата[547]547
Sigfiis Blondal. Vaeringjasaga. Bis. 92.
[Закрыть]. Различает два контингента варангов и Пселл: первый он определяет, как «ту часть наемническую, которая обыкновенно принимает участие в царских выходах», второй – как союзнический корпус[548]548
Васильевский В.Г. Труды. С. 217; Byzantinische Zeitschrift. 1902. Bd. IX (работаю. А. Кулаковского).
[Закрыть].
Можно предполагать, что противопоставление вэрингов норманнам в сагах зиждется на той же основе: вэринги – это соответствующая «дворцовым» варангам Скилицы особая, пользующаяся привилегиями и находящаяся в особой близости к императору часть скандинавских наемников. Неслучайно так часты упоминания византийских василевсов, называемых в общей форме или поименно, в связи с вэрингами. Норманны же – это «внешние» варанги, союзнические отряды в составе византийского войска.
Строгая отнесенность термина «вэринги» в скандинавских источниках к отряду императорских телохранителей («дворцовым» варангам) объясняет, почему скандинавы, служившие в византийском войске и принимавшие участие в различных военных действиях Византии до конца X в., не называются этим термином – лишь после создания «варяжского корпуса» как императорской лейб-гвардии, заменившего армянских телохранителей, видимо, где-то около 980 г. (что перекликается с отправлением отряда варягов к византийскому императору Владимиром), появляется специальное обозначение этой части скандинавов, которое проникает затем в Скандинавию вместе с возвращающимися вэрингами.
Два известных нам случая упоминания вэрингов на Руси не могут поставить под сомнение однозначность понимания этого слова в Скандинавии, тем более, что одно из них допускает и предложенное толкование термина из-за неясности контекста. В «Саге о битве на Пустоши» в рассказе о Барди говорится, что он поступил на службу, будучи на Руси, и был в ней «вместе с вэрингами» (með voeringjum). Примечательно, однако, что далее автор говорит: «И все норманны (norðmenn) ценили его»[549]549
Heidarviga saga. Bis. 324–325.
[Закрыть], традиционно разделяя и противопоставляя тех и других. Если бы слово «вэринги» обозначало всех скандинавов на русской службе, то основы для такого противопоставления не существовало бы. Приезд Барди на Русь датируется в целом 1020-ми гг., т. е. тем временем, когда «варяжская гвардия» уже была создана. Основным путем в Византию для скандинавов была Восточная Европа, путь «из варяг в греки», причем по сообщениям многих саг (например, «Саги о Харальде Суровом Правителе», «Саги об Ингваре Путешественнике» и др.) мы знаем, что нередко на пути в Византию или обратно скандинавы задерживались на Руси и проводили некоторое время на службе у русских великих князей. Не этих ли скандинавов, уже побывавших в Константинополе и послуживших в гвардии императора, называет здесь сага «вэрингами» – в полном соответствии с традицией в противоположность всем остальным «норманнам», находившимся в тот момент на русской службе? Возможно, что привилегированное положение вэрингов в Византии отражалось и на их статусе на Руси, более высоком, нежели статус остальных скандинавских наемников, не имевших подобного опыта.
Контекст упоминания «некоего вэринга на Руси» («varingus quidam in Ruscia») в одном из чудес св. Олава[550]550
MHN. S. 143; Olafs saga hins helga. Efter pergamenthaandskrift i Uppsala Universitetsbibli-otek, Delagardieske samling nr. 8П/ О. A. Johnsen. Kristiania, 1922. Bis. 107.
[Закрыть], действие которого локализовано на Руси, в Новгороде, не оставляет сомнения в том, что это скандинав-ремесленник (отнюдь не воин), находившийся на Руси и не бывавший в Византии. Однако есть достаточно оснований полагать, что эта новелла сложилась в Новгороде в среде прихожан и клира церкви св. Олава и испытала влияние местного, новгородского словоупотребления[551]551
Мельникова E. А. Культ св. Олава в Новгороде и Константинополе // BB (в печати) [Статья опубликована: Мельникова Е. А. Культ Св. Олава в Новгороде и Константинополе// ВВ. 1996. Т. 56. С. 92–106. – Прим. ред.].
[Закрыть]. Поэтому слово varingus, отражающее скорее древнерусскую форму «варяг», нежели древнескандинавскую vceringi, использовано здесь в том значении, которое оно имело на русской почве. Возможно, что несоответствие значений слова в древнерусском и древнескандинавских языках и заставило автора новеллы специально оговорить, что действие происходит «на Руси», что с точки зрения древнерусского словоупотребления является тавтологией.
Таким образом, представляется, что в скандинавской письменности термин vceringjar однозначно приложим только к скандинавским наемникам, служившим в «варяжском корпусе» в Византии – привилегированном отряде телохранителей императора, и первоначально не распространялся на другие группы скандинавов в византийском войске или на Руси. Узкая специализация термина и его однозначность позволяют предполагать, что он вошел в употребление в Скандинавии лишь после создания «варяжского корпуса» и одновременно с появлением византийского названия того же института – (Зараууои Инородность и позднее происхождение древнескандинавского названия нашли отражение в одной из редакций «Саги о Харальде Суровом Правителе» (по рукописи «Flateyjarbók»), где говорится о положении в Константинополе перед приездом Харальда: «И было там уже множество норманнов, которых они (византийцы. – Авт.) называют вэрингами» («En mikill mennfjóldi var þar áðr fyrir norðmanna, er þeir kalla Væringja»)[552]552
Flateyjarbok / Sigurdur Nordal et al. Akranes, 1945. В. IV. Bis. 60.
[Закрыть]. Подобное противопоставление двух наименований: одного – исконно скандинавского, другого – заимствованного, широко распространено в древнескандинавской литературе, особенно ученой, авторы которой стремятся к упорядочению и объяснению тех или иных явлений (в том числе и названий). Так, например, Снорри Стурлусон в «ученой легенде» о происхождении скандинавских народов выстраивает ряд таких парных наименований для установления соответствия между местной скандинавской и латинской ученой картинами мира: «У них был сын по имени Трор, мы зовем его Тором… он завладел их государством Фракией. Мы зовем его Трудхейм»[553]553
Младшая Эдда. M.; Л., 1970. С. 10–11.
[Закрыть].
К концу X – началу XI в. на Руси уже существовала давняя и прочно укоренившаяся традиция этнонимического, а не терминологического употребления слова «варяг». Согласно последнему обстоятельному исследованию Г. Шрамма, исходным для него послужило слово voeringi, мн. ч. voeringjar (< *wāringjan-), производное от várar «верность, обет, клятва»[554]554
Schramm G. Die Warager.
[Закрыть]. Эта этимология содержит ряд сложностей фонетического порядка: во-первых, палатальная перегласовка корневого гласного (ā > oe), которая не отразилась в древнерусском слове; во-вторых, отражение гласного суффикса – ing > – я-; в-третьих, сохранение качества конечного согласного [g]. Первое объясняется Г. Шраммом как свидетельство чрезвычайно раннего, до наступления палатальных перегласовок в древнескандинавском, заимствования слова. Следуя хронологии развития древнескандинавских языков, разработанной А. Коком[555]555
Коек A. Umlautung und Brechung im Altschwedischen. Eine Ubersicht. Lund, 1911–1919.
[Закрыть], который считал, что процесс перегласовок завершился к 850 г., он полагает, что заимствование произошло до этого времени или около него. Второе Г. Шрамм рассматривает как рефлекс развития сочетания i + носовой согласный. Поскольку в имени Игорь (< *Ing(h)ariR) сохранение носового согласного засвидетельствовано еще в середине X в. передачей его у Константина Багрянородного как ’Тууор и у Льва Диакона как Inger, то Г. Шрамм считает это также показателем архаичности заимствования. Наконец, отсутствие закономерного перехода – g > – з рассматривается им как свидетельство того, что слово было заимствовано до наступления третьей палатализации в древнерусском. Таким образом, устраняя отмеченные фонетические сложности, Г. Шрамм обосновывает чрезвычайно раннюю – практически до середины IX в. – дату заимствования.
Однако эта дата, как и некоторые объяснения Г. Шрамма, вызывает сомнения. Дело в том, что, как считается ныне, процесс палатальной перегласовки корневых гласных проходил в VI–VIII вв., причем уже в надписях первой половины VII в. переход ā > oe представлен достаточно регулярно (рунические надписи из Стентофтена, Бьёрксторпа в Блекинге, Швеция)[556]556
Стеблин-Каменский М.И. История скандинавских языков. Л., 1953. С. 107–117.
[Закрыть]. Поэтому если исходить из отражения в древнерусском еще не подвергшейся перегласовке формы, то время заимствования придется отодвинуть еще по крайней мере на 100 лет, что по историческим причинам неприемлемо.
Вряд ли можно с уверенностью говорить и о времени третьей палатализации: по наблюдениям А. А. Зализняка, ее протекание было чрезвычайно неравномерным в разных регионах, а хронология просто подлежит пересмотру[557]557
Зализняк А. А. Берестяные грамоты с лингвистической точки зрения // НГБ. VIII. С. 118–119.
[Закрыть].
Думается поэтому, что наиболее распространенная этимология варяг <voeringi сомнительна и по меньшей мере не может рассматриваться как очевидная или наиболее убедительная. Значительно более аргументированной и соответствующей как данным разноязычных источников, так и исторической ситуации является этимология, предложенная Г. Якобссоном, согласно которой исходной формой для заимствования было производное от того же корня, но с суффиксом – ang-: *wārangR[558]558
Jacobsson G. La forme originelle du nom des varegues// Scando-Slavica. 1954. T. I. P. 36–43.
[Закрыть]. Именно в этой форме оно отразилось в арабских источниках – warank и в названии Варангерфьорд. Суффиксальное – я– в древнерусском Г. Якобссон объясняет стяжением группы а + носовой согласный по аналогии с др. – русск. стяг < др. – швед. stang.
Этимология Г. Якобссона, хотя она и не дает оснований для лингвистической датировки заимствования, представляется предпочтительной своей простотой и отсутствием внутренних противоречий. Более того, она предпочтительна и с точки зрения исторических обстоятельств возникновения слова и хорошо согласуется с условиями его бытования на Руси, в Скандинавии и в Византии.
Из рассмотренных выше источников следует, что термин «варяг» – «варанг» – «вэринг» возник не в самой Скандинавии и не в Византии, а на Руси, причем в скандинавской среде. Обстоятельства (но не время) его возникновения восстанавливаются на основе рассказа летописи: князь Игорь, не рассчитывая на силы только что разгромленной греками руси, призывает в 944 г. из-за моря других скандинавов, наемников (возможно, такие отряды привлекались древнерусскими князьями и ранее, что, однако, не нашло отражения в летописи). Заключение с Игорем договора, определявшего условия службы наемников, вызвало к жизни их самоназвание – *várangar от várar «верность, обет, клятва»
В собственно русской средневековой традиции этот термин закрепился как обозначение скандинавов, отличных от руси – княжеской дружины, призванной по «ряду»[559]559
Мельникова Е. А., Петрухин В. Я. «Ряд» легенды о призвании варягов в контексте раннесредневековой дипломатии // ДГ. 1990 год. М., 1991. С. 219–229.
[Закрыть]: это различение руси и варягов прослеживается уже в описании призвания князей в ПВЛ. В отличие от «ряда», который был заключен между русью и славянами при Рюрике и закреплен в Киеве «уставом» Олега, договорные (клятвенные) отношения руси и варягов не были столь актуальны для славянского окружения: варяги остаются чужаками, выходцами из-за моря, идущими по пути «из варяг в греки» и частью оседающими на Руси. Поэтому термин «варяг», воспринятый славянами от скандинавов, лишился в славянской традиции социального смысла и стал обозначать просто выходцев из Скандинавских стран, приобрел значение собирательного этнонима, которое и донесли до нас древнерусские источники.
В древнескандинавских языках, напротив, специальное обозначение скандинавов, служивших на Руси в соответствии с договором, не закрепилось и потому не нашло отражения в письменных источниках. Положение *várangar было актуальным лишь во время их пребывания на Руси, но, поскольку эта многочисленная группа не обладала какими-либо специальными отличиями или привилегиями, принадлежность к ней никоим образом не влияла на социальный или престижный статус возвращавшегося из Руси скандинава. Рунические надписи и саги отмечают такие элементы, связанные с пребыванием на Руси (как и в других землях), как высокий социальный статус в войске, приобретенное богатство, особые почести, оказываемые при дворе князя. Различение тех, кто заслужил эти преимущества, состоя на службе по договору, и тех, кто действовал на свой страх и риск, было для скандинавского общества несущественным. Поэтому специальный и узколокальный термин, если и достиг Скандинавии, не вошел в лексический фонд.
Иным оказалось положение той части скандинавов, которая составила императорскую гвардию в Византии. Служба в ней сама по себе являлась высоко престижной, позволяла накопить большое богатство, т. е. существенным образом влияла на социальный статус возвратившегося с этой службы викинга. В этих условиях название *várangr «варяг» воспринимается византийцами в форме βάϱαγγοι как обозначение скандинавов – телохранителей императора – и затем распространяется на «внешних» варангов, скандинавов в составе византийского войска. Оно актуализируется и в самом скандинавском обществе благодаря социальной значимости информации, приносимой возвращающимися из Византии варягами, и получает отражение в письменных источниках.
При этом древнескандинавская форма слова трансформируется: архаичный и мало употребительный суффикс – ang заменяется продуктивным и близким по смыслу суффиксом – ing, что закономерно вызывает палатальную перегласовку корневого гласного и приводит к возникновению засвидетельствованной сагами и другими письменными источниками формы voeringi.
Таким образом, предложенная реконструкция истории слова *várangr – варяг – βάϱαγγοι – voeringi объясняет существующие несоответствия в его употреблении в различных историко-культурных традициях: древнерусской, византийской, древнескандинавской. Более того, на Руси, в Византии и в Скандинавии этот, казалось бы один, термин имеет разные значения, отражая различные явления и изменения социально-исторических условий деятельности скандинавов в Восточной и Юго-Восточной Европе.
(Впервые опубликовано: Славяноведение. 1994. № 2. С. 56–68)
