Читать книгу "Каждому свое"

Гиммлер сам называл эти деньги «грязными». По его понятиям он имел право и на «чистые деньги». Под «чистыми» он подразумевал золотой резерв НСДАП (слитый, например, из «аризированного» имущества и мародерских рейдов по «культурным местам» поверженной Европы).

Гиммлер понимал, что, как только фюрер отойдет в мир иной, у этого золота останется только один «хранитель», а значит – хозяин. И этому хозяину, чтобы чувствовать себя спокойно, нужно с ним, Гиммлером, ладить. Борман это тоже понимает. Но Борман сидит с фюрером в бункере, в окруженном Берлине, и, как доносит Бергер, пока Гитлер жив, выхода Борману оттуда нет. По всему выходило, что фюрер в этой критической ситуации проявил-таки всю неоднозначность и даже загадочность своей натуры и выбрал подлинным, а не дутым (вроде Геринга) наследником такого же «неоднозначного» и «многогранного» Роберта Лея и… И черт бы их обоих подрал! Гитлера Гиммлер патологически боялся именно из-за того, что никогда не мог просчитать, предугадать, «предвидеть». Лею за то же самое он скорее симпатизировал. Теперь что-то должно было перемениться.

Поведение Лея 23–24 апреля кого угодно могло сбить с толку, но только не Гиммлера. А вот шпионов оно со следа смело. Один из красавцев-адъютантов Лея был любимым учеником Отто Скорцени в его разведшколе во Фридентале, но тоже не сумел сориентироваться в ситуации, когда эксцентричного рейхсляйтера понесло прямиком на русские танки.

Последнюю инспекцию альпийских шахт Борман провел 18–19 марта. 21 марта у него состоялся разговор с Гиммлером и Леем, и они согласились, что самым надежным каналом переправки людей и части капиталов НСДАП и СС являются субмарины нового типа U-38.

Что же касается основного золотого резерва НСДАП, то тут всю техническую сторону с самого начала крепко держал в своих руках Борман. Он сам подбирал узников Дахау для работ в шахтах и для команды охраны. Гиммлер мог только предполагать, что в этом последнем деле Борману помог «перебежчик» Мюллер, хотя, зная Бормана, Гиммлер не удивился бы, если бы Борман справился сам. Увы! Там, где хозяйничал Борман, даже СС вынуждены были отступить. И хотя «Альпийская крепость» охранялась исключительно частями СС, в некоторые районы рейхсфюреру доступа не было, понятно, что в те самые, где и находились заветные шахты НСДАП. Сам же Борман был убежден, что не только предусмотрел все по сохранению тайны партийных сокровищ, но своим полным контролем над технической стороной дела в конце концов сумеет вывести из игры и Лея.

В шахтах оставалось к 22 апреля около тысячи человек, плюс триста человек охраны. Эти триста после завершения работ должны были ликвидировать заключенных в шахтах, затем, когда они поднимутся наверх, их уничтожит другая группа. Борман был настолько уверен в себе, что обе операции намеревался «запустить» сам, личным приказом. Вот эта-то самоуверенность его и подвела. Борман не предусмотрел двух вещей: скорости наступления советских войск на Берлин и… непредсказуемости фюрера.

Когда Гитлер передал заветную папку Лею, Мартин не счел свое дело проигранным, поскольку держал эту папку в голове. И пусть он без связи сидит с фюрером в бункере! Когда придет время «Ч», Лею без него не обойтись, а значит, можно будет и диктовать условия. Не Гиммлеру же Лей станет раскрывать карты!

Похоже, Гиммлер рассудил так же. Когда Гитлер оставил Бормана в бункере, Гиммлер понял, что тайна золота НСДАП покинула стены убежища и теперь порхает на «Шторхе» в громыхающих небесах Германии. Помянув недобрым словом фюрера, Генрих Гиммлер, должно быть, помолился о здравии раба Божьего Роберта и… стал ждать. Нет, он, конечно, не сидел сложа руки, а оперативно рассовал своих шпионов во все броне– и авиаэскорты, составленные для сопровождения Лея, и одного даже сумел навязать тому в телохранители. Но… хитрый Лей все же вывернулся и упорхнул. Надолго ли?!

Когда Лей улетел из Рехлина с одним человеком – своим бывшим заместителем по ГТФ Рудольфом Шмеером, Гиммлера даже разобрал смех. Любопытно, что они предпримут дальше? Ведь если Борман исключен лично фюрером, то Лею остается или взять автомат и вдвоем со Шмеером уложить под землей полторы тысячи человек, или обратиться за помощью к СС.

Вообще Гиммлер был сейчас очень доволен – и тем, что «пересидел» Бормана, и тем, как влопался Лей – «мой самый великий идеалист», как высокопарно именовал его фюрер.

Было раннее утро 24 апреля, 1945 года.

Легкий «Шторх» неторопливо шел над «Альпийской крепостью» в спокойном сейчас небе и так же неторопливо и плавно пошел на снижение.

Этот самолет обладал очень низкой посадочной скоростью и напоминал монопланы времен Первой мировой войны; Лей чувствовал себя в нем особенно уверенно и свободно. Он легко посадил машину на узкой полосе, к радости Рудольфа Шмеера, который до сих пор не ведал, для чего Лей предпринял этот сложный и рискованный полет.

Выбравшись из кабины, Лей стащил с головы шлем и потянулся:

– Уставать стал быстро, – пожаловался он Шмееру. – Сбросить бы лет десять! Все-таки в сорок совсем не то ощущение, что в пятьдесят. Знаешь, чего мне сейчас хочется? – усмехнулся он. – Лечь бы вон на тот холм, закрыть глаза и – чтобы явился за мной ангел и унес. Отсюда ведь до Царствия Небесного рукой подать. Ангелу моему было б облегчение. Зато черт замучился бы тащить, а?! Как ты считаешь?

Шмеер пожал плечами. Лей был совершенно трезв, и этот юмор выглядел странно, не как юмор даже, а как некая прелюдия…

– Вы меня к чему-то готовите? – осторожно спросил он.

Лей повернул голову. Этот взгляд Шмеер долго потом не мог забыть. В нем были удивление, печаль и какая-то обреченность, так не подходившая в целом к по-прежнему энергичному и уверенному выражению лица.

– Нам с тобой, Руди, предстоит сейчас одно дело, – вздохнул Лей. – Может быть, ты и прав: я и сам к нему внутренне готовлюсь. Так вот слушай: Здесь, в районах АК-9, АК-3 и АК-8 прорублены двенадцать шахт. В них находятся тайники с партийной казной – всё в золоте и платине. В шахтах еще остаются отряды из заключенных, при них – охрана, в соотношении один к трем. Эти люди, как ты понимаешь, подлежат уничтожению. Операцией до 22 апреля занимался Борман, но фюрер его отстранил и всю дальнейшую судьбу казны поручил мне. Но один, как говорится, в поле не воин. А вдвоем с тобой мы, возможно, и справимся.

Он сделал паузу, минуты в три. Шмеер молчал.

– Значит, поступим таким образом. Ты останешься здесь, а я полечу в Бергхоф. Оттуда я смогу запустить операцию: об этом мы с Борманом прежде договорились – я это сделаю без него. Операцию я начну ровно в двенадцать, а в двадцать один ты должен быть около шахты с номером четыре. Ты найдешь ее по этой карте; она к нам ближняя. За девять часов охранные команды переведут рабочих в одну эту шахту. Дальше по условному сигналу должна начаться ликвидация. Объединенная охранная команда имеет приказ подняться наверх только после полного завершения ликвидации. Мы поступим так: в восемнадцать, вместо условного сигнала, ты сообщишь охранной команде, что после первого же выстрела в шахту будет пущен газ. Именно для этого ты мне и нужен здесь, старина.

– Охранники были набраны из бывших уголовников? – предположил Шмеер. – Они, скорее всего, струсят и полезут наверх.

– На это я и рассчитываю, – кивнул Лей. – Как только они вылезут, то автоматически сделаются нарушителями приказа, и им не останется ничего, кроме как дезертировать. Дорога от этой шахты одна. Когда они выйдут по ней из района АК-8, а это будет в завтрашнему утру, – я отдам приказ группу ликвидировать. Конечно, – продолжал Лей, – могут возникнуть и непредвиденные обстоятельства, но… положимся на волю Божью. После того, как сообщишь в шахту о газе, спрячься где-нибудь и дождись, пока они выйдут. Потом вернись и проверь, не обесточен ли подъемник. Схему, рацию, карты я тебе оставлю. Затем возвращайся сюда. Тебя будет ждать самолет. Ночью ты должен быть в Бергхофе. И… пожалуйста, не задавай мне сейчас вопросов. Просто будь предельно осторожен. Не рискуй. Повторяю, что-то может пойти не так, как я предполагаю, например, они могут поднять разведчиков для проверки и обнаружить, что газ – это блеф, но… Во-первых, темно, во-вторых, приказ все равно будет нарушен… Но если что-то все же пойдет непредсказуемым образом, повторяю – не рискуй. Просто дождись самолета и вылетай в Бергхоф. Я поищу другое решение.

– Подъемник не должен остаться обесточен? – уточнил Рудольф.

Лей молча кивнул. Он снова сделал паузу. Но Шмеер больше ни о чем не спросил. Лей велел ему слазить в кабину и достать все необходимое и коробку с продуктами и водой.

Еще раз напомнив об осторожности, он плавно поднял свой «Шторх» в удивительно спокойное сегодня небо.

Операция началась и прошла без сбоев. Охранники, набранные Борманом из уголовников, не пожелали быть удушенными в преисподней. Их командиры (перевербованные гестаповцы Мюллера) быстро обнаружили блеф и попытались удержать своих подчиненных под землей, но их тихо удавили. Охрана покинула шахту, вырубила подъемник и дезертировала, на рассвете попав под прицельный огонь дивизии СС, получившей от Лея приказ «уничтожить на месте отряд переодетых диверсантов».

Еще до полуночи усталый Рудольф Шмеер вылез из самолета на аэродроме Бергхофа, где его встретил Лей. Рудольф не ждал от шефа дополнительных объяснений, да у него и не было вопросов, кроме одного: а дальше что? Но и на этот вопрос ответ уже ждал его в одной из гостиных Бергхофа: его беременная жена, с маленьким дорожным саквояжем, в котором могли уместиться лишь самые необходимые вещи.

– Когда? – только и спросил Рудольф.

– Сейчас, Руди.

О чем было еще спрашивать?! И все-таки… Неужели прямо сейчас и… навсегда?!

– Послушай меня, – мягко начал Лей. – Вы шесть лет ждали ребенка; этим нельзя рисковать. Так что жизнь сама за тебя решила.

– Решили за меня, как всегда, вы, – усмехнулся Шмеер. – А я слишком к этому привык. Хотя и не всегда понимал… понимаю, – неожиданно поправился он.

– Не понимаешь, почему я решил сохранить жизнь свидетелям, не приказав обесточить подъемник? – прямо спросил Лей. – Но это не я, Руди. Это Бог. Раз мы проиграли, значит, Бог передумал и отнял у нас шанс. Теперь он дает его нашим противникам. Посмотрим…

Шмеер был поражен:

– Вы хотите сказать, что если Бог дает шанс нашим врагам, то… то вы…

– То я тем более обязан был это сделать. – Лей улыбнулся. Потом, глубоко вздохнув, он закрыл глаза и долго сидел так, точно пережидая или вспоминая что-то. Шмеер тоже сидел молча, порой поднимая глаза и печально вглядываясь в лицо человека, навсегда сделавшегося главным в его жизни.

Это и стало их прощанием.

В ночь с 25-го на 26 апреля советская армия замкнула кольцо окружения Берлина. Но в столице еще садились самолеты.

Совсем рядом с рейхсканцелярией, на автобан, приземлился «Арадо-60», пробитый русскими зенитками над Тиргартеном. Пилот-инструктор люфтваффе и знаменитая рекордсменка Ханна Рейч с трудом посадила почти вышедшую из строя машину, в которой находился раненый Роберт фон Грейм, новый командующий военно-воздушными силами, назначенный Гитлером вместо Геринга. Гитлер надеялся на энергичные действия с воздуха, которые позволили бы Венку быстрее продвигаться к Берлину.

– Венк прорвется, – как заклинание повторял Гитлер. – Ему только нужно помочь с воздуха.

Двадцать седьмого апреля передовые части двенадцатой армии были уже на подступах к Потсдаму, в районе Ферча, и к юго-западу – возле Беелитца.

– Венк прорвется, – твердил Адольф, бесконечно водя указкой по истерзанным картам. – Ему всегда все удавалось. Он пробьется к нам.

Но новый командующий Грейм из-за ранения в ногу не мог передвигаться, а штаб люфтваффе сохранял верность «изменнику Герингу». Борман даже не стал докладывать об этом Гитлеру, который в измене обвинял сейчас весь мир.

– Штайнера каким-то своим подлым приказом остановил изменник Гиммлер, – кричал он. – Оттого мы и сидим тут, как крысы в норе!

Гитлер только что приказал расстрелять группенфюрера СС Германа Фегелейна, мужа Гретль Браун, младшей сестры Евы, и у него наступил очередной упадок сил.

Накануне Фегелейн незаметно, как ему казалось, исчез из бункера и вечером 26-го позвонил Еве:

– Бросай его и уходи, пока еще можно выбраться. Завтра русские танки будут в центре города. Я еду к Гретль, а оттуда в Швейцарию, – скороговоркой произнес он.

– Герман, сейчас же возвращайся! – отчаянно закричала Ева. – Иначе он может подумать, что ты предал его!

Но Фегелейн бросил трубку. Все звонки прослушивались и записывались. Эту запись Борман принес фюреру. Тот приказал начальнику своей охраны Раттенхуберу арестовать беглеца. Фегелейна нашли в его квартире в окружении туго набитых чемоданов и доставили обратно в бункер. Он трясся, нес чепуху. Ева бросилась к Борману, умоляя доложить так, чтобы Адольф пощадил мужа беременной Гретль.

Борман доложил. Гитлер вышел, оглядел Фегелейна, плюнул и отвернулся.

«Черт с ним!» – бросил он сквозь зубы.

В тот же вечер пришло известие о том, что итальянские повстанцы повесили труп Муссолини рядом с трупом его Кларетты: обоих вниз головами и плевали в них.

– Его хотя бы убили перед этим, – сказал Гитлер Еве. – А меня живым посадят в клетку и выставят напоказ.

– Я сейчас вспомнил, как дуче предал его зять Чиано, – ни с того ни с чего ввернул Борман.

– Да, да… предательство нельзя прощать… нельзя… прощать! Расстр-ре-лять предателя! – вдруг взревел Адольф. – Расстр-релять эту сволочь!..

Он бросился прочь, ворвался в одно из помещений бункера, где сидел «под домашним арестом» немного успокоившийся Фегелейн и отвесил ему пощечину.

– Ты – сукин сын, ничтожество! Я тебя сделал генералом – тебя, нуль! А ты решил, что я уже умер, что меня уже нет?! Расстр-релять!..

Ева, прибежавшая за ним следом, зарыдала в голос, и Гитлер опять сник.

– Ладно, не плачь, – сказал он. – Я его не трону.

Почему Мартин Борман решил извести-таки этого никчемного и никому, кроме его беременной Гретль, не нужного Фегелейна, осталось загадкой души Мартина.

– А вы знаете, фрейлейн, что ваш зять вошел в сговор с предателем Гиммлером, – сказал он Еве, когда остался с ней наедине. – Вам известно, что Гиммлер обещал выдать тело мертвого фюрера англичанам и американцам в обмен на гарантии для себя будущего поста рейхсканцлера?!

Ева обомлела. В ее измученном сознании, должно быть, встали картины одна кошмарней другой.

Неизвестно, внес ли Борман эту информацию в кабинет к Гитлеру, но только вышел он оттуда с приказом: Фегелейна расстрелять.

Телефонной связи больше не было: перебило кабель, соединяющий бункер с остальным миром. Разрывы снарядов и мин при прямом попадании ощущались как толчки из преисподней.

Было двадцать восьмое апреля, вечер.

На шоссе Восток – Запад среди выбоин и воронок, прямо под дула русских гаубиц, приземлился еще один самолет. Помощник Раттенхубера Хегель доложил Борману, что только что прибыл фельдфебель люфтваффе с каким-то приказом, но понять его трудно, потому что он сильно пьян. В это время фельдфебель уже вошел вслед за Хегелем в комнату, где сидел Борман, не церемонясь, бросил летный шлем в кресло, а сам плюхнулся в другое. Борман, вытаращив глаза, не успел никак отреагировать, потому что появился возбужденный Гитлер, узнавший о визитере из того мира, от которого все они уже считали себя отрезанными. С Гитлером прибежала Блонди. Когда фельдфебель встал навстречу фюреру, тренированная овчарка тут же сделала к незнакомцу три упругих прыжка и внезапно… поставила ему на грудь лапы.

– Невероятно, – пробормотал Гитлер, вглядываясь.

Фельдфебель хмыкнул, дернув себя за волосы, стащил с головы пушистый паричок, нацепил его Блонди на уши, потом отодрал гренадерские усы и превратился во вполне узнаваемую персону.

– Невероятно, – повторил Гитлер. – Как же вы…

– Очень просто! На высоте четыре тысячи. И заметьте – трезвый я бы русским на головы не сел!

Борман, уже опомнившись, припер спиной дверь. В кабинете их было четверо; пятая – Блонди, махавшая хвостом. Гитлер сиял. На несколько минут он совершенно забылся и крепко сжимал Лею руки. К фюреру словно вернулось ощущение земного бытия. Роберт был пьян, и пьян сильно, однако оживление фюрера он сразу почувствовал и испытал неприятное чувство, потому что жизни он сюда не привез, скорее – напротив.

– А я прилетел, чтобы поменяться вот с ним, – кивнул он в сторону Бормана. – В самолете четыре места, можно даже взять пятерых.

– Кого вы имеете в виду? – спросил Гитлер.

– Решайте. Времени почти нет.

– Если обо мне… то нет… нет, Роберт! Со мной все кончено. Вот если бы Ева… Или Магда с детьми. Вы говорите четыре места? Но дети маленькие.

Лей покачал головой:

– Если бы она отдала детей! Можно посадить и ее, плюс Борман и пилот. Это максимум, но он взлетит.

Гитлер вдруг осознал. По его лицу точно прошло несколько туч, и снова оно обмякло. Он сел в кресло и, откинув голову, закрыл глаза:

– Я устал. Решайте всё сами.

Лей искоса посмотрел на прислонившегося к двери Бормана.

Мартину Борману не было еще сорока пяти лет. В его крепком здоровом теле жила неуемная жажда плотского земного существованья, со всеми его сочными радостями. И этот инстинкт – выжить и жить – безусловно победил бы все, не пройди Мартин за фюрером весь предшествующий этому дню путь. Одна только иллюзия: из тени обратиться в плоть, то есть получить из рук Гитлера законную, «преемственную», а значит, абсолютную власть, сбила в нем все здоровые инстинкты и погрузила трезвый мозг Мартина в своего рода опьянение, казавшееся ему самому лишь очень рискованным, истонченным до невидимости расчетом.

Гитлер уже подписал ту часть завещания, в которой назвал членов будущего руководства. Он, Борман, именовался после смерти фюрера «министром по делам партии»; Лей же – всего лишь руководителем Трудового фронта. Лей становился в партии никем, а он, Мартин, оставался в ней главным и единственным. Правда, еще путался Геббельс в качестве рейхсканцлера… Но, во-первых, Геббельс, скорее всего, последует за Адольфом в мир иной, а, во-вторых, перед Геббельсом вклинился бесцветный, но упрямый Дениц как рейхспрезидент. Одним словом, все козыри были у Мартина в руках, а на примере Адольфа Гитлера он знал, как легко через это «почти» перешагнуть.

Гитлер по-прежнему сидел, откинув голову: он пребывал в прострации. Лей хотя и сохранял еще чувство юмора, но от усталости уже еле держался на ногах; у Хегеля бегал взгляд по этим троим: он только догадывался, что тут решается и «еще что-то». Борман же превосходно владел собой и потому позволил себе несвойственную ему «красивость»: Он отвалился от двери, выгнул грудь, вздернул голову и, шумно выдохнув, шагнул к креслу, в котором полулежал Адольф.

– Мой фюрер! Я благодарен нашему товарищу за это право выбора, предоставленное с риском для его собственной жизни. Но я свой выбор уже сделал! Мой выбор – остаться с вами, мой фюрер, и разделить вашу судьбу до конца. Я почитаю это за величайшее счастье и триумф всей моей жизни!

«Ну и дурак! – мысленно прокомментировал это Лей. – Я тебе дал шанс выбраться и жить. Всего-то лишь потому, что самому мне так жить перед моими детьми будет стыдно. А ты, счастливая скотина, этого чувства начисто лишен. И кормушка бы при тебе осталась. И чавкал бы ты из нее еще лет сорок… а то и все пятьдесят, с твоим-то здоровьем!»

Гитлер провел рукой по лицу и с трудом поднялся.

– Спасибо, Мартин, – кивнул он. – Бог свидетель, как я это ценю. Вы двое, да Геббельсы, только со мной и остались. И еще… мой Руди. Бог знает, что там сделали с ним треклятые англичане.

– Роберта никто не должен здесь видеть, – уже по-деловому напомнил Борман.

– Да, да. Побудьте здесь, мой дорогой друг. Пока я переговорю с женщинами.

Гитлер вышел, сильно прихрамывая. Лей остался ждать.

– Вы, Ганс, всё поняли? – обратился Борман к Хегелю. – О фельдфебеле знают уже все в бункере, а о рейхсляйтере – только здесь присутствовавшие. Вы поняли меня! Ступайте в соседнее помещение и ждите указаний. Что вам принести, Роберт? – спросил он Лея.

– Хорошие новости, Мартин. А лучше приведите сюда детей. Надеюсь, Магде вы обо мне скажете!

– Наверное… как решит фюрер… Все-таки хотите чего-нибудь? Тут склады полны, всего вдоволь.

– Нет, благодарю. Унесите отсюда все кресла и стулья. На корточках я не усну – это проверено.

Собственно говоря, на иной исход своего сумасшедшего предприятия Роберт не особенно рассчитывал. Нет, видно, не суждено Роберту Лею уйти с автоматом в руках, чтобы хоть его дети… «А в бункере, похоже, что-то переменилось, – вяло подумал он. – Борман больше не рвется наружу. Надеются на Венка? Или просто давно уже не видят того, что происходит над ними? Ведь если долго сидеть в безопасности, то начинает казаться, что так может длиться и длиться…»

Все в бункере знали, что прилетел фельдфебель люфтваффе с приказом доставить в объединенный штаб в Доббине нового командующего авиацией рейха Грейма. Борман, пока таскал кресла и стулья, пустил этот слух через Гюнше и секретарш. Борман видел, что Гитлер сидит у себя в спальне, не то в тяжелом раздумье, не то в отупении.

– Мой фюрер, мне сообщить фрау Геббельс о возможности вывезти детей? – осторожно спросил его Борман.

Гитлер с трудом оторвал от пола взгляд:

– Нет, я сам должен… Или… вы сообщите, а я после зайду спросить, как она решила.

Борман понял: Гитлер не хочет, чтобы Магда знала, кто прилетел. Она может расслабиться, материнский инстинкт восстанет в ней и тогда… Тогда может начаться всеобщее ослабление: все запаникуют, станут рваться наверх, откажутся от последних иллюзий. Ведь именно присутствие здесь детей питает эти иллюзии, превращая их в надежду.

Борман сообщил Магде о прилете фельдфебеля и о возможности ей с детьми покинуть бункер. Это предложение ничем не отличалось от тех, что уже делались, – передать детей в итальянское посольство, в Красный Крест и т. д. И Магда снова ответила отказом, попросив только отправить с улетавшими письма от себя и от Йозефа для старшего сына Гарольда. Письма для близких хотели передать и две секретарши фюрера.

Гитлер зашел к Магде, когда она что-то поправляла и дописывала. Геббельс сидел рядом; его письмо для Гарольда лежало готовое.

«Что?» – взглядом спросил Гитлер Геббельса. Тот отрицательно покачал головой. Геббельс тоже не знал о визите Лея.

Гитлер сам пошел с письмами к Лею и сказал, что, вот, Магда просила их переслать или передать, по возможности. Борман внес за ним кресло. Гитлер тяжело в него опустился.

– Если можете, вывезите отсюда командующего Грейма и Ханну – она хорошая летчица и в случае необходимости может вас заменить. А знаете, Роберт, – Гитлер вскинул на Лея внезапно заблестевшие глаза. – Я тоже решил жениться. Как бы вы отнеслись?

– Да, это… сейчас… как раз… – пробормотал ошарашенный Роберт. – П-поздравляю.

– Раз она этого хочет… Должен же я наконец это сделать для нее. Как вы полагаете? Еще никто не знает, – улыбнулся он доверительно. – Вам первому говорю.

«Он сходит с ума, – опять почти равнодушно сказал себе Лей. – Так вот, как ты караешь, Господи!»

– Я поздравляю вас, – четко произнес он, пожимая Гитлеру руку. – Передайте мои поздравления будущей фрау Гитлер. А… где Блонди?

– Блонди? – озадачился Гитлер. – А-а… она… при чем здесь?

– Она утащила мой камуфляж.

– А! Это мы сейчас уладим! – с видимым облегчением улыбнулся Гитлер. – А то я вдруг подумал, что не все уже начинаю понимать.

«А может быть, это я с ума схожу, – вяло гадал Лей, прилаживая паричок. – Или просто позорно пьян и сам чего-то не понимаю».

Он простился с Гитлером и Борманом, пообещав вернуться еще раз. Лица Бормана он не видел, а Гитлер все продолжал улыбаться:

– Я неделю назад знал, что еще увижу вас. И вот – жму вашу руку! Как бы там ни было, а до пятого мая я надеюсь дожить. Это день смерти Наполеона. Знаете, европейцы ведь так его и не поняли. Как не поняли они и меня.

Вдруг он вспомнил, что хотел передать завещание, но Борман уточнил, что оно готово лишь частично.

– Ничего, еще успею, – снова улыбнулся Гитлер.

Раттенхубер и Хегель обеспечили относительно безопасный подход к самолету. Врач Гитлера Штумфеггер вывел с трудом передвигающегося Грейма; его поддерживала заплаканная Ханна Рейч.

Проходя через исковерканный садик рейхсканцелярии, Лей увидел, как несколько эсэсовцев кого-то тащат. Парень был в одной белой майке; эта майка особенно ярко обозначилась на фоне набухшего влагой, темного липового ствола, к которому его толкнули. Он обеими руками обхватил этот ствол. Лей увидел его профиль и узнал мужа маленькой Гретль Браун, генерала Отто Германа Фегелейна. Эсэсовцы тут же прошили его тело тремя очередями. Уже у себя за спиной Лей услышал еще один выстрел – в голову.

Они благополучно взлетели, и самолет начал карабкаться вверх, пыхтя и кашляя от натуги на убийственной для него высоте. Но это был единственный способ пройти над разрывами русских зениток.

Ханна Рейч беспрерывно плакала. Лей женских слез не выносил и пробовал шутить на предмет их «космического» полета. Грейм улыбался, но рекордсменка на солдафонские остроты какого-то фельдфебеля никак не реагировала. Грейму ее взрыдывания тоже надоели, и он сказал:

– Хани, девочка, если ты страдаешь оттого, что тебе не позволили остаться и погибнуть, то еще есть вероятность сделать это в воздухе. Разве это не удача для летчицы, тем более реальная, что ты сидишь между двух Робертов. Есть такая примета – ты мне сама говорила.

– Вы меня узнали? – несколько разочарованно спросил Лей.

– Вас невозможно не узнать, по голосу, – ответил Грейм. – Взгляните, – те два красавца не нас ли ведут?!

Впереди висели два американских «Мустанга» – P-51D.

– Много чести, – заметил Лей. – А вот и наши!

Левее, на высоте примерно в тридцать тысяч футов, тянулись два плотных белых следа от МЕ-109. Самолеты встали в правый вираж и разлетелись – один пошел вниз под углом в сорок пять градусов; другой – на сближение с «Мустангами».

– Что-то они резвятся, – поморщился Лей.

– От нас отводят, – уже с уверенностью сказал Грейм.

Да, это было уже очевидно. Сзади шли еще четыре МЕ-109. Кто же отдал приказ? Неужели Гиммлер?!

– Может быть, Мильх? – додумал его мысль Грейм. – Фюрер, говорят, собирался вернуть ему какой-то пост в штабе.

– Мильх удрал, – кратко пояснил Лей.

– Мы сядем в Рехлине? – робко спросила Ханна Рейч.

– Надеюсь, фрау. Мой вам совет, генерал, кто бы вас ни встретил в Рехлине, на юге вам делать нечего. Геринг пока сидит под арестом. Вылетайте сразу в Плён. Фюрер вам назвал имя преемника? – уточнил он у Грейма.

– Разве фюрер… – начал тот.

– Геринга он заменил не только вами. Рейхспрезидентом будет назначен адмирал Дениц. Свою ставку он, скорее всего, переведет под Фленсбург. Там и соберутся все через день-два. Значит, говорите, меня выдает голос? – усмехнулся Лей.

– Не только! – заявила обиженная на все Ханна. – Глаза! Вы ими постоянно приказываете.

– Спасибо, учту, – пробормотал Роберт, глядя вверх. Он подумал, что отважной, но экзальтированной Ханне Рейч лучше бы подольше не видеть того, что надвигалось.

Эфир точно сбесился: «Ребята, двадцать “Мустангов” на три часа над вами! Парни! Десять “Спитфайров” на восемь часов… Атака справа! Атака справа!» – надрывались свои. Прямо от солнца, сверху, на «Шторх» валилась лавина английских «Харрикейнов». Их трасса прошла в нескольких метрах от крыла «Шторха». «Ну попали! – подумал Лей. – Собачья свалка?»

– А вы сомневались! – воскликнул Грейм. – Кто же нас прикрывает?

– Я думаю… приказ из штаба люфтваффе! Геринг не знал, кого я вывезу! Вас бы он не стал вытаскивать!

– Это понятно! – крикнул Грейм, поймав паузу между разрывами. – Все-таки нужно поблагодарить рейхсмаршала!

«Спасибо, Герман, – мысленно согласился Лей, – все-таки ты друг».

«Мессеры» прикрывали «Шторх»; на место выпавших тут же встраивались другие. Внизу, точно от погребальных костров, поднимались вертикальные черные дымы. Каждый уходил своим «шагом»: «Кометы» штопорами ввинчивались в землю, «Спитфайры», окутавшись дымом, показывали солнцу брюхо, красавцы «Мустанги» крутились, кувыркались, отбрасывая фонари и куски обшивки.

«Шторх» сел благополучно. Правда, на панели уже появился красный сигнал; мотор заглох на пятидесяти метрах.

– Браво! – воскликнул Грейм. – Так мне к Деницу? – осторожно уточнил он.

Открыв дверцу, Лей несколько минут пытался отдышаться; он чувствовал себя выжатым лимоном, который окунули в воду.

– Отсюда, генерал, много путей, – наконец ответил он. – Тот, который вы назвали, означает, что вы сохраняете верность фюреру. Однако… держу пари, что вон тот господин предпочел бы другой путь. – Лей указал на готовый к отлету МЕ-262, около которого стоял и пристально смотрел в их сторону высокий, моложавый Альберт Шпеер; вид у него был довольно независимый и в то же время настороженный.

Грейма вынесли и уложили на носилки. Лей тоже вылез и сел на траву; Ханна присела рядом с ним. Он все никак не мог отдышаться; по лицу струйками стекал пот. Шпеер подошел вместе с генералом люфтваффе Кристианом. Они поздоровались с Греймом и Ханной; на фельдфебеля, естественно, никто особого внимания не обратил.

Шпеер спросил Грейма, откуда он и куда направляется. Тот, учтя недавнее замечание Лея, отвечал неопределенно.

– А я из Берлина, – улыбнулся Шпеер своей неподкупной улыбкой. – Летел без сопровождения, чудом проскочил. Русские танки вот-вот будут на Вильгельмштрассе. Может быть, они уже там.

– Вы видели фюрера? – удивленно спросила Ханна.

– Да, фрау. Слава богу, фюрер жив и здоров.

Если бы у Лея было побольше сил и терпения, он бы, пожалуй, понаблюдал за тем, как станет развиваться эта сцена. Но сейчас он, только слегка пожав руку вскипевшей Рейч, поднялся:

– Надеюсь, генерал, что господин Шпеер, который только что видел фюрера, не забыл передать вам записку от вашей жены, – обратился он к Кристиану. – Вот вам еще одна. – Он протянул ошеломленному генералу письмо от его жены, секретарши Гитлера, Герды Дарановски-Кристиан, которое та вручила ему со слезами, и пошел прочь, к зданию испытательного центра.

Когда он уже умылся и переоделся, смущенный и раздосадованный Кристиан, за что-то извинившись, сообщил ему, что его очень просит прибыть в свою штаб-квартиру рейхсфюрер Гиммлер. Сам рейхсфюрер сейчас болен, лежит в клинике в Хоенлихене; к нему туда съезжаются все.

– Кто к нему туда съезжается, я догадываюсь, – бросил Лей.

– Простите, ради бога, я еще хотел спросить… Герда… как она?

– Спросите Шпеера, – не удержался Лей. – Да ничего она, не волнуйтесь, – добавил он. – Беспокоится за вас. В бункере пока безопасно.