Читать книгу "Гнездо орла"

Еще через два часа они расстались: Хаусхофер вылетел с двойняшками в Бергхоф, а Лей отправился в самый центр Германии, в окрестности Вольфсбурга, где на строящемся автогиганте «Фольксваген» этой ночью произошел взрыв.

Два года назад после первых «жестких испытаний» тридцати прототипов серии V3 Ассоциация автомобильных производителей Германии (ААПГ) окончательно передала все работы, связанные с проектом «народного автомобиля», Трудовому фронту, и 28 мая 1937 года была основана компания «Фольксваген». Два ее директора, технический – Порше и коммерческий – представитель ГТФ Лафференц, произведя рекогносцировку с воздуха, присмотрели окрестности замка Вольфсбурга – пятисотлетнее владение графов Шуленбургов, – и строительство автогиганта началось без всяких задержек (первый камень в фундамент завода заложил сам фюрер) одновременно с доработками конструкции уникального автомобиля. Для начала планировалось выпускать 250 тысяч авто в год, стоимостью всего 1000 марок. Отец и сын Порше отправились в США для вербовки специалистов, главным образом, из числа германских эмигрантов, работавших у Генри Форда.

Фердинанд Порше (отец) только что вернулся из Америки в Германию и сразу полетел под Вольфсбург, где его ждал неприятный сюрприз: в одном из цехов, где американцы монтировали поточную линию, взрывом повредило внешнюю стену, не нанеся, впрочем, никакого серьезного ущерба ни людям, ни оборудованию. Шуму, однако, было много, поскольку рождение «младенца жука» с самого начала сопровождалось большой помпой и пристальным вниманием иностранной прессы. Уже на утро на место взрыва пыталось прорваться около сотни журналистов, но еще раньше туда уже прибыли СС и окружили территорию.

Именно такого рода «вторжения» ведомства Гиммлера на промышленные предприятия и были причиной повторяющихся столкновений руководителя ГТФ с рейхсфюрером СС.

Лей дал слово рабочим активистам, что ни один из «честно работающих в германской промышленности не пострадает от жестких действий структуры, борющейся с врагами народа». И вот, чтобы за это слово отвечать, ему и приходилось всякий раз самому выезжать на места многочисленных ЧП и следить за происходящим, а то и выпроваживать ретивых «преторианцев» в штатском, всюду совавших свой нос.

Роберт так устал от этой суеты, что уже два раза устраивал Гиммлеру скандалы, во время которых тот молчал, соглашался, обещал «решить вопрос», однако ограничился лишь тем, что запретил своим людям хватать всех без разбора для «дальнейшего разбирательства». Лей пытался убеждать соратника, заявляя, что немецкий рабочий «должен чувствовать себя и под охраной закона, а не только парней из СС, чья защита часто похожа на нападение». Гиммлер опять соглашался, иронически, по обыкновению; аресты продолжались; невиновных, конечно, выпускали через некоторое время, вот только выходили они из СС изменившимися – молчаливыми и как будто задумавшимися.

Жаловаться на однопартийцев Лей не любил и высказывался одному Гессу, который его всячески поддерживал, как и Геринг, тоже желавший оградить своих летчиков и персонал от вездесущего и неуязвимого Хайни. Возможно, в какой-то момент Лей махнул бы на все рукой, но публично данное слово вязало его по рукам и ногам, и он дал себе самому другое слово – третий скандал с Гиммлером будет у него последним.

Расстроенное лицо встретившего его Фердинанда Порше только придало решимости. Роберт в самолете выпил коньяку, хотя теперь редко прибегал к этому средству (после рождения двойняшек он бросил пить), но усталость все равно давала о себе знать: он чувствовал себя настолько плохо, что даже перестал это скрывать.

По дороге к заводу Порше рассказал, что взорвались три баллона с газом, по халатности оставленные вблизи сварочных работ; никто не пострадал, ущерб минимальный.

– Что интересного у Форда? – спросил Лей, чтобы отвлечься. – Много ли было отказов среди наших вернуться и работать дома?

– Среди немцев ни одного, – отвечал Порше. Он задумался, припоминая:

– Был один любопытный эпизод с австрийцем, который так мотивировал свой отказ: «Видите ли, господин Порше, – сказал он, – американский склад ума отличается от европейского. Я имею в виду, что если я в Германии, например, сделаю восемь конструктивных предложений и два из них будут отклонены – меня уволят. При аналогичной ситуации а Америке меня похвалят и дадут премию».

Лей хмыкнул:

– Что бы сказал этот прагматик, если бы увидел вот такое?! – кивнул он на оцепление СС, обвившее черной петлей всю территорию завода.

За оцеплением ожидали журналисты. Лей, для начала наорав на Лафференца, своего коммерческого директора, который первым прибыл на место ЧП, послал того общаться с прессой, а сам прошелся по цехам, чтобы снять напряжение, но это ему плохо удалось: рабочие хоть и улыбались ему, но в глазах застыла настороженность.

Из-за недостроенных стен порывы холодного ветра доносили едкий запах гари; пошел мокрый снег, еще больше обезобразив общую картину. «Дали́ бы сюда, – мрачно иронизировал про себя Лей, ежась от холода в легком парижском плаще. – Уж он бы сумел отобразить…» Ему доложили, что прибыл рейхсфюрер и уже приказал снять оцепление.

– А кто приказал его выставить? Какого опять дъявола?! – сразу рявкнул на него Лей, едва тот переступил порог кабинета Порше.

Здание технического бюро было полно служащих и охраны, но в кабинете директора они находились втроем. Порше, впрочем, тут же вышел, должно быть, из деликатности. Гиммлер плотно притворил за ним дверь.

– У меня к вам серьезный разговор, Роберт, – сказал он. – Вы можете меня спокойно выслушать?

Лей сердито кивнул.

– Тогда придется выйти… погулять.

– У вас просто мания какая-то, – проворчал Лей, нехотя поднимаясь. Он знал, что Гиммлер все равно не станет ничего говорить в непроверенном его людьми помещении.

Они вышли под ноябрьский ветер.

– Я вас не стану ни в чем упрекать, более того – я готов принять ваши упреки, поскольку понимаю ваше положение, – начал Гиммлер. – Но вот вам факты, только за ноябрь. Завод цветных металлов концерна «Фридрих Крупп»: двое из задержанных, рабочие-коммунисты, готовили террористический акт в здании администрации. Завод радиоаппаратуры в Мюнхене: группа из трех человек – покушение на директора. И эти, и предыдущие случаи нам удалось выявить во многом благодаря сбору и анализу показаний десятков задержанных. Мы почти наладили широкую сеть осведомителей на промышленных предприятиях, так что в дальнейшем сможем обходиться без… лишних арестов. Поэтому сегодняшняя акция станет последней, и в глазах общественности вы выйдете победителем из схватки с этим беспардонным рейхсфюрером, – Гиммлер усмехнулся. – Так вас устраивает?

– Но меня не устраивает, что своими действиями вы разлагаете рабочий класс, – ответил Лей.

Гиммлер иронически поморщился:

– Почему только рабочих? Со временем, правильным доносам должны обучиться все – всё общество. В этом залог устойчивости режима. Чем больше доносов, тем меньше репрессий, а значит – больше спокойствия и порядка. – Гиммлер замедлил шаг, потом остановился: – Я обещал обойтись без упреков, но… вы поторопились, Роберт, заявив всему миру, что в Германии отсутствует классовая борьба. Теперь под этой замечательной вывеской мне приходится работать.

Они снова зашагали вдоль стены. О чем еще было говорить? Вопрос был так или иначе улажен; обещание Гиммлер дал, и больше возвращаться к теме обоим не хотелось. Они вошли в здание технического бюро. Гиммлер занялся раздачей указаний; Лей с директорами Порше и Лафференцем снова отправились по цехам. От вождя ГТФ ждали речь (речами сопровождались все его выезды на заводы).

В самом большом недостроенном цеху без крыши и одной стены собрали рабочих и прессу. Там отовсюду дул ледяной ветер, крутясь между укрытых брезентом станков; снег плевками летел в лица, но другой подходящей площадки не нашлось. От речи ждали обещаний, согревающего оптимизма и воодушевления. После того как эсэсовцы убрались, рабочие вздохнули легче и теплей взглянули на своего лидера. Ему опять хотели верить. Лей это понимал, но у него был сейчас такой упадок сил, что в какой-то момент он едва не сел в автомобиль и не сбежал позорно к чертовой матери.

Он все-таки заставил себя влезть на трибуну, которую предусмотрительно завезли сюда вместе с оборудованием и до поры тоже укрыли под брезентом. Он начал не с обычных зажигательных фраз, а с извинений за свою усталость и нежелание сейчас прикрывать бодрыми словами простую и трудную картину реальности. (Некоторые на этих словах даже переглянулись.)

– …Да, реальность трудна, – продолжал он, – и еще не устроена, как этот цех. В ней дуют ледяные ветры, поднимая тучи проблем и неурядиц, как эту цементную пыль с каменного пола… Да, усталость нас почти не оставляет, но… во всем этом – и в том, что нас окружает, и в том, что внутри нас, – нет уныния, а есть движение и надежда, которые соединяясь, рождают веру, и мы верим…

Он заговорил о повышении зарплаты до девяноста пфеннингов в час для квалифицированных рабочих и до шестидесяти пяти для вспомогательных – только в первой половине следующего года; повторил свое обещание «повлиять» на директоров; потом перешел к имперским профессиональным соревнованиям, приобретающим бешеную популярность среди кадровых рабочих и молодежи, и несколько раз вызвал бурю эмоций, пройдясь матерным словцом по «непонимающим душу простого человека» начальникам.

Лей говорил около часа. Речь сопровождалась такими взрывами оваций, что Порше опасался за устойчивость трех уже выстроенных стен. Лей выступал в одной рубашке с засученными рукавами, без галстука, и, когда он спустился с трибуны, кто-то из стоящих поблизости рабочих накинул ему на плечи свою куртку – простую, брезентовую, с глухим воротником и металлическими пуговицами. Лей, поблагодарив, пошел к журналистам.

Одна из них, американка, третий год пристально наблюдающая за происходящим в Германии, была совершенно поражена этим эпизодом и позже так записала в своем дневнике: «Поступок рабочего, только что выслушавшего одного из виртуознейших демагогов нашего времени, сказал мне больше, нежели все аплодисменты и крики “Хайль!”… Это уже не просто выражение доверия, благодарности или симпатии… Это – любовь… Но неужели все дело лишь в степени виртуозности преподнесения лжи? Или – в чересчур сильном желании этого народа отдаться мечте, или – в слишком большой усталости от бесплодности прошедших лет, или… Впрочем, даже если все “или” заменить на “и”, то и тогда чего-то не будет хватать для объяснения увиденной мною сцены, столь же естественной, сколь и непостижимой… Поразило меня и то, что доктор Лей, кажется, почти не обратил внимания». Тут журналистка все же покривила душой. На морозе и ледяном ветру, конечно, можно на что-то не обратить внимания, но только не на то, что спасает тебя от очередного воспаления легких.

Лей еще час вынужден был отвечать на вопросы журналистов, выполняя установку партии – никогда не игнорировать прессу. Наконец, сославшись на занятость, он поблагодарил всех и вернулся в кабинет Порше. Четверть часа туда никто не входил. Роберт все это время неподвижно сидел в кресле, бессмысленно глядя перед собой. «Все это не стоит и пфеннига», – снова пронеслось в голове.

В кабинет постучали. Вошли Гиммлер, Лафференц и Порше, пропустив вперед молодую даму в серой шубке, с хлыстиком в руке. Дама небрежно бросила хлыстик, подняла вуалетку и протянула Лею руку для поцелуя.

Графиня Вильгельмина фон Шуленбург, супруга Фрица Дитлофа фон Шуленбурга, заместителя полицай-президента Берлина и сноха Фридриха Вернера фон Шуленбурга, германского посла в Москве, порой наведывалась в эти места, под Вольфсбург, где интенсивная вырубка вековых дубовых лесов грозила превратить исконные владения Шуленбургов в одну гигантскую строительную площадку. Отец и сын Шуленбурги, ссылаясь на занятость, попросту не желали подвергать свои нервы слишком тяжкому для них испытанию, графиня же, напротив, ездила с охотой, чтобы играть роль озабоченной хозяйки в обществе влиятельных персон, часто посещавших «национальное» строительство.

Подруга Лени Рифеншталь и Герды Троост (вдовы Пауля Трооста, архитектора, перестроившего Коричневый Дом) Вилли Шуленбург принадлежала к модному типу женщин – ярких, бурных фантазерок, спортсменок и светских львиц. Менее одаренная, чем ее подруги, но более красивая и сказочно богатая, она пользовалась репутацией молодой матери, верной жены и строгой ревнительницы семейных традиций Шуленбургов.

Еще утром узнав о происшествии на заводе, Вилли на всякий случай приехала и была вознаграждена редкой возможностью пригласить к себе в имение сразу двух вождей. Протягивая руку Лею, графиня повторила свое приглашение почти скороговоркой, считая дело решенным, и, когда тот попытался было сослаться на неотложные дела, она подняла на него свои бирюзовые глаза и так улыбнулась розовыми подкрашенными губками, что и менее податливое сердце растаяло бы.

Родовое имение Шуленбургов, прекрасно сохранившийся рыцарский замок со всеми атрибутами средневековой крепости, мог бы выдержать, наверное, осады и более современных армий. Он привел в тайный восторг Гиммлера, мечтавшего о чем-то подобном в своей резиденции в Вевельсбурге. Генрих с удовольствием побродил бы по похожим на тоннели коридорам, спустился бы в круглые колодцы, постоял на смотровых площадках и у бойниц… Для него это был отдых, желанный уход от пошлой и плоской реальности в романтические глубины своих полуфантазий, полуснов. Следуя за хозяйкой в недавно выстроенный в современном стиле особняк, теперешнюю резиденцию графов, он решил, что непременно погуляет по замку – ночью, когда ему никто не будет мешать.

У Лея намерения были прямо противоположные: горячая ванна и постель; больше он уже ни о чем не мог думать. С трудом вылезши из ванной и завернувшись в простыню, как в тогу, он сел в кресло и тупо уставился на свои босые ноги, пытаясь собраться с духом, чтобы одеться и идти в столовую залу, когда дверь кто-то приоткрыл, даже не постучав (или он просто не расслышал). Бирюзовая волна шелка с искрами бриллиантов плеснулась через порог, и графиня опустилась перед ним на ковер, изящно изогнувшись, как китайская танцовщица. Роберт даже не удивился. В последние годы женщины только усилили свои атаки, а проявляемая им стойкость толкала их порой на прямое бесстыдство.

«Еще год подобного “вегетарианства”, и наши дамы объявят тебя импотентом, мой ангел, – по-дружески предупредила его баронесса фон Шредер. – В наших рядах зреет заговор». Сказано это было два года назад, за которые, однако, мало что изменилось. «Заговор», похоже, вызрел лишь в коллективное решение отставных и потенциальных любовниц вернуть упрямца в прежнюю колею.

Вилли Шуленбург для подобной миссии мало подходила. Она была чувственна, но холодна. Вялых ласк мужа ей вполне хватало – остальное довершало воображение. Фантазерка и сочинительница, в свои двадцать восемь лет еще ни разу не испытала оргазм. Но она была честолюбива и желала иметь две репутации: одну для общества, другую – для своего кружка, и поэтому тоже включилась в игру. Ей так хотелось «обойти», «обставить» своих блистательных подружек вроде Митфорд, Рифеншталь или Чеховой!

И она вошла… поправ все приличия и даже простой расчет: усталость и апатия рейхсляйтера были слишком заметны. Она несколько минут ничего не говорила, просто сидела перед ним – вся в бирюзовом, бирюзовыми же глазами бесстыдно глядя то в его глаза, то на губы и забавляя Роберта наивной решимостью.

– Вы устали… Я велю принести обед сюда, – наконец произнесла она, так же легко и грациозно поднявшись.

– Благодарю, – кивнул он.

Он обедал уже в постели и, кажется, так и уснул с вилкой в руке, смутно помня лишь бирюзовые блики в хрустальном бокале белого вина.

Тем временем Гиммлер выполнил свое намерение и поздним вечером отправился на экскурсию по замку. К его удовольствию желающих сопровождать его не нашлось.

Генрих сильно изменился за эти годы. Однако трансформации в нем шли так непрерывно, что даже близкие ему люди еще не понимали того, что в конце 37-го года рядом с ними жил и действовал уже во многом другой человек. Но одно оставалось прежним, лишь усиливаясь со временем: склонность к мистике и пристрастие к таинственным ритуалам, уводящим душу и тело в воскрешаемый, восстающий из праха мир могучего и цельного Средневековья. В нем одном, а не в суетном и пошлом двадцатом веке желала бы обитать душа Хайни; в нем черпал он силы для действий, простых и страшных, как удар в спину кухонного ножа.

Гиммлер тоже был фантазер и сочинитель, о чем мало кто тогда ведал. Он так выстраивал свои бастионы, что оказывался неуязвим для самых свирепых и хитроумных атак, ибо враги его часто своими мечами рубили и кромсали пустоту. Он, как средневековый чародей, умел выскользнуть змеею или обратиться в прах под пятой властелина, чтоб после вырасти скалой, о которую затупятся и переломятся самые закаленные мечи. Он жил в этой системе образов, будивших фантазию, насыщавших воображение, в отличие от приземленных коллег, глядевших на сложные ритуалы СС как на причуды рейхсфюрера, не более. Понимал его, пожалуй, один Гесс, но он в последнее время больше стал увлекаться астрологией и прорицателями, которых расплодил, как воробьев, и всячески защищал от партийных бюрократов. Способны были понять его еще Геббельс и Лей, однако первый чересчур много болтал, а второй был мазохист и совершенно непредсказуем. Когда год назад Гиммлер предложил высшим чинам СС изобразить свои генеалогические древа с гербами для огромного панно, которым желал украсить одну из стен в своей берлинской штаб-квартире, Лей и Геринг, не будучи даже чинами СС, высмеяли идею (как будто кто-то спрашивал их мнение!). Геринг при этом всем демонстрировал свой древний герб, а Лей изобразил какую-то рогатую башку над скрещенными кухонными ножами как символ исконной профессии своих предков – скотоводства.

Гиммлер и сам не был лишен чувства юмора и в душе очень забавлялся, в частности, над яростными изысканиями рейхсляйтера Бормана в области собственной генеалогии, однако случалось и ему страдать от цинизма коллег. С годами он все больше отдалялся от ближайшего окружения фюрера и создал собственный круг, где царил дух абсолютного слепого подчинения, безоговорочного согласия со всем, что исходило от него лично, – будь то приказ или частное мнение в любой из областей человеческого существования.

Гитлер же к романтическим «причудам» Гиммлера относился с насмешкой, однако (как и в случае с Леем) в «епархию» рейхсфюрера не вторгался.

…Этой ночью, прохаживаясь по галереям замка Шуленбургов, Гиммлер наслаждался самою атмосферой, царящей под его сводами, – запахом сырого камня, дуновениями каких-то ветров, загадочными звуками, точно вырывающимися порой из-под каменных плит… Если бы вышло сейчас ему навстречу привидение, Генрих, пожалуй, озаботился бы лишь тем, как бы его не напугать. Он запретил охране следовать за собой. Он был один и ощущал себя медиумом, призванным соединить ушедший мир былого величия с рождающимся миром будущего величия СС.

Лей не вернулся в Бергхоф, как обещал, 21-го, и это было так непохоже на него, что Маргарита попросила адъютанта Гитлера Фридриха Видемана выяснить, не произошло ли еще чего-то неожиданного. Видеман тут же навел справки и сообщил ей, что никаких неожиданностей больше не было, просто рейхсляйтер принял приглашение графини Шуленбург и, по-видимому, отдыхает.

23 ноября в Бергхофе готовилось маленькое торжество, о котором пока знали лишь единицы, – день рождения Юнити. На самом деле родилась она в другой день, но… «подобного случая может еще долго не представиться, – объяснила она Грете и секретарше Гесса Хильде Фат (которой доверяла), а потому…» дамы – Эльза, Маргарита, Ева Браун и ее младшая сестра Гретль, а также приехавшая к мужу Магда Геббельс и Хильда Фат – принялись за устройство праздника, из мужчин посвятив в свои планы только Гесса и Альберта Бормана, младшего брата Мартина.

Просто поразительно, до чего не любили в Бергхофе (как, впрочем, и повсюду) старшего брата и как симпатичен казался многим младший! Дамам он тоже нравился скромностью, хорошими манерами, а главное, отсутствием основных качеств, присущих Мартину, – угодничества перед фюрером и грубости с персоналом и всеми, кого ставил ниже себя.

Мартин и с братом обращался отвратительно, по-особому его унижая, например, подзывал его к себе свистом, как собаку. Альберт, высокий, с приятным открытым лицом, всегда приветливый и сдержанный, в душе очень страдал от беспардонности брата, но виду не показывал, стараясь хоть как-то отшутиться, особенно перед дамами. Он даже заступался за Мартина, объясняя, что тот просто постоянно переутомляется и потому часто несдержан.

Сегодня, учуяв дамский заговор, старший Борман спросил о нем младшего, на что тот честно ответил, что обещал пока секрета не раскрывать, потому что… Мартин, не дослушав, топнул ногой и заорал, чтоб он убирался из Бергхофа к такой-то матери и немедленно! Вон! Это был приказ. И последняя капля, переполнившая чашу терпения Маргариты. Именно ей выпало пригласить Адольфа на «маленькое домашнее торжество», и, сделав это, она прямо пожаловалась на поведение Бормана.

– Что-то подобное я предполагал, – кивнул Гитлер. – Но я не могу за всем уследить. Хорошо, что ты мне сказала. Видеман переходит на дипломатическую работу, и я возьму Альберта вместо него. А пока постараюсь почаще давать ему личные поручения. Я, конечно, мог бы сейчас вызвать Бормана и как следует его отчитать, но, повторяю, я не могу все держать под своим контролем, а ты не всегда сможешь быть так внимательна, – он улыбнулся. – Но если хочешь, я все же намылю Борману голову? Нет? Ну как хочешь. Значит, все собираются в восемь часов?

– Да, в восемь, – кивнула Маргарита, – Юнити просила, как можно меньше официоза. И никаких проблем с подарками – только цветы.

– У вас, женщин, странная манера ставить нас на рога, – пожал плечами Гитлер. – Никаких проблем! Да я теперь голову сломаю! Почему было не предупредить хотя бы за день-два?!

Сразу после визита к фюреру Маргариты, о котором Борман естественно узнал, его брат был вызван к Гитлеру, и тот дал ему какое-то поручение, что, само собой разумеется, задерживало его в Бергхофе. Мартин сделал соответствующий вывод. Он довольно точно просчитал и поведение Маргариты, и реакцию фюрера. И длинный список особых, личных врагов рейхсляйтера пополнился еще одним именем.

Около пяти Маргарита зашла к Юнити, чтобы сообщить ей о реакции Гитлера на неожиданное приглашение. К торжеству все было готово, гости оповещены. Оставалось последнее – туалет Юнити, ее прическа и духи. В этом отношении Митфорд доверяла Хильде и Магде Геббельс, которая втайне желала этого брака Адольфа, поскольку очень уж досаждала ей Эмма Геринг, мнившая себя «первой леди», хотя эта роль по праву принадлежала Эльзе Гесс или ей самой, «первой матери и хозяйке», по выражению самого Гитлера.

Прическа и духи были наконец выбраны. Что же касалось платья и драгоценностей, то в этом вопросе Юнити желала б положиться на вкус единственного мужчины, обладавшего, по ее мнению, абсолютным чутьем на такого рода ситуации (а «ситуацию» Юнити решила сегодня довести до постели и решительного объяснения), а именно – Роберта Лея, которого ждали в Бергхофе с часу на час.

Лей днем звонил Маргарите, объяснив причину задержки тем, что проспал сутки, и она попросила его поторопиться, сказав о дне рождения Митфорд.

– Какой еще день рождения у нее в ноябре?! Что вы там за комедию ломаете? – начал он таким тоном, что она даже отвечать не стала.

– Лучше бы тебе на него не рассчитывать, – заметила она подруге, когда та заговорила о платье.

– Но мне нужно знать его мнение, – отвечала Юнити. – Я заметила кое-что. Адольфу всегда нравятся те же женщины, драгоценности, цветы и всякое такое. Я подозреваю, что Адольф в этих вещах интуитивно полагается на вкус Роберта. Понимаешь?

Как и предполагала Маргарита, Лей появился в Бергхофе в таком настроении, которое даже она с трудом выносила. Она застала его лежащим на кровати, одетым, в ботинках; кругом валялись какие-то бумаги, пачки сигарет, смятый плащ… И началось… Грета полчаса уговаривала его хотя бы снять ботинки, на что он отвечал, что ей нужно идти служить в армию ефрейтором – там у нее все будет аккуратно и по ранжиру.

Грета знала, что он в самом деле чувствует себя скверно. Так обычно случалось после бесконечной череды бессонных ночей, и, когда ему удавалось наконец выспаться, он еще долго не мог прийти в себя: мучили головная боль, сонливость и отвратительное настроение, и лучше его было не трогать в такие дни. Около семи она все же передала просьбу Юнити зайти к той на пять минут.

– Зачем? – буркнул Лей.

– Помочь подобрать платье.

– Вы за кого меня принимаете?! – рявкнул он так, что она сразу ушла в соседнюю комнату: пора было и самой одеваться.

Сидя перед зеркалом, услышала, как Роберт все-таки поднялся и ушел. Догадалась, что пошел он к Юнити не ради ее платья.

Роберт вернулся через полчаса и снова улегся. Маргарита, уже одетая, присела возле него:

– Может быть, попросить Керстена заняться тобой? – предложила она. – Прежде всегда помогало.

Он только неопределенно пожал плечами.

– Ты говорил с Юнити?

– Пытался. Посоветовал ей не делать вещей, о которых сама же потом будет жалеть.

– А она?

– А она отвечала, что, по-видимому, скоро выйдет замуж и тогда мы все сразу успокоимся. Она только не знает, как ей сообщить об этом Адольфу. Вот если бы кто-нибудь другой намекнул… Потому что ведь нужно же его поставить в известность. И хорошо бы, чтоб он одобрил ее выбор. Для нее это важно.

– Что ты ей еще говорил?

Лей приподнялся на локте и посмотрел на нее насмешливо:

– Что подобная суета рассчитана на рядового болвана вроде меня и что она еще раз доказала, как мало знает человека, к близости с которым стремится.

– Она надеется, что ты поможешь ей.

Роберт снова лег и заложил руки за голову.

– Как помочь мотыльку, летящему на огонь? Показать кучу обгорелых крылышек?

– А тебе не кажется, что Юнити другая?.. Что она могла бы быть рядом с ним?

Он посмотрел на нее снова, с усмешкой:

– Зачем ты задаешь мне эти вопросы? К чему ты подводишь меня?

Маргарита отвела глаза:

– Можно я расскажу ей об Ангелике? Правду… Всю.

Роберт поморщился, потом вздохнул глубоко:

– Нет. В крайнем случае я это сделаю сам. Но это будет предательством. Хуже того – мужским предательством, после которого мне станет жить… еще тошней. А теперь, извини, я все-таки разденусь и лягу. Завтра еще в трех местах выступать.

– Когда же ты побудешь с нами? – тихо спросила Маргарита. – Дети так этого ждут.

– Я знаю. Я постараюсь. Да… пока помню… может быть, купим в окрестностях какой-нибудь дом, если для тебя здесь чересчур… много удобств?

– Разве в окрестностях есть свободные дома? – удивилась Маргарита.

– Для меня освободят… Тьфу! Ладно, считай, что я ничего не говорил! – он нащупал ее руку и слегка сжал. – Извини.

«Маленькое домашнее торжество» едва ли могло бы получиться домашним, как того хотела Юнити.

Из мужчин в Бергхофе оставались: сам фюрер, Гесс, братья Борманы, Геббельс, Геринг, Лей и Риббентроп, остальные разъехались. А из дам – Эльза, Юнити, сестры Браун, Магда Геббельс, Маргарита и Хильда Фат.

Когда все собрались в большой гостиной, камердинер Гитлера Гейнц Линге шепнул Маргарите, что фюрер просит ее заглянуть к нему на минутку. Линге провел Грету в спальню Гитлера, где тот встретил ее, стоя посередине с озабоченным выражением лица.

– Извини, детка, – начал он, но тут же широко улыбнулся. – Позволь тебе заметить, что ты прелестна. Ты стала настоящей красавицей! – он вздохнул. – Извини, что я тебя позвал… Но я прикинул состав гостей, и тоска взяла. Все дамы – чудо, но что делать с «худшей половиной»? Просто как нарочно подобрались! Вот сама суди: Геринг ненавидит Геббельса, Геббельс не переносит Геринга и открыто третирует Риббентропа, а тот презирает Бормана, которого, впрочем, все не любят. А главное – никто ничего не желает скрывать! Твой брат же, хотя и уживается со всеми, но вечно сидит с невозмутимым видом и наблюдает. Подозреваю, что он при этом смеется про себя, как сейчас… это делаешь ты. Я бы тоже посмеялся, но… мне неудобно перед леди Юнити. Если бы меня предупредили, я бы как-нибудь позаботился о другом составе. Единственный, на кого я рассчитывал, это Роберт, а он, оказывается, замечательно придумал: послать все сборище к чертям и улечься спать. Да нет, я знаю, насколько он вымотался, но… Но я просто не представляю себе, как быть!

Он снова вздохнул и начал выхаживать.

– Я попробую его разбудить, но едва ли от этого кому-то станет веселей, – ответила Маргарита.

Гитлер нахмурился:

– Да, свинство, конечно… Но есть еще одно обстоятельство. Я не мог придумать, что ей подарить и вот… – он подошел к Маргарите и разжал перед ней ладонь. На ней лежал золотой значок почетного члена НСДАП.

– Иностранных граждан мы обычно в партию не принимаем, но для нее можно сделать исключение. И Рудольф того же мнения. Она этого давно хочет. Позже мы проведем церемонию в официальной обстановке, а сегодня Лей, как руководитель орготдела партии, мог бы просто вручить ей значок и поздравить.

– Я поняла, – кивнула Маргарита.

Она взяла значок и вышла, не поднимая глаз.

Гитлер почти минуту глядел ей вслед, потом точно очнулся. «Как похожа на брата, – мелькнуло в его голове. – Никогда нельзя знать, о чем они думают… Гессы».

А Грета ни о чем не думала сейчас. Она со смутной еще тоской начинала ощущать, как против воли снова втягивает ее во что-то и заносит в какой-то поток, которого она всегда сторонилась. «Опять… опять, – стучало в висках, – начинается…»

Она некоторое время смотрела на спящего Роберта, потом, разжав ему пальцы, вложила в ладонь значок и крепко сжала руку. Это был ромбовидной формы знак, с двумя острыми концами, и один из них, по-видимому, уколол Роберта, потому что он поморщился и открыл глаза.

– Адольф хочет, чтобы ты сегодня вручил это Юнити, – сказала Грета. – И разрядил обстановку.

Обычный золотой партийный значок с дубовыми листьями и черной свастикой в белом круге больше подошел бы для награждения Митфорд, но Гитлер пожелал, не особенно афишируя, вручить ей и этот, ромбовидный, почетный знак за особый вклад в нацификацию страны. Полупроснувшийся Лей все отлично понял. Одевшись, он постоял у окон, собираясь с духом, нацепил улыбку, и они с Гретой отправились в гостиную.