Читать книгу "Каждому свое"

– Спасибо, – кивнул Гитлер, наконец крепко ухватившись за ствол. – Теперь, надеюсь, ни у кого не останется сомнений относительно того, что я хотел получить в подарок сегодня.

«С ума все посходили», – было написано на бледном лице Риббентропа.

«Меня сейчас стошнит», – читалось на лице Геринга.

«А ведь этот “подарок” должен был сделать я», – досадовал Геббельс.

Сегодня поздравить фюрера с пятидесятишестилетием собралось почти все руководство, и все ясно сознавали, что это – в последний раз.

…Сознавал ли это сам Гитлер? У него настроение менялось теперь каждые полчаса. После покушения двадцатого июля прошлого года что-то в нем ослабло, расшаталось… Точно взрывная волна вышибла какую-то внутреннюю опору, и фюрера временами качало и швыряло в прямом и переносном смысле.

Нацию уверили, что фюрер отделался легко. Это была ложь. Операция по физическому устранению Гитлера под названием «Валькирия» была задумана так, чтобы убить Адольфа, и тот факт, что главный исполнитель полковник Штауффенберг не сумел положить в портфель второй пакет со взрывчаткой, мог означать лишь одно: Гитлер будет убит наполовину.

Когда Борман из своего кабинета прибежал к дымящемуся домику для совещаний в ставке «Вольфшансе», ему навстречу вывели нечто бесформенное и окровавленное: у Гитлера не пострадало, пожалуй, только лицо. Ноги были сильно обожжены, перебитая в локте рука висела; грудь и живот представляли собой сплошной ушиб. Он оглох, почти ослеп на один глаз. И все же это было почти чудо, потому что, если бы не дубовая опора от стола и не открытые окна совещательной комнаты, взрывная волна пошла бы точней.

Ожоги зажили; после операции частично восстановился слух, однако внутреннее разрушение продолжалось. Особенно изводили его головные боли и сильно ослабевшее зрение, что мешало сосредоточиться. В конце 44-го года Гитлер почти месяц не мог выбраться из глубокой депрессии и, казалось, ко всему потерял интерес. Чувствовал он себя настолько плохо, что не только секретаршам, но также Шпееру и Лею спокойно признавался, что иногда думает о смерти как об избавлении от физических мук.

Принимая сегодня поздравления от соратников, он то и дело терял душевное равновесие: то уверял, что положение выправляется, то вдруг совершенно сникал, и непонятно было, слышит ли он, что ему говорят. Поздравляющие не задерживались – их сменяли всё новые лица. Русская канонада на окраинах напоминала о том, что выбраться из Берлина скоро станет невозможно.

Из ближайших первым откланялся Генрих Гиммлер, похоже – окончательно. Это поняли все, кто около шести вечера спустился с фюрером в бункер. Гитлер в эти минуты был бодр и энергично на прощанье потряс рейхсфюреру руку: о настоящем прощании он сейчас не думал. В свое министерство отбыл унылый Риббентроп. Геринг спокойно и холодно простился с присутствующими: он не скрывал того, что покидает Берлин. Никто не видел его прощального рукопожатия с фюрером; вышел Геринг с остановившимся взглядом и твердой походкой, ни на кого не глядя, поднялся наверх. Перед отлетом Геринг еще раз разыскал Лея, который на Принцальбрехтштрассе, 8 вместе с шефом гестапо Мюллером занимался эвакуацией каких-то архивов, и сказал ему, что ждет его «на юге», в своей штаб-квартире, вместе с Ламмерсом, Боулером и «остальными».

– Прощай, Герман, – ответил на это Лей.

– Подумай, – бросил Геринг и отвернулся.

Они даже не пожали друг другу руки, хотя оба не были уверены, что еще встретятся.

Геббельс же, напротив, не только не собирался никуда выезжать, а, напротив, планировал как можно скорей перевезти в бункер свою семью. Все попытки Магды уговорить его увезти хотя бы детей оставались пока безрезультатны.

…Вечером Гитлер по просьбе рейхсюгендфюрера Аксмана вышел во двор рейхсканцелярии к отряду четырнадцати-пятнадцатилетних фольксштурмистов, которые хотели его поздравить. Он похлопал их по щекам, некоторым повесил ордена. Кинокамера бесстрастно запечатлела взволнованные лица детей, еще рвавшихся умереть за фюрера.

Двадцать первого Гитлер отдал приказ о контрударе. В это время русская артиллерия уже била по правительственному кварталу, ровняя его с землей.

Штайнер, на которого весь день лихорадочно уповал фюрер, к вечеру даже не сумел сдвинуться с места.

Двадцать второго утром состоялось совещание оперативного штаба. Из гражданских присутствовали Борман, Шпеер и Лей. Перед началом Гитлер по телефону пытался выяснить, почему не выполнен приказ о контрнаступлении. Он кричал и ругался так, что собравшимся было слышно каждое слово. Во взвинченном состоянии он и пришел в зал, где его ждали. Кейтель от имени штаба начал излагать позицию военных: контрудар Штайнера невозможен; Берлин не продержится более недели, войскам следует отступить… Тут Кейтель смолк: он увидел, что Гитлер сидит, вцепившись руками в подлокотники, в глазах появилось бешеное выражение. Заговорил Йодль:

– Мой фюрер, если решение об оставлении Берлина и отводе войск будет принято, то вам нужно покинуть город, не теряя ни минуты. Баварский лес пока в наших руках, однако если магистраль будет перерезана, то эвакуация по земле сделается невозможной и…

Гитлер вскочил. То, что звучало в зале ближайшие полтора часа, не смогла бы сохранить для истории ни одна самая опытная стенографистка. Речь фюрера порою становилась бессвязной, слов нельзя было различить, он топал ногами, рвал карты, валил стулья, пустующие из-за отсутствия некоторых уже не сумевших добраться до бункера генералов. Впервые, во всеуслышание, «отец нации» проклял свой народ, и это особенно тяжело подействовало на присутствующих:

– Подлый, трусливый, ни на что негодный сброд! Достойный быть раздавленным и оплеванным! Пусть подыхает под развалинами, если не сумел возвыситься до моих великих замыслов, моих идей! Ублюдки! Ничтожества! Предатели! Все предатели!.. Все, все, все…

Внезапно что-то громко звякнуло и задребезжало. Это Роберт Лей, локтем, столкнул со стола хрустальную пепельницу, из тех, которые перед ним обычно ставили на совещаниях, и она долго катилась по бетонному полу, пока не наткнулась на чей-то сапог. Все перевели дыхание, но продолжали сидеть, потупившись, с окаменелыми лицами. Гитлер тоже вздохнул, сел и провел рукой по лицу.

– О моем отъезде из Берлина не может быть и речи. И об отводе войск – тоже, – произнес он неожиданно спокойно, даже как будто насмешливо. – Я останусь и сдохну здесь, если ничего другого вы мне не можете предложить. Но… у нас еще есть Венк. Он не трус, он сумеет пробиться. После перерыва я объявлю приказ.

Гитлер встал и вышел. За ним тут же последовал Борман. Через минуту он вернулся и пригласил к фюреру Кейтеля.

Геббельс во время совещания сидел в телетайпной и принимал панические донесения со всех округов обстреливаемого города:

«…Что делать? Нет воды… Кончились снаряды…»

«…У меня тридцать стариков. В приюте нет воды. Они хотят лечь под русские танки…»

«…Округ Целендорф… Вижу какие-то танки… Они разворачиваются…»

«…Где взять воды? Всё бомбоубежище сутки без воды. Здесь дети. Пришлите воды…»

Приказ Гитлера от 22 апреля 1945 года

Запомните:

Каждый, кто пропагандирует или даже просто одобряет распоряжения, ослабляющие нашу стойкость, является предателем! Он немедленно подлежит расстрелу или повешению! Это действительно также и в том случае, если речь идет о распоряжениях, якобы исходящих от гауляйтера, министра д-ра Геббельса или даже от имени фюрера.

Адольф Гитлер

Фюрер вышел к своему штабу через полчаса. Лицо было серым, точно его осыпала цементная пыль. Он даже не поднял ни на кого глаз. Он сказал, что остается в Берлине, что Берлин будет драться до конца. Что он сам готов умереть с оружием в руках и еще что-то, уже повторяясь, потом резко оборвал себя.

– Господа! Я больше никого не задерживаю, – произнес он, заканчивая это совещание.

Вечером, вернувшись в рейхсканцелярию, Лей спустился в бункер и увидел Гельмута и Хельгу – детей Геббельса, проскочивших по коридору за щенком Блонди, которого надлежало водворить на место.

– Пойдем, я покажу тебе, как мы устроились, – сказала ему Магда. – Довольно уютно, не правда ли?! – продолжала она, проводя его по комнатам. – Целых четыре комнаты для меня и детей, а Йозеф вон там, напротив спальни Адольфа.

– Долго ты собираешься здесь оставаться? – глядя в пол, спросил Лей.

– Пожалуйста, Роберт, я и так едва держу себя в руках…

Он закрыл дверь и придвинул к ней кресло:

– Магда…

– Роберт!..

Она повалилась на пол возле кроваток и зарыдала. Нужно было дать ей время. Лей подождал четверть часа.

Магда села на кровать, поправила волосы, подняла распухшее от слез лицо; в глазах не было вопроса:

– Роберт, я знаю, что ты хочешь мне предложить. Тебе… я бы их доверила. Но что будет потом, когда все кончится?! Что будет с ними? С кем они будут? Куда попадут? Что там с ними сделают? Какая у них будет жизнь?

– Мы не вправе решать за детей, Магда.

– Почему ты так говоришь?.. За Гретой ты признал это право. Она ушла от тебя, чтобы сохранить детей, а я вернулась… Мы обе с ней за них все выбрали. В тридцать девятом.

– У меня в Германии еще четверо.

– Дети Лея – это не дети Геббельса!

– Дети все одинаковы.

– Не лги! – вдруг закричала она, срываясь с места и ударяя кулаками ему в грудь. – Не смей мне лгать! Не смей! Лгать! Мне!.. Правила поменяются! Если моих детей и не бросят в печь как дрова, то жизнь у них будет такая, что я лучше задушу их своими руками, вот этими… руками… – она продолжала бессильно барабанить ему в грудь, как в стенку.

В дверь постучали. Лея вызывал к себе фюрер.

Гитлер принял его в спальне нижнего «этажа». Если бы не узкая кровать, застеленная грубым солдатским одеялом, и не две маленькие фотографии – матери и Ангелики Раубаль – в рамках, Лей не догадался бы о предназначении этой комнаты: так в ней было убого. Гитлер сидел на стуле у стола (здесь не было даже кресел); на такой же стул он кивнул Лею. Молча протянул листок с расшифрованной радиограммой.

22. 04.1945

Хуммелю, Бергхоф

С предложенным перемещением за океан, на юг, согласен.

Борман

– Я не хочу это обсуждать, – устало сказал Гитлер, когда Лей положил листок обратно на стол. – Борман все объяснит, конечно, он это умеет. Но мне это не нужно. Я решил. Борман останется в Берлине. А в Альпы улетите вы. Это приказ. Он тоже не подлежит обсуждению.

…В конце 44-го года около девяноста процентов всего партийного золотого и платинового запаса было переплавлено в особые слитки и размещено на территории «Альпийской крепости». «Секрет» партийного золота Гитлер разделил с Борманом и Леем: каждый из этих особо доверенных его соратников владел своей третью.

Тогда же, в декабре, во время одной из ночных бесед, Лей прямо спросил Гитлера, почему бы ему не разделить «секрет» пополам и не оставить при себе кого-то одного. «Потому что я пока не могу выбрать между вами, – ответил Адольф. – Борман лучше вас сделает техническую работу, но передать ему все карты и коды значило бы засушить идею в зародыше. А вы… сумеете».

Оба, конечно, хорошо помнили этот разговор. Похоже, теперь фюрер просто нашел повод?

– Я хотел задержать вас еще на день… Но лучше вам улететь сегодня. – Гитлер, приподнявшись, достал из ящика тонкую кожаную папку. – Здесь всё. Это мое… так сказать, «возвращение». Возьмите.

Лей взял папку и встал.

– Нет… подождите, – Гитлер снова пошарил в ящике. – Еще вот это… Достаточно только раскусить – конец мгновенный.

Крохотная капсула в папиросной бумаге.

Лей покачал головой:

– Спасибо. Но я никогда не понимал смысла… Без сознания ядом не воспользуешься, а в сознании я предпочел бы умереть от пули.

– Да, да, я тоже, – закивал Гитлер. – А у меня пропал ее браунинг, тот, помните? – вдруг пожаловался он.

Лей сунул руку за пазуху. Там у него, в потайных карманах форменных рубашек, всегда лежал маленький именной браунинг, словно приросший к его телу и сжившийся с ним за последние шесть лет.

– Как?.. – обомлел Гитлер. – Откуда?

– В сентябре тридцать девятого мне его передал гауляйтер Мюнхена Вагнер. Его нашли рядом с Юнити. Она из него стрелялась. Он именной – ко мне и вернулся.

– Она его у меня взяла. Тогда, перед тем, как… Господи! А я все перевернул в спальне! Чуть с ума не сошел!

Он бережно взял в обе руки «браунинг Ангелики».

– Он заряжен, – предупредил Лей.

– Да… да… – Гитлер совсем близко поднес его к глазам и все продолжал приближать. Лей с досадой отвернулся.

Гитлер плакал. Лей видел это второй раз: первый – после потери Гесса.

Но сейчас слабость фюрера показалась неуместной. От него требовались решения, ясная голова, твердость и воля. От него еще чего-то ждали.

Сам Лей давно понял, что ждать нечего. Но не плакать же теперь всем, по глупым поводам, тем более если ты не один. Гитлер его, по-видимому, не стеснялся. И это было неприятно, как-то… окончательно тяжело.

– Вы хотите, чтобы я вылетел сегодня? – резко спросил он.

Гитлер вздрогнул и поднял голову.

– Да… Роберт, прямо сейчас, – он поднялся и протянул руку. – Прощайте.

– Я вернусь через три дня и доложу, – четко произнес Лей, пожимая холодную как лед руку.

Кивнув, он вышел, может быть, несколько поспешней, чем следовало бы. Но это только для того, чтобы избежать чего-то, еще более неприятного и ненужного никому.

Покидая бункер, он никого не встретил, кроме охраны. Двери в комнаты Геббельсов были закрыты: по-видимому, Магда укладывала детей спать. Роберт поколебался лишь секунду-другую. «Ладно, вернусь, еще раз поговорю с ней», – решил он.

Лей собирался подняться на «Шторхе» с автострады, у Бранденбургских ворот, затем через Рехлин, дальше – на юг. Но генерал СС Бергер, здешний «адъютант-распорядитель» и, конечно, гиммлеровский шпион настойчиво предлагал другой маршрут: в бронеколонне до аэродрома Гатов, а оттуда на «юнкерсе» в сопровождении из тридцати истребителей – «куда прикажете».

– А мое «сопровождение» не примут за контрудар? – съязвил Лей.

Бергер остался совершенно непроницаем.

Эта бронеколонна представляла собой двенадцать вездеходок, три роты мотоциклистов и девять «тигров» – целое боевое подразделение, чтобы благополучно доставить рейхсляйтера по сравнительно безопасному коридору к хорошо охраняемому Гатову.

Вся эта техника, как по взмаху чьей-то волшебной палочки, выстроилась на Вильгельмплац и в сумерках выглядела особенно внушительно.

Лей стоял у своей машины, соображая, как ему поступить. Отбывавший куда-то по делам фельдмаршал Кейтель тоже задержался у машины и презрительно фыркнул:

– У нас теперь всем распоряжается СС, – небрежно заметил он Лею.

– А вы… по-видимому, к Венку? – догадался тот.

Кейтель кивнул.

– Вот ему мы всё это и отправим, – решил Лей. – Отдайте приказ.

– Нет… я не могу, – запротестовал Кейтель.

– Это я не могу! А вы фельдмаршал! Что вы тогда можете?! Возить бессмысленные приказы?! Приведите к Венку хотя бы девять танков.

Вильгельм Кейтель… Штабист-работяга… «Борман в погонах»… Начальник Верховного командования, превративший его в канцелярию, на все отвечавшую «да, мой фюрер» и выпустившую из своих недр лишь одну успешную и кровавую операцию – по оккупации Норвегии и несколько знаменитых указов: например, «Указ о комиссарах».

– Отдайте приказ, – повторил Лей. – Я сам полечу с вами к Венку и, если понадобится, сам отвечу перед… СС.

В штаб-квартире генерала Венка они приземлились около полуночи. В 12-й армии выдалось несколько редких часов относительного затишья, и до предела измученный, еще не оправившийся от серьезных травм Вальтер Венк уснул прямо за столом, в окружении напряженно работавших офицеров штаба и трещавших телефонных аппаратов. Месяц назад он вот так же «выключился» за рулем своей машины, после того как вынужден был сменить своего потерявшего сознание шофера и врезался в парапет моста на автобане Берлин – Щецин. Виноват в этом был Гитлер, приказавший Венку каждый вечер присутствовать в Берлине на совещаниях оперативного штаба. Генерал совершал ежедневные поездки, длиной в двести миль. Венк сильно расшибся, повредил голову, у него было сломано пять ребер, однако уже через неделю ему в госпитале вручили приказ фюрера о формировании 12-й армии – и вперед! – разгребать гиммлеровские «авгиевы конюшни». Возможно, русские уже были бы в Берлине, если бы Гудериан в отчаянии не убедил фюрера убрать Гиммлера подальше от военных операций и поручить контрудар под Шведтом Венку. Операция началась успешно, но произошла эта автокатастрофа и многое, державшееся на таланте одного человека, было разрушено.

Теперь, два месяца спустя, Гитлер снова уповал на молодого генерала, которому предстояло, продолжая сдерживать американцев, быстро развернуть свою армию на восток и спасать Берлин и фюрера. Именно такой приказ и привез из ставки Вильгельм Кейтель.

Фельдмаршал явился перед с трудом поднявшимся ему навстречу Венком в полной парадной форме и, коснувшись маршальским жезлом фуражки, положил перед ним оперативную карту. Устно изложив приказ, он от себя добавил, что их «общий долг сейчас спасти фюрера». Взгляд растерявшегося Венка вывел из себя и без того взвинченного фельдмаршала. Кейтель начал что-то сердито объяснять и доказывать. Вся логика его сводилась к одному: другого выхода все равно нет. Кейтель тыкал жезлом в карту и старался избегать глаз Венка, которые тот несколько раз вопросительно перевел на стоявшего у окна Лея, появление которого здесь и сейчас сбивало его с толку.

– Но у меня нет ни одного танка, – наконец произнес Венк, – только противотанковый батальон. Я не могу наступать.

– Танки подойдут утром, – сердито бросил Кейтель и снова ткнул жезлом себе в фуражку.

Лей глядел в окно на поразительно слаженную и спокойную атмосферу штабного дворика 12-й армии, окруженного подстриженными кустами акаций. В свете прожекторов не было видно раскрывшихся почек, слышался только их запах, перебивавший даже запахи бензина и гари. Весна…

Фельдмаршал отбыл.

– Лучше не задавайте вопросов, генерал, – сказал Лей, – а то вам станет совсем тошно. Утром к вам действительно подойдет небольшой отряд, с которым вы Берлин не возьмете, но сможете хотя бы послать его к Потсдаму. Я сначала сам хотел им покомандовать, но потом передумал.

Венк потер виски. От усталости, боли, абсурдности происходящего он не мог понять, что говорит ему рейхсляйтер. Лею стало стыдно.

Вместо того чтобы выслушивать панический бред Кейтеля и пошлый сарказм Лея, Вальтеру Венку – этой последней надежде гибнущего рейха – нужно было сейчас хотя бы немного поспать, чтобы утром, собрав остатки сил, начать делать невозможное. (И сделать! К 26 апреля вплотную подойти к Потсдаму, продержаться до 2 мая, отбиваясь от американцев, дождаться прорывающихся к нему частей гибнущей 9-й армии Буссе, а затем с двумя армиями и несколькими тысячами беженцев быстро повернуть на запад, аккуратно переправить людей через Эльбу и 7 мая достойно сдаться американцам, не потеряв больше ни одного человека.)

– Пойдемте, генерал, я вам кое-что покажу, – сказал Лей, который по себе знал, что такое работать с недолеченными переломами ребер, изображая из себя здорового человека. Он заставил Венка лечь и показал ему такое положение, в котором можно было уснуть без адской боли в спине и боках. Сейчас это было лучшее, что он мог сделать.

Лей не собирался ни героически погибнуть в бою, ни попасть в плен, однако перемещаться по охваченной боями Германии он предпочитал без самолетных и танковых «эскортов» (и шпионов Гиммлера). Он приказал приготовить ему «Шторх» на испытательном аэродроме в Рехлине и своим сотрудникам – дожидаться его там, а сам с двумя адъютантами отправился на двух автомобилях.

Выехали еще затемно. Автострада оказалась забита колоннами военных и гражданских машин, с выключенными фарами – грузовики, мотоциклы, повозки с лошадьми, фургоны – все это едва тащилось; люди буквально задыхались от выхлопных газов, теряли сознание прямо за рулем.

Мощные «мерседесы» рейхсляйтера вытянули объезд по разбитым техникой и бомбами полям и, сделав крюк, снова выбрались на шоссе. Здесь тоже двигалась колонна, но в основном из пеших беженцев. Несколько часов назад на большой высоте над ней прошли английские бомбардировщики и сбросили оставшиеся после обычной теперь ночной бомбежки Берлина тяжелые бомбы: бесцельно, куда попало, просто чтобы избавиться от неизрасходованного груза. Попало… в самую гущу. Огромная воронка чернела в центре автобана, как раз в том месте, куда выехали «мерседесы». Воронку объезжали и обходили, стараясь не глядеть внутрь. Но по краям ее тоже лежали люди – убитые и раненые, еще живые.

К «мерседесам», сбавившим скорость, чтобы объехать воронку, метнулась женщина, забила ладонями в стекло. Адъютант, приоткрыв дверцу, послушал, что она кричала.

– Что случилось? – пробормотал Лей, спавший на заднем сиденье.

– Просит пристрелить кого-то… О Господи! – адъютант быстро захлопнул дверцу. – Да у нее там… мальчишка…

Лей посмотрел в окно машины. На обочине, метрах в двадцати от края воронки, прыгали и визжали две девочки, а около них лежал на боку мальчик лет тринадцати, рядом с кучкой чего-то красно-синего. Лей присмотрелся. У ребенка был осколком разворочен живот. Девочки тоже были в крови; их белые одинаковые переднички оказались по-разному раскрашены красным.

– Ради бога, господин офицер… ради бога, – кричала мать, стуча в окно машины. Увидев вышедшего Лея, она кинулась к нему, уже без слов, показывая в сторону детей.

Мальчик был жив, он дышал и скрипел зубами. Он только издали выглядел ребенком: вблизи у него было лицо старика. Очевидно, он лежал так уже два или три часа, и столько же мать и сестры сходили возле него с ума.

Все понимали, что это агония, которая страшно затянулась.

– Уберите их, – велел адъютантам Лей.

Один поднял и унес девочек; другой, обхватив правой рукой голову женщины, повернул к себе ее лицо.

Лей, опустившись на колени, быстро вложил в полуоткрытый рот ребенка капсулу, которую дал ему фюрер, и ладонями сжал ему челюсти. И почти сразу ощутил на своей руке долгий выдох облегчения.

Он снял куртку, завернул в нее тело и отнес к «мерседесу».

– Садитесь на заднее сиденье с детьми, – сказал он женщине. – Я поеду в другой машине и повезу вашего мальчика.

Через час езды их догнали мотоциклисты из подразделения связи 12-й армии и предупредили, что впереди, примерно в километре отсюда, к шоссе вышли русские танки. Они пока стоят, но эта дорога к Рехлину перерезана.

Аэродром был уже близко; вокруг него три дивизии СС намертво держали оборону.

Колонна беженцев продолжала двигаться. Русские танки встали не на самом автобане, а растянулись цепочкой по полю, перекрыв кратчайший путь на Рехлин, между двух рощ, на случай, если какие-то части станут прорываться к аэродрому. На самом шоссе стояли русские посты; пропускали детей, женщин и стариков. Было ясно, что двухметровых красавцев-адъютантов Лея они едва ли не заметят, как и самого рейхсляйтера.

– Сделаем так – возвращайтесь со связистами в штаб, оттуда самолетом сразу в Бергхоф, – приказал Лей. – А я один доберусь до Рехлина. И… только пикните мне оба! – рявкнул он на побелевших адъютантов. – Быстро в мою машину!

Он перенес тело мальчика в «мерседес», где сидела мать с дочерьми и, едва не сбив бросившихся наперерез адъютантов, дал газ, направив машину через поле, прямо на цепь русских танков.

Танкисты с удивлением глядели на эту мчавшуюся к ним по полю машину, ничего не предпринимая. И только когда «мерседес» остановился метрах в десяти от тридцатьчетверки, с брони спрыгнули двое танкистов и взяли автоматы наперевес.

В «мерседесе» отворилась дверца, как бы приглашая заглянуть внутрь.

Русский майор заметил через боковое стекло только одно женское лицо и подошел ближе. Он сразу увидел эту женщину с остановившимся взглядом, судорожно прижимающую к себе двух перемазанных кровью девчушек, мужчину за рулем, а рядом, укрытого курткой мертвого мальчика с побуревшими от крови голыми ногами в спортивных ботинках. Мужчина медленно повернул голову и посмотрел на русского. Это был странный взгляд – смесь усталости и любопытства. Майор захлопнул дверцу и махнул своим рукой. Он подумал, что на аэродроме, конечно, есть какая-нибудь медчасть, а эти маленькие девочки в машине, похоже, ранены…

Пока Лей всеми способами пытался отделаться от шпионов Гиммлера, сам рейхсфюрер вел переговоры с Бернадоттом в Любеке, а Шелленберг готовился ехать к генералу Эйзенхауэру – пугать американцев будущей войной с Советами.

(К чести союзников России сразу нужно сказать, что все эти и дальнейшие переговоры увенчались лишь одним решением: передать все концентрационные лагеря на территории рейха под эгиду Красного Креста.)

Но Гиммлер был уверен в себе. «Без меня у европейских государств нет будущего, – говорил он, – поэтому им придется примириться с моим пребыванием на посту министра полиции ради соблюдения порядка и спокойствия. Они целиком зависят от меня – иначе на континенте воцарится полнейший хаос». Гиммлер уже всерьез задумывался о составе своего правительства.

Геринг тоже времени не терял. 23 апреля Гитлер получил от него телеграмму следующего содержания:

Мой фюрер! Принимая во внимание Ваше решение остаться в Берлине, не считаете ли Вы, что я должен немедленно взять на себя руководство делами рейха, как внутренними, так и внешними, и в качестве Вашего преемника, согласно Вашему декрету от 29 июня 1941 года, пользоваться всей полнотой власти? Если до 10 часов вечера я не получу от Вас ответа, я буду считать, что Вы лишены средств связи, и, следовательно, согласно положению Вашего декрета, я могу действовать в интересах нашей страны и нашего народа. Вы знаете, каковы мои чувства к Вам в этот серьезнейший час моей жизни. У меня нет слов, чтоб выразить их. Да хранит Вас Бог.

Искренне Вам преданный Герман Геринг

Гитлер на это почти не отреагировал. Когда Борман зачитал ему телеграмму, он только поморщился, продолжая ласкать Блонди. Но через несколько часов Борман перехватил еще одно послание Геринга, и тут уж Мартин взялся за дело как следует.

– Геринг изменник, – твердо заявил он Гитлеру. – Я не удивлюсь, если такие же радиограммы он разослал и другим членам кабинета министров, извещая их о своем намерении занять ваше место, мой фюрер!

Затем зачитал текст, полностью, со всеми пометками:

Секретно! Передавать только через офицера!

Радиограмма 1899. Пункт отправки: Робинзон. Пункт приема: Курфюрст, получена 23.04 в 17 часов 59 минут.

Рейхсминистру фон Риббентропу

Я попросил фюрера известить меня о своем решении не позднее 22 часов 24 апреля. Если к этому времени выяснится, что фюрер не в состоянии руководить рейхом, вступает в силу его указ от 29.06.1941 года, согласно которому я являюсь его преемником на всех занимаемых им ранее постах. Если до 23.04.1945 г. года фюрер вообще не даст о себе знать, я прошу вас немедленно вылететь ко мне.

Рейхсмаршал Геринг

– Я давно все знаю, – еле слышно начал Гитлер. – Я знал, что Геринг совершенно разложился. Это он развалил наши военно-воздушные силы, это из-за него у нас расцвела коррупция… Он всегда брал взятки, никого не стесняясь. К тому же он морфинист. И вообще… продажная тварь. – Гитлер сжал кулаки; на глазах у него выступили слезы. – Ну и черт с ним! Пусть договаривается, с кем хочет. Если война проиграна, все остальное не имеет значения.

Пока фюрер говорил, Борман составил ответную радиограмму, в которой Геринг прямо обвинялся в измене и предательстве дела национал-социализма.

Гитлер мельком просмотрел текст.

– Добавьте, что я его не трону, если он добровольно согласится уйти со всех постов… по состоянию здоровья, – сказал он.

Борман с большой неохотой дописал текст. Его бы больше устроил немедленный арест Геринга.

Через час Борман принес ответную радиограмму, в которой Геринг просил «освободить его со всех занимаемых постов в связи с обострением сердечного заболевания».

– Мой фюрер, не передать ли на всякий случай приказ держать его под арестом? – решительно произнес Борман.

Гитлер только махнул рукой…

– Кто следующий?.. – спросил он в тот вечер Геббельса. – Я и это уже знаю. Я давно их всех просчитал.

«Следующим», как известно, оказался Гиммлер – «верный Гиммлер», «железный Генрих»… Узнав о переговорах, которые тот ведет с союзниками, Гитлер сразу приказал его арестовать. Но тут, как говорится, руки оказались коротки. Гиммлер укрылся под Гамбургом, в санатории, больше напоминавшем сейчас неприступную крепость, и взять его там не представлялось никакой возможности. При этом Гиммлер продолжал активно заниматься делами: прятать архивы, уничтожать опасных свидетелей и документы. По его приказу команды СС повсеместно ровняли с землей или жгли улики в виде человеческих тел, общего числа которых уже никто и никогда не сможет подсчитать. Трупы горели чересчур медленно. Пепел, который эйнзацгруппы (мобильные мотоподразделения) длинными полосами рассыпали вдоль дорог, упорно не уходили в землю; черные ленты скорбно вились по зазеленевшим лугам. Кальтенбруннер предлагал «ускоренные методы» – взрывать целыми лагерями, топить баржами, пока еще есть выход к морю. Мюллер предложил опробовать артобстрел и налет авиации, например на лагерь Заксенхаузен.

Не забыли и об отдельных личностях: 8 апреля повесили фиктивного главу заговорщиков адмирала Канариса. Был убит и арестованный в прошлом году Альбрехт Хаусхофер.

Каких разных людей порой соединяет рука палача!..

К 1945 году Гиммлер был сказочно, фантастически богат. Но «рыцарь СС» не был скуп и не собирался сидеть на своих сундуках. «Главное богатство – люди», – повторял Гиммлер чье-то изречение. И «люди СС» еще с февраля 45-го года начали расползаться, уходить «крысиными тропами»: кто покрупнее – за границу; мелочи было приказано «временно затеряться среди солдат вермахта».

(Очень скоро Южная Америка и Ближний Восток будут поражены гиммлеровской «инфекцией» и начнут болеть собственными разноцветными диктатурками.)

С 43-го года была запущена операция «Бернгард» – по производству фальшивых денег. Отто Скорцени поручили подобрать в концлагерях граверов, линотипистов, художников, наборщиков. Особенно хорошо удавались фунты стерлингов. Эксперты швейцарских банков не могли отличить их от настоящих.

Фальшивки удачно смешивались с настоящими (от проданного антиквариата до переплавленных золотых коронок) ценностями и тоже начинали утекать в надежные места. Часть их, на сумму в пять миллиардов долларов, легла в банки нейтральных стран. Досье со списками подставных лиц Гиммлер заблаговременно приказал утопить возле чехословацкой границы, в озере Топлинзее.