Читать книгу "За столом с Чеховым. Что было на столе гениального писателя и героев его книг. Русская кухня XIX века"

С утками все проще – домашние и дикие эти птицы жили в России испокон веков.

Утка в собственном соусе

Утку, зажарив, положить на блюдо, на хлупе вдоль нарезать, и посыпать в разрезанные места перцу, соли, рубленого чесноку, добавить лимонного соку; потом между двух блюд раздавить утку, чтоб сделалась совсем плоска, и отпускать.

Утка с фаршем

Взять утку, разрезать хребет вынуть кость и нафаршировать следующим образом: ½ фунта телятины, 1 ст. ложку вымытого чухонского масла, французский белый хлеб, намоченный в молоке и выжатый, яичницу, изжаренную из 4 яиц с луковицею и маслом, 10 зерен английского толченого перцу, 1–2 сырых яйца, истолочь все это в ступке, протереть сквозь сито, нафаршировать утку, зашить, жарить в кастрюле под крышкою, на дно кастрюльки положить ¼ фунта тоненькими ломтиками нарезанного шпика, 1 ст. ложку масла, кореньев. Когда все это подрумянится, начать подливать по 2–3 ст. ложки бульона, переворачивая утку. Когда утка поджарится, вынуть ее, всыпать в соус ½ ст. ложки муки, размешать на огне, развести 3 стаканами бульона, прокипятить, мешая, и процедить; можно прибавить 3–4 шт. ломтиками нарезанных трюфелей, рюмку мадеры, вскипятить раз и облить разрезанную на блюде утку. Обложить коровьим отваренным в воде с солью вымем (!), нарезанным в виде малых котлеток.

Утка по-французски

Очистить и заправить дикую утку, обложить тонкими пластами сала от копченого окорока, обвязать голландскими нитками, сложить в кастрюлю, прибавить 2 лавровых листа, 2 гвоздики, английского перцу, немного сухого майорану, тмину, частицу чесноку, полить немного маслом и поставить в горячую печку покрытым; когда в половину будет готова, снять крышку и, поливая собственным соком, заколеровать и изжарить окончательно; потом вынуть на доску, снять нитки, сало и, очистив пряности, разрубить на части, сложить на блюдо в цельном виде, а в кастрюлю, где жарилась утка, прибавить 1 ст. ложку уксусу, бульона и, выварив сок до надлежащей густоты, снять жир, процедить и залить утку.

«– После жаркого человек становится сыт и впадает в сладостное затмение, – продолжал секретарь. – В это время и телу хорошо, и на душе умилительно. Для услаждения можете выкушать рюмочки три запеканочки[17]17
  Запеканка – настойка на пряностях, популярная на юге России.


[Закрыть]… домашняя самоделковая запеканочка лучше всякого шампанского. После первой же рюмки всю вашу душу охватывает обоняние, этакий мираж, и кажется вам, что вы не в кресле у себя дома, а где-нибудь в Австралии, на каком-нибудь мягчайшем страусе…»

Запеканка

Инбиръ, перец стручковый, корица, гвоздика, мушкат, курда мои, лимонная корка, всего этого вместе 4 фунта на ведро 20-градусной горилки, все это вливается в большой горшок, который закрывается хлебною коркою, обмазывается пресным тестом так, чтоб воздух не проходил; ставится в горячую печь на 12 часов; чтоб не сорвало крышки, накладывается кирпич на хлебную корку. Вынув из печки, дать совершенно остынуть, тогда откупорить и слить жидкость в штоф.

«… Да-с, – продолжал секретарь. – Во время запеканки хорошо сигарку выкурить и кольца пускать, и в это время в голову приходят такие мечтательные мысли, будто вы генералиссимус или женаты на первейшей красавице в мире, и будто эта красавица плавает целый день перед вашими окнами в этаком бассейне с золотыми рыбками. Она плавает, а вы ей: “Душенька, иди поцелуй меня!”»

Чем заканчивается рассказ, легко догадаться: «Председатель махнул рукой и бросился к двери. Товарищ прокурора тоже махнул рукой и, подхватив свой портфель, исчез вместе с председателем. Секретарь вздохнул, укоризненно поглядел им вслед и стал убирать бумаги».

И если вы еще не сбежали, как почтенные господа заседатели, или сбежали, но вернулись, продолжим наше путешествие в мир кулинарных фантазий Антона Павловича Чехова.

Глава 1
Степная Одиссея

Детство Чехова – с 1860 по 1879 годы – прошло в Таганроге – маленьком городке на берегу моря, окруженном степями. Поскольку история Таганрога не так широко известна, как история Москвы или Петербурга, а впечатления, которые получил Антон Павлович в детстве, не описаны в литературе так подробно, как впечатления детства Пушкина или Лермонтова, то, полагаю, стоит сказать об этом несколько слов, хотя они и не будут иметь прямого отношения к кулинарным сюжетам.

Зимой температура в Таганроге опускается всего лишь на 2–3 градуса ниже нуля, летом она выше 20, а в отдельные годы поднимается и выше 30 градусов. Воздух сухой, степной, но влагу и свежесть приносят морские бризы. Население города в год рождения А. Чехова составляло около 40 000. Значительную его часть составляли греки, приехавшие на эти земли из Крыма по приглашению Екатерины II, украинцы, евреи, армяне. В перечнях городских жителей значатся не только такие фамилии, как Николаев, Гусев, Новицкий, Огурцов, Калашников, Анохин, Мищенко, Бондаренко, Охремонко, Геращенко, Кузьменко, но и Николай Афанасьев Папандопуло, Эпаминонд Метакса, Павел-Савва Сантурино, Панаги Магула, Ламбро Скиадопуло, Алексей Картиоти, Василий Хрисофос, Пантелей Протопопа, Семен Папа-Христодуло и т. д.

Старший брат Чехова Александр Павлович вспоминает: «Это был город, представлявший собою странную смесь патриархальности с европейской культурою и внешним лоском. Добрую половину его населения составляли иностранцы – греки, итальянцы, немцы и отчасти англичане. Греки преобладали. Расположенный на берегу Азовского моря и обладавший мало-мальски сносною, хотя и мелководною гаванью, построенной еще князем Воронцовым, город считался портовым и в те, не особенно требовательные времена оправдывал это название. Обширные южные степи тогда еще не были так распаханы и истощены, как теперь; ежегодно миллионы пудов зернового хлеба, преимущественно пшеницы, уходили за границу через один только таганрогский порт. Нынешних конкурентов его – портов ростовского, мариупольского, ейского и бердянского – тогда еще не было.

Большие иностранные пароходы и парусные суда останавливались в пятидесяти верстах от гавани, на так называемом рейде, и производили выгрузку и нагрузку с помощью мелких каботажных судов. Каботажем занимались по преимуществу местные греки и более или менее состоятельные мещане из русских. Огромный же контингент недостаточного русского населения, так называемые “дрягили” (испорченное немецкое Trager) снискивали себе пропитание перевозкою хлеба из амбаров в гавани и нагрузкою его в трюмы судов. Народ этот находился в полной материальной зависимости от богатых негоциантов – греков, и зависимость эта нередко переходила в самую откровенную и ничем не прикрываемую кабалу. В кабале же состояли и владельцы мелких каботажных судов – они же и шкипера этих судов.

Аристократию тогдашнего Таганрога изображали собою крупные торговцы хлебом и иностранными привозными товарами – греки: печальной памяти “Вальяно”, “Скараманга”, “Кондоянаки”, “Мусури”, “Сфаелло” и еще несколько иностранных фирм, явившихся Бог весть откуда и сумевших забрать в свои руки всю торговлю юга России. Все это были миллионеры, и притом почти все более или менее темного происхождения, малограмотные и далеко не чистые на руку…

Зато внешнего, мишурного лоска было много. В городском театре шла несколько лет подряд итальянская опера с первоклассными певцами, которых негоцианты выписывали из-за границы за свой собственный счет. Примадонн буквально засыпали цветами и золотом. Щегольские заграничные экипажи, породистые кони, роскошные дамские тысячные туалеты составляли явление обычное. Оркестр в городском саду, составленный из первоклассных музыкантов, исполнял симфонии. Местное кладбище пестрело дорогими мраморными памятниками, выписанными прямо из Италии от лучших скульпторов. В клубе велась крупная игра, и бывали случаи, когда за зелеными столами разыгрывались в какой-нибудь час десятки тысяч рублей. Задавались лукулловские обеды и ужины. Это считалось шиком и проявлением европейской культуры.

В то же время Таганрог щеголял и патриархальностью. Улицы были немощеные. Весною и осенью на них стояла глубокая, невылазная грязь, а летом они покрывались почти сплошь буйно разраставшимся бурьяном, репейником и сорными травами. Освещение на двух главных улицах было более чем скудное, а на остальных его не было и в помине. Обыватели ходили по ночам с собственными ручными фонарями. По субботам по городу ходил с большим веником на плече, наподобие солдатского ружья, банщик и выкрикивал: “В баню! В баню! В торговую баню!” Арестанты, запряженные в телегу вместо лошадей, провозили на себе через весь город из склада в тюрьму мешки с мукой и крупой для своего пропитания».

Антон Павлович начнет свою учебу в греческом частном пансионе, куда его отправит отец, надеясь, что сын после сможет устроиться клерком или бухгалтером к какому-нибудь греческому негоцианту. Но из этого никакого толка не выйдет – обучение велось на греческом языке, которого мальчик не знал, а отец посчитал это не важным, но некоторое время спустя все же понял, что зря тратит деньги и перевел юного Антониуса Тсехова в русскую школу. («У греков нет звуков “ж”, “ч”, “ш” и “щ”. Поэтому Антон Павлович Чехов превратился, как уже сказано, в Тсехофа и так и ходил под этим прозвищем до самого выхода из школы», – вспоминает старший брат Александр Павлович).

Другие встречи с греками оказались приятнее, старший брат Антона вспоминает: «Раз в году, на первый день Троицы, Антон Павлович и его братья принимали участие в монастырском празднике. Это был престольный праздник главного придела, и, после торжественной греческой службы, в покоях архимандрита собирались почетные прихожане-греки с поздравлениями. В качестве почетного гостя ходил и Павел Егорович с детьми. Поздравление заключалось в четырехголосном пении тропаря: “Благословен еси, Христе боже наш, иже премудры ловцы явлей…” После обычных монастырских официальностей открывалась дверь в соседний большой покой, и почетные гости приглашались туда к торжественной трапезе, состоявшей из водок, сантуринских вин и разных греческих соленых закусок и национальных блюд. Эти-то редкие греческие соленые рыбки, маслины, иностранная снедь и сласти и составляли главную приманку для певчих. В этот день греки – и духовные, и светские – кутили изрядно и добросовестно и, вперемежку с духовным греческим пением, вспоминали свою далекую Элладу и целый лабиринт окружающих ее островов».

«Солеными рыбками» могли быть сардинки в виноградных листьях – популярная греческая закуска, кефтедес – жареные в оливковом масле тефтели, долмадес – голубцы в виноградных листьях.

В конце жизни А.П. Чехов снова оказался в окружении греков. Рассказывает учитель приходской школы в Ялте С.Н. Щукин: «К нашей школе А. П. относился очень тепло. С удовольствием о ней слушал, расспрашивал и смеялся разным маленьким анекдотам, которые у нас нередко случались. Ученицы школы были большею частью дети тех же аутских греков и жили на той же улице, что и он. Почти все это были бедные дети. <…>

Иной раз надо было послать А. П. книги, опросишь снести их одну девочку, идут непременно две или три. Они любили бегать на Белую дачу, как в Аутке скоро прозвали чеховскую дачу, иногда ссорились из-за того, кому идти. Он давал им иногда гостинцы, присылал для них некоторые детские книжки. Раз предложил: “Напишите, какие книжки вам хотелось бы иметь в школе, я привезу их”. И действительно, возвратившись из Москвы, он привез все книжки, которые были записаны».

* * *

Еще в Средние века в генуэзских колониях Крыма армянские крестьяне познакомились с яровой твердой пшеницей. Генуэзцы выращивали ее и вывозили в свою страну, где готовили из нее поленту и макароны. Эта пшеница хорошо прижилась и на донских целинных землях, пышно росла и давала хороший урожай. Как отмечал в отчетах градоначальник Таганрога, при вывозе хлеба из Черноморских портов за границу предпочтение отдавалось высококачественному армянскому зерну. Его экспортировали не только в Италию, но и во Францию.

Позже в конце XIX века «чалтырка» (армянская пшеница) будет получать награды на сельскохозяйственных выставках в Москве, а в 1908 году на Международной выставке в Милане она получила две золотые медали.

Таганрогский порт основан еще при Петре I для торговли с Азией и юго-востоком Европы. После Прутского похода эти земли отошли к Турции и вернулись в состав России в ходе Русско-Турецкой войны 1735–1739 годов. При Екатерине II и Потемкине вновь построили военную и торговую гавани и охраняющую ее крепость. Здесь торговали чугунными изделиями и полосовым железом, парусным полотном, канатами, веревками, холстом, юфтью легкою[18]18
  Юфть – мягкая кожа, пропитанная березовым дегтем. По этой причине такая кожа не плесневела даже при длительном хранении и ее не портили насекомые.


[Закрыть], икрой мешочною и зернистою, вязигой[19]19
  Вязига (визига) – название употребляемой в пищу хорды, добываемой из осетровых рыб.


[Закрыть], коровьим маслом, сальными свечами, барсучьими, заячьими и лисьими шкурками, а также шкурками сибирских белок, песцов, рысей, горностаев, рогами сайги и… конскими хвостами. На Таганрогской купеческой бирже торговали сицилийскими, греческими, французскими винами, шампанским, «деревянным» (оливковым) маслом, турецким табаком.

Продавали местную рыбу – от осетров, сазанов, севрюги, сомов – до тарани, но главным предметом экспорта был хлеб.

В начале XIX века построили магазины для иностранных товаров и большое количество каботажных судов для того, чтобы перегружать на них товары с морских судов с высокой осадкой. Навигация обычно длилась с начала апреля по конец ноября, затем залив до весны покрывался льдом. К началу XIX века в городе работало три ярмарки: Никольская, Успенская и Михайловская.

* * *

Свой звездный час Таганрог пережил в 1825 году, когда император Александр I привез сюда свою больную жену, кроткую императрицу Елизавету Алексеевну, ту о которой А.С. Пушкин когда-то писал:

 
Свободу лишь учася славить,
Стихами жертвуя лишь ей,
Я не рожден царей забавить
Стыдливой Музою моей.
Но, признаюсь, под Геликоном,
Где Касталийский ток шумел,
Я, вдохновенный Аполлоном,
Елисавету втайне пел.
Небесного земной свидетель,
Воспламененною душой
Я пел на троне добродетель
С ее приветною красой.
Любовь и тайная Свобода
Внушали сердцу гимн простой,
И неподкупный голос мой
Выл эхо русского народа.
 

Для юного поэта и его сверстников императрица Елизавета стала воплощением Прекрасной Дамы, которой они готовы служить как верные рыцари.

В 1825 году у Елизаветы Алексеевны появились признаки чахотки. Врачи предписали ей поездку в Италию, но политическая ситуация была неподходящей, и больную императрицу отправили в Таганрог. Видимо, она искренне радовалась такому решению: тихая жизнь вдали от большого света манила ее больше, чем все красоты Европы. Но поездка оказалась роковой для России: Александр I, отправившийся вместе с женой в поездку, решил заодно навестить Крым, но простудился в дороге и умер, а Елизавета, сопровождавшая его в столицу, умерла в Белеве.

Смерть Александра вдали от столицы оказалась полной неожиданностью, что породила легенду о том, что император и императрица не умерли, а ушли в монастыри. Кроме того, она дала повод к восстанию декабристов. Подавление восстания младшим братом (будущий император Николай I) укрепило последнего в уверенности, что для спокойствия России нужна жесткая административная и полицейская система, и в этих рамках позже начнут искать свой путь – Пушкин, Лермонтов, Толстой, Достоевский и Чехов.

Дом, где жил и умер Александр I, сыграл свою роль в жизни маленького Антоши Чехова, причем весьма причудливым образом. Отец будущего писателя Павел Егорович, человек своенравный и, как отмечает другой его сын Александр, «не без артистической жилки», при этом весьма богобоязненный. Все это привело к тому, что он организовал в Таганроге маленький церковный хор, которым сам дирижировал и аккомпанировал на скрипке. Александр Чехов (всего в семье было пятеро братьев и одна сестра), старший брат Антона Павловича, публицист и также писатель, рассказывает: «В Таганроге существует дом, называемый Дворцом. Это большой, угловой, одноэтажный дом с садом, принадлежавший некогда – как гласит предание, – частному лицу, кажется, генералу Папкову. В этом доме жил и умер Александр I. С тех пор он и стал называться Дворцом, и по его панелям и днем и ночью расхаживают взад и вперед с шашками наголо часовые-казаки. Одна из комнат в этом доме обращена в домовую церковь императора. Церковь – замечательно скромна и проста. Иконостас в ней – полотняный и такой зыбкий, что когда отворяются царские врата, то он весь волнуется и дрожит. Он делит комнату на две части, в одной из которых помещается алтарь, а другая отведена для молящихся. Пол устлан старыми, потертыми коврами. Церковь эта очень долго стояла запертою, и ключ от нее хранился у смотрителя Дворца. Какими-то судьбами и ходатайствами ее приписали к собору и отдали в распоряжение соборного протоиерея. Последний отрядил туда одного из соборных же иереев и открыл в ней богослужение.

Службы происходили по большим праздникам и по постам. Особенно тяжелы они были в Великом посту, на страстной неделе. В дворцовую церковь ездила говеть городская знать во главе с градоначальником (Таганрог тогда был градоначальством). Публика была вся отборная, аристократическая, и Павлу Егоровичу очень хотелось прихвастнуть перед нею и своим хором, и умением дирижировать, а главное – умением воспитывать своих детей не как-нибудь, а в страхе божием. Поэтому он всячески старался выдвигать их и этим – сам того не подозревая – причинял им много огорчений. В великопостной службе есть красивое трио: “Да исправится молитва моя”. Поется эта молитва обыкновенно среди церкви, на виду у всех молящихся, и исполнение ее, чтобы оно было хоть сколько-нибудь сносно, требует непременно хороших голосов. Голосами своих чад Павел Егорович прихвастнуть не мог и знал это, но болезненное самолюбие и желание показать себя перед аристократией были в нем в этом случае непобедимы. Он заставил своих троих сыновей-гимназистов разучить это песнопение и неумолимо выводил их на середину церкви.

Понять психику Антона Павловича в эти мгновения не трудно. Неуверенность в своих силах, свойственные детскому возрасту робость и боязнь взять фальшивую ноту и осрамиться – все это переживалось им и действовало на него угнетающим образом. Само собою понятно, что при наличности таких ощущений голоса доморощенного трио дрожали, пение путалось и торжественное “Да исправится” не менее торжественно проваливалось. К тому же заключительный куплет приходилось исполнять обязательно на коленях, и строгий регент требовал этого, забывая, что на ногах детей сапоги страдают недочетами в подметках и каблуках. А выставлять напоказ, публично, протоптанную, дырявую грязную подошву – как хотите – обидно, особенно же для гимназиста, которого могут засмеять товарищи и который уже начинает помышлять о том, чтобы посторонние были о нем выгодного мнения…

Антон Павлович всякий раз краснел и бледнел от конфуза, и самолюбие его страдало ужасно. Дома же после неудачного трио всем троим певцам приходилось выслушивать от строгого отца и оскорбленного в своих лучших ожиданиях регента внушительные упреки за то, что его осрамили собственные дети…

Великопостные службы на страстной длинны и утомительны. Если только выстаивать их от начала до конца утомительно, то петь их – утомительнее вдвое. Детям Павла Егоровича и его хору приходилось являться в церковь раньше всех и уходить позже всех. Тягота к концу недели становилась еще тем ощутительнее, что после долгих служб и поздних всенощных не было возможности отдохнуть: хор прямо из церкви собирался на спевки – репетировать предстоящую пасхальную службу. К концу Страстной недели Антон Павлович уже чувствовал себя переутомленным и несколько напоминал бродячую тень.

Пасхальная служба была много веселее. И мотивы Пасхального канона веселы, и кончается она скоро. Во Дворце хор начинал утреню в полночь и в три часа утра был уже свободен. Первым днем Пасхи и кончалось принудительное пение. Дворцовая церковь запиралась. Антон Павлович и его братья, однако же, были обязаны ходить всю светлую неделю в другие церкви – не петь, а просто молиться, или, как говорит Павел Егорович, не пропускать церковной службы. Но это уже не было так утомительно. Все-таки отдыхали… до Фоминой, а там опять начинались праздничные и воскресные службы с пением на разных клиросах».

* * *

За пять лет до рождения Чехова, в ходе Крымской войны, город пережил бомбардировку англо-французского флота.

В Таганроге и прилегающей местности полностью отсутствовали серьезные военные силы, поэтому многие жители Таганрога покинули город еще до появления неприятеля. П.П. Филевский, автор книги «История города Таганрога», вышедшей в Москве в 1898 году, пишет: «Многие торговые люди, наглухо забыв свои торговые заведения, уезжали в Бахмут и др. города; из Таганрога сначала уезжали в окрестности, где располагались бивуачною жизнью, а потом большею частью расположились в Николаевке, Троицкой и Покровской. Паника сначала была так велика, что на улице и при выезде из города отряды казаков должны были среди подвод устанавливать порядок».

Тогда из города увезли книги, документы и деньги из присутственных мест, арестантов тюремного замка отправили в Бахмут, воспитанниц Керченского института благородных девиц, ранее эвакуированных в Таганрог, перевезли в Новочеркасск, горожан призывали записываться в добровольную милицию.

22 мая в 9 ½ часов утра флот открыл первый огонь по Таганрогу. Филевский пишет: «Но неприятель, прежде чем высадить десант, выдвинул четыре парохода и 50 разных, вооруженных пушками, судов против лесной биржи и открыл жестокую канонаду, длившуюся до 6 7 часов, а в то же время семь больших пароходов, стоявших далее, открыли сильный огонь по строениям Таганрога. Город испытывал все ужасы бомбардирования: бомбы и гранаты бороздили воздух в разных направлениях и, разрываясь, бросали всюду убийственную картечь; штуцерные пули свистали, а ракеты с шипением влетали в город. Стены многих домов были разрушены, крыши срывались и пробивались потолки; в некоторых местах города вспыхнули пожары. Под особенно сильным огнем была купеческая биржа и обе греческие улицы, а также гостиный ряд. Спасительным для города обстоятельством было то, что он расположен на крутом берегу и неприятель должен был бросать снаряды на отвес, что, конечно, ослабляло их действие, так как многие ядра перелетали через город и падали у кладбищ. Под прикрытием этой канонады 300 человек десанта сошло на берег и стали подниматься на крутизны у каменной лестницы, по направлению к церкви Царя-Константина, прикрываясь кустарниками. Граф Толстой, вовремя заметив это движение, отделил от своего скромнаго отряда на таможенном спуске роту гарнизоннаго полубаталиона и, поручив ее отставному подполковнику Македонскому, ставшему снова в ряды для защиты своего города, отправил его против десанта. Македонский бросился в ограду Царе-Константиновской церкви, рассыпал там среди деревьев и кустарников свой отряд и, подпустив их ближе, дружным ударом сбросил их штыками с горы. Особенное мужество оказали здесь поручик Нестеров и подпоручики Лабутин и Михайлов. Другая попытка высадившихся матросов зажечь лесную биржу тоже не удалась; скрытые там таганрогские милиционеры, под руководством Зигурн Иванова и Щеровскаго, дали им отпор, и те поспешно скрылись. Небольшая группа неприятеля незаметно взобралась на высокие валы против дворца, но была сброшена охотниками под предводительством Туроверова. Попытка взобраться на каменную лестницу тоже была отбита казаками, причем сотник Ермолов был ранен.

Неудачи высадки вызвали еще более сильную и учащенную канонаду со всех неприятельских судов, но после этого продолжалась она не более ¼ часа; бросив более 10 000 разных снарядов, между каковыми находились бомбы в 5 пудов, неприятель стал сниматься и ушел верст на 15 от города. А на другой день эскадра ушла по направлении к Мариуполю…»

По его данным, в тот день были убиты 11 горожан: 10 мужчин и 1 женщина; 2 служителя пожарной команды и 10 человек полицейских ранено. Сгорело домов – 18; магазинов на купеческой бирже – 107; лавок на Петровской площади – 12; амбаров – 2; разных лавок в городе – 9; подвал водочный – 1; питейных домов – 3; кузниц – 3; шхуна – 1. Казенных зданий сгорело: дом, где помещалась Портовая таможня, и дом, где помещалось Карантинное биржевое отделение. Повреждения потерпели церкви: Царя Константина и Архангела Михаила (ныне Троицкая), соборная и церковь Св. Николая, а также 49 частных домов, 6 амбаров и 5 сараев, а из казенных – жандармская конюшня, почтовая контора, Госпитальная баня, дворец и один магазин, да еще 1224 четверти казенного хлеба, который не успели вывезти в Николаевку. «В этот же день, – продолжает рассказ Филевский, – человек 15 неприятельских солдат выходили на берег, где ныне Касперовка, чтобы захватить разной живности, в особенности птиц, свиней и пр., но, заметив их, пикет стал стрелять, и они ушли».

Военные английские и французские корабли еще несколько раз заходили в Таганрогскую бухту и обстреливали город, но десантов больше не высаживали. Только 2 сентября вражеский флот покинул окрестности Таганрога.

Во время военных действий пострадали 202 человека, уничтожено 20 домов и 189 иных построек, Филевский пишет: «При разрушении построек и пожарах погибло много движимого имущества, главным образом товару на сумму 453 557 руб., кроме того, домашних вещей, платья и пр.; несомненно, что многое было истреблено неприятелем, но нет оснований не поверить старожилам, что многое было расхищено защитниками города, между которыми были всякие элементы; к тому же город был на половину брошен; магазины, склады и дома некому было охранять; брали, быть может, и не профессиональные грабители, но и люди обыкновенные на том основании, что все равно неприятель заберет… Всего, вообще, потерь было 992 076 руб., бОльшая часть которой понесена купцами – 682 247 руб., затем потомственными дворянами – 87 356 руб., иностранцами – 70 370 руб., личными дворянами – 54 358 руб., разночинцами – 49 940 руб., и государственными крестьянами – 12 031 руб.».

В тревожные дни осады Таганрога рождались городские легенды. Две из них приведены в книге Филевского. Первая звучит так: «В день бомбардирования города известен был следующий случай: жена церковнаго служителя дворцовой церкви Анисья Гаврилова Лядова, находясь все время под неприятельскими выстрелами, снабжала войско водою и в это время заметила около горевших домов Мусури и наследников Рокко на Греческой улице девочку, года в полтора, и, бросившись, не смотря на опасность, грозившую ей самой, к ребенку, схватила его и вынесла в безопасное место; девочка оказалась ушибленной в лицо. Затем этот неизвестный ребенок был Лядовой принят на воспитание, а так как факт стал известным, то Анисья Лядова получила серебряную медаль на Владимирской ленте с надписью “за усердие” и от Государя 25 руб. В это время проживал в Таганроге адъютант военного министра капитан гвардии Эльстон; он выразил желание выдавать на содержание неизвестного ребенка по 40 руб. в месяц, а со временем, при выходе девочки замуж, единовременно 1000 руб. в виде приданого с тем, однако, странным условием, чтобы ребенок был при крещении назван Еленою, что было исполнено. Впоследствии, за нерозысканием родителей, эта Елена была взята Эльстоном 20 июля 1863 года».

А вот вторая: «Рассказывают, что один простой рыбак вышел ночью в своей утлой рыбачьей лодке в море, никому ничего не сказав, и переставил поставленные знаки на мелководные места; вследствие чего, 12 июля, проходя мимо Кривой Косы, пароход, руководясь поставленными знаками, на полном ходу сел на мель в самом близком расстоянии от берега.

На утро казаки заметили, как севший на мель пароход, так и поспешную работу неприятеля стащить его с мели, и открыли пальбу. Спустя некоторое время восточным ветром сильно угнало воду, и пароход лег на бок. Но неприятель не терял надежды спасти пароход, и к 10 часам утра прибыл новый пароход, который сильным залпом думал очистить берег от казаков, но их с разных постов сбежалось человек триста, и они с своей стороны ружейною стрельбою мешали неприятелю. Не довольствуясь этим, человек 20 казаков 70-го полка вызвались овладеть сидевшим на мели пароходом и бросились в воду; тогда экипаж его поспешно сел на шлюпки и перешел на второй, вновь прибывший пароход. Неприятель между тем продолжал пальбу. К первым казакам, овладевшим сидевшим на мели пароходом, присоединился еще отряд; они зажгли пароход, сняв большой и малый флаги, два орудия 24-фунтоваго калибра; флаги по Высочайшему повелению переданы на хранение в Таганрог и хранятся по сие время в соборной церкви, а пушки отправлены в Черкасск; кроме того, снята дощечка с надписью названия парохода “Джаспера”, 60 гранат, шесть ящиков с бомбами, некоторыя части пароходной машины, баркас с рулем, мачтою и одним веслом, две сигнальные книги с английским гербом и пропечатанным на первом листе приказом лордов адмиралтейства. В этом Деле отличились: подполковники Демьянов и Божковский, старшина Афанасьев, есаул Кутейников и сотники Стоцкий и Краснов. Жители города были в неописанном восторге, когда привезли трофеи в Таганрог; таким образом мечта таганрожцев осуществилась: дело в том, что в Таганроге тогда говаривали по поводу захвата в Одессе неприятельскаго парохода “Тигр”: “в Одессе взяли Тигра, а нам хоть бы взять собаку”».

Свои предания сохранились и в семье Чеховых. Ими поделился младший брат Антона Павловича – Михаил: «Летом, под Казанскую, наша бабушка, Александра Ивановна, была у всенощной в соборе. Служил отец Алексей Шарков. Вдруг бомба ударила в стену, и всё в церкви задрожало. Посыпалась штукатурка. Публика испугалась и сгрудилась в кучку. Отец Алексей, у которого от страха затряслись руки, державшие книжку, продолжал читать шестопсалмие. Но когда служба кончилась и прихожане вышли со страхом из церкви, то английские суда, с которых последовал выстрел, уже ушли и только белелись на горизонте.

Затем они не показывались вплоть до 26 июля. Накануне этого дня, вечером, к нашей бабушке, Александре Ивановне, пришел отец Алексей Шарков и предупредил ее, что на горизонте опять появились белые корабли. Он сам влезал на соборную колокольню и видел их оттуда стоящими на рейде. Он советовал ей увезти на всякий случай из города мою мать, которая в то время была беременна моим старшим братом, Александром. На следующий день было воскресенье, и мой отец и дядя Ваня отправились к обедне. Когда после ее окончания они взошли на “валы”, то есть на самый край высокого берега над морем, то действительно увидели прямо перед собой английскую эскадру. Они стали с любопытством рассматривать диковинные суда, из труб которых клубился дым, как вдруг с них раздался залп. Мой отец со страха покатился вниз, а дядя Ваня со всех ног пустился бежать домой. На дворе, у входа, прямо на воздухе грелся самовар, Александра Ивановна только что поставила вариться суп из курицы. Моя мать лежала. В это время бомбы уже летали через весь город, и тогдашние хулиганы стали врываться в дома и разбивать зеркала и ломать мебель… Дядя Ваня схватил кипевший самовар и стал его вытряхивать. Встревоженные женщины не знали что им делать. Как раз к этому времени подоспел мой отец, прихвативший по дороге деревенскую подводу. На нее усадили тещу, мою беременную мать и Фенечку, и, бросив все, женщины выехали в деревню. Сидя на телеге и слыша отдаленные выстрелы, Александра Ивановна то и дело вздыхала: