Читать книгу "Гнездо орла"

– Ложитесь и рассказывайте, что вы чувствуете, – настаивал между тем Керстен. – Только ли нужно снять утомление или еще что-то? Болят ли спина и грудь? После травм прошло слишком мало времени.

– Еще как болят, – пожаловался Роберт, укладываясь. Керстену, он всегда жаловался подолгу и от души. – Я никому не говорю, но спина болит постоянно.

– Брандт вам прописал постельный режим на три месяца, а вы… Я через две недели после той аварии услышал вас по радио, думал – запись, из больницы, а вы, оказывается, уже в Лейпциге. Нельзя так! Нужно было лежать.

– Да на чем, если все болит?!

– Доктор Морелль…

– Вот только о нем не нужно! Будь моя воля, я бы этого шарлатана убрал от фюрера. И посадил.

– Ну это уж вы чересчур. Расслабьтесь. Здесь болит? А так? Вам нужно лежать, Роберт.

– До завтра с удовольствием.

– Месяц как минимум.

– Хорошо, я подумаю, – Лей не стал возражать. – А пока мне нужен массаж. Я после него отлично сплю.

– А телефоны нельзя отключить? Где бы вы ни появлялись, вокруг вас сразу начинается этот звон.

– Не обращайте внимания. Я только позвоню в Бергхоф и приступим.

Поговорив с Маргаритой, он снова улегся. Правую руку, которая у него продолжала гореть как ошпаренная, он постарался Керстену не показывать, решив, что завтра просто перейдет на обычное нацистское приветствие и, таким образом, обойдется без рукопожатий.

Феликс Керстен применял какой-то особый тип массажа, стимулируя нервные окончания, и никому своих секретов не раскрывал. Гиммлер, например, без Керстена теперь вообще не мог обходиться. (По местонахождению Феликса можно было безошибочно определить присутствие Хайни.) Обычно после его манипуляций и крепкого десятичасового сна Лей чувствовал себя отлично в течение нескольких дней, а то и недель. Но поздним утром 24 ноября он проснулся с ознобом и мучительной головной болью, которая постепенно усиливалась.

«Грипп, что ли, начинается», – недоумевал Роберт, завязывая галстук перед зеркалом. К счастью, у него на сегодня было не так уж много дел: плановый прием граждан в штаб-квартире Трудового фронта, два визита на заводы, вечером заседание Финансовой комиссии в Министерстве экономики. Секретарь сказал: утром звонил Геринг и велел передать, что он «тоже там будет».

Лей любил бывать в своей штаб-квартире (или «центральном офисе», как его называли сотрудники), интерьеры которого были со вкусом оформлены начальником отдела «Эстетика труда» и любимым (после смерти Трооста) архитектором фюрера Альбертом Шпеером. Шпеер учел пожелания руководителя ГТФ и сделал все основные помещения средних размеров, с широкими окнами и полупрозрачными дверями, которые очень не нравились посещавшим Трудовой фронт имперским руководителям. Геббельс, например, окрестил эти двери «хитрыми».

Штаб-квартира Трудового фронта, так же как и офис организации «Сила через радость», были единственными официальными зданиями в Берлине, чьи коридоры и приемные залы были почти сплошь уставлены книжными шкафами, причем без стекол, так что любую книгу можно было легко вынуть. Книги разрешалось не только читать в приемных, но и уносить домой – на срок до трех месяцев. Тот же Геббельс по этому поводу долго иронизировал, пророча, что «всё растащат за неделю», и был очень удивлен, узнав, что за год «ушло безвозвратно» меньше двух десятков томов.

У больших окон стояли строем керамические кадки с лимонными деревцами, плодоносящими круглый год – спелые лимоны тоже разрешалось срывать; иногда посетители рвали и уносили недозрелые плодики, однако и в этом случае опустошения не случалось и деревца всегда стояли с плодами и в цветах.

Сами приемы граждан, в основном рабочих промышленных предприятий, прежде тоже не вызывали у Роберта какого-либо неприятного чувства. Это были простые нужды обычных людей, поверивших, что национал-социализм наконец даст им то, чего не дали прочие «измы», и с этой верой приходивших за помощью. Но в последний год все увеличивался поток проблем иного рода, связанных с действием тайной полиции и «расовых законов», а теперь и еще одного закона, о котором вождь Трудового фронта знал, но старался поменьше думать. Сегодня ему о нем напомнили.

Женщина по фамилии Штольманн, на вид лет тридцати пяти (по анкете ей было 29) жаловалась, что у нее забрали сына – восьмилетнего умственно отсталого инвалида, при этом пояснив, что «государство теперь само о нем позаботится». Она рассказала, что две семьи, в которых были такие же дети, уже получили из больницы урны с их прахом и уведомления о смерти со странными диагнозами. Женщина старалась говорить спокойно, просто излагать факты, но ее глаза беспорядочно перебегали с предмета на предмет на столе рейхсляйтера. Лей тоже глядел в стол.

– Я немка, арийка, мой муж – тоже. Наша девочка совершенно здорова. Мой муж – активный сторонник движения. Он ариец… – она запнулась и робко, на мгновение, вскинула глаза. – У нас прекрасная семья. Мужу сорок восемь… Он много лет пил, но теперь почти не пьет, с тех пор как встретил меня. Когда родились двойняшки, девочка оказалась здоровой, а сын… Но он очень хороший мальчик! Сообразительный, послушный! Я с ним занималась… Он уже начал помогать мне по дому… – она вздрогнула, потому что рейхсляйтер резко встал. Женщина тоже вскочила. Прижав руки к груди, она смотрела на него, как на последнюю, на глазах гибнущую надежду. Но Лей сделал ей знак, чтоб села.

– Подождите здесь, фрау.

Он вышел, задыхаясь. От гнева, негодования у него тряслись руки, и он с трудом набрал нужный номер.

– Соедините меня с рейхсфюрером. Да, срочно! – рявкнул он так, что в соседнем кабинете подскочили секретари.

«Гиммлер… Кто же еще?! Конечно, он! Или этот скот с инквизиторскими глазами – Гейдрих… Но за ним – все равно Хайни! Все равно он!» – бормотал Лей.

– Слушаю вас, – послышался дружелюбный голос Генриха Гиммлера.

– Вы решили применить… ко мне ваши методы? Вы всех держите… за таких же идиотов, как ваши… друзья? Вам мало того… что вы всю… нацию опутали… своей… липкой… паутиной… – Лей начал заикаться уже на каждом слове и вынужден был сделать паузу.

Ошарашенный Гиммлер тоже молчал.

– Я хочу… знать, кто дал вам… право…

– Роберт, успокойтесь. По-видимому, произошло какое-то недоразумение. Я пока не знаю какое, но если вы объясните, – спокойно начал Гиммлер.

– Хотите сказать, что это… не вы ее ко мне… подослали?!

– Я к вам никого не посылал, клянусь честью. Я выполнил наш договор, и вы больше не услышите ни одного упрека со стороны рабочих активистов. Мои люди не станут проводить арестов на предприятиях. Но… что же все-таки произошло? Что вас так рассердило?

Лей сел и расстегнул воротник рубашки. Его окатило горячей волной, даже в глазах все сделалось красным. Он понял, что Гиммлер тут ни при чем и что сам он вел себя в высшей степени глупо. «Психопат, истеричка! – злобно обругал он себя. – Идиот… тьфу!»

– Роберт, вы слышите меня? – мягко продолжал Гиммлер. – Вы сейчас чем-то расстроены, я понимаю. Может быть, позже…

– Да, позже. Извините, я сегодня что-то… Видимо, грипп подхватил. Еще раз извините.

Он положил трубку. Немного посидел, чувствуя, как все тело наливается жаром. Голова, впрочем, была ясной, даже болеть почти перестала. Нужно было возвратиться в приемную и как-то закончить с посетительницей, а он все не мог собраться с мыслями: «Я, конечно, психопат, но и жизнь мне подбрасывает черт знает какие “сюжеты”». Он невольно подумал о младшем сыне… «Генрих родился слабым, без конца болеет. Он тоже мог бы… Нет, вздор! – Роберт встал и прошелся у окон. – Мальчик такой умница, развит не по годам, талантлив. Из таких детей вообще вырастают гении. И потом, он мой сын!» – «Ну и что? – тотчас усмехнулось альтер эго. – А сколько тебе было лет и сколько из них ты пил? Все могло быть… Медицина еще только подбирается к проблеме наследственности, и ты это знаешь…» – «Вздор, вздор! – отмахнулся он. – Нужно просто решить вопрос. Эта программа… как они ее там назвали – эвтаназии? – должна быть запущена лишь в случае войны. Значит, кто-то поторопился. Кто?.. Стоп, стоп, не время сейчас, да и сил нет, – оборвал он себя опять. – Сейчас просто помочь этой несчастной, остальное – после. Потом».

Сделав несколько глубоких вздохов, Лей позвонил советнику Леонардо Конти, занимавшемуся «смежными проблемами», стараясь говорить помедленней. Но проклятое заикание, видимо, привязалось крепко. Медик Конти, хорошо знавший Лея еще по работе в Прусском государственном совете, с первых же фраз догадался, что рейхсляйтера что-то сильно зацепило во всей этой истории с малолетним идиотом, уже отправленным, должно быть, в Зонненштейн или Хадамар – клиники, где начинала разворачиваться программа «легкой смерти», или «облегчения умирания обезболивающими средствами». Проблема состояла в том, жив ли еще этот ребенок, и Конти попросил дать ему время на «выяснение обстоятельств».

– Перезвоните, я жду, – Лей положил трубку.

Прохаживаясь по кабинету, он чувствовал, как у него горит лицо, особенно жар ощущался возле глаз; ему чудилось, что он даже может сейчас дохнуть жаром, как сказочный двухголовый змей. «Это, пожалуй, не грипп, а еще что-то. И боль какая-то странная, – размышлял он, продолжая прохаживаться. – Пожалуй, со мной такого еще не было». Что-то нужно было делать и с приступом заикания – выступать в таком состоянии он не мог.

Конти перезвонил. Ребенок по фамилии Штольманн, Ганс, восьми лет, привезенный в Зонненштейн, был отобран для «экспериментов», которые с ним еще не проводились.

– Этого ребенка доставить в Берлин, родителям. Под вашу ответственность, – перебил его Лей.

– Его доставят самолетом сегодня же. Мне вам перезвонить?

– Не нужно. Все! – Лей положил трубку.

Конти еще несколько секунд держал ее возле уха. Услышав гудки, выругался. Что бы там ни было, Лей, по его мнению, не имел права вести себя таким образом. Верно Штрайхер говорит – все они там, в теплом «орлином гнездышке», удобно устроились: только они всё за всех решают, а доведись отвечать, умоют руки, перчатки наденут, еще и самих себя уверят, что не знали ничего.

…Из письма епископа Лимбургского в имперские министерства – внутренних дел, юстиции и по церковным делам (1941 год):

Примерно в восьми километрах от Лимбурга, в маленьком городке Хадамар, на холме, возвышающемся над городом, имеется здание, которое прежде использовалось для различных целей, но теперь оно является инвалидным домом. Это здание было отремонтировано и оборудовано как место, где, по единодушному мнению… осуществляется предание людей «легкой смерти». Этот факт стал известен за пределами административного округа Висбаден… Несколько раз в неделю автобусы с довольно большим числом жертв прибывают в Хадамар. Окрестные школьники знают этот автобус и говорят: «Вот снова катит ящик смерти».

После прибытия автобуса граждане Хадамара видят дым, поднимающийся из трубы, и с болью в душе думают о несчастных жертвах, в особенности когда до них доходит отвратительный запах. В результате того, что здесь происходит, дети, поссорившись, говорят: «Ты сумасшедший, тебя отправят в печь в Хадамар».

А таким был ответ Гиммлера, посланный им партийному судье Буху:

…Если эти мероприятия становятся столь публичными, как явствует из вышеизложенного, значит, в их проведении допускаются ошибки.

Лей вернулся в приемную. Он отсутствовал двадцать минут. Фрау Штольманн он сказал следующее:

– Прошу прощения, срочные дела. Но я обдумал ваш случай. Видимо, произошла ошибка. Я говорю только о вашем ребенке. Каждый случай нужно рассматривать отдельно. Медицинские работники, увозившие вашего мальчика, обязаны были разъяснить вам гуманную цель государства облегчить родителям уход за инвалидами. В случае же вашего твердого решения взять все проблемы по уходу на свою семью они должны были предложить вам написать соответствующее заявление, подтверждающее это решение. Вы писали такое заявление?

– Я писала… Я хотела объяснить, что мы сами…

– В таком случае вам не о чем… волноваться, фрау Штольманн. В этом случае вашего сына забрали… на профилактический осмотр. Сегодня или завтра его вам вернут. Вот телефон моего секретаря. Если завтра у вас возникнут вопросы, позвоните.

Лей встал. Она тоже вскочила. Ее лицо все светилось надеждою. Если бы не разделявшие их дубовый стол, она бы к ногам его бросилась. Но рейхсляйтер, кивнув, снова сел и взял какую-то бумагу. Она вышла на цыпочках, боясь помешать ему…

Приступы заикания рейхсляйтер все же преодолел и говорил с фрау, споткнувшись лишь два раза. Самочувствие между тем продолжало ухудшаться. Прием он закончил по плану. Первое выступление тоже прошло более или менее благополучно. Однако во время второго Лей порой с трудом понимал, что говорит. Язык работал по привычке, сам по себе, отдельно от остального организма. Закончив, он спросил сопровождавших его секретарей, что осталось у него на сегодня. Оказалось, до визита в министерство – еще открытие Школы эстетики и ремесла и Детского театра, на Унтер-ден-Линден.

– Быстро достаньте мне аспирина, побольше, – велел Лей.

Открытие школы (конечно, его имени) – это с утра собранные дети, нервное ожидание родителей, толпа районного начальства, живые цветы… Из-за жара, должно быть, он вдруг пожалел именно цветы. Он вообще не любил срезанных цветов: они его чем-то беспокоили. А детский театр – еще сложнее. Настоящий, со специально выстроенным репертуаром для малышей от трех лет до подростков шестнадцати. Сколько нервов ему стоило не подпустить к этому делу геббельсовских «интеллектуалов»! Сам рейхсминистр до сих пор еще не успокоился и продолжает источать яд. Хотя и догадался, конечно, отчего Лей так стойко держит оборону. Впервые в серьезном деле приняла живейшее участие Маргарита: составляла репертуар, писала инсценировки, знакомилась с актерами… Геббельса пригласили на торжественное открытие, и сейчас Лей вспомнил об этом с большим облегчением: можно будет хотя бы помолчать.

– Шеф, давайте я вас подменю, – решительно предложил Рудольф Шмеер. – Вам нужно ехать домой.

– А ты откуда здесь? – удивился Лей.

– Мне звонил Ширах. Сказал, что вы… – он запнулся, – не в форме и лучше в школу вам… – он снова запнулся, не желая подставлять имперского руководителя молодежи Бальдура фон Шираха.

Ширах, собираясь посетить торжественное открытие Школы эстетики и ремесла, пожаловался заместителю вождя ГТФ, что его шеф настолько пьян, что… для работяг это, может быть, и приемлемый стиль общения, но для детей… «Не говори вздор! – резко оборвал его Шмеер. – Я сейчас приеду».

Он приехал и, понаблюдав Лея, решительно предложил ему ехать домой.

– Ты-то хотя бы веришь, что я не пил? – пробормотал Лей с полным ртом таблеток аспирина.

Свита стояла тут же, в ужасе от такого варварского способа самолечения, но никто, конечно, и пикнуть не посмел.

– Вы больны совсем, – печально отвечал Рудольф.

– Да, болен и не пойму чем. Ладно, в школу отправляйся сам. А чтобы ничего не отменили – пусть будет имени фон Шираха. Так и объявишь. Будет ему сюрприз. Только «фон» не забудь.

Шмеер улыбнулся. Вождь Трудового фронта сделался уже настолько популярен в рейхе, что добавить популярности ему могла теперь лишь скромность.

Через полчаса Рудольф Шмеер (недаром помимо прочих должностей он занимал также пост руководителя имперских съездов) произнес эффектную речь, в конце объявив, что школе присваивается имя Бальдура Шираха, а пока тот приходил в себя от удивления, рассказал аудитории о том, как маленький Бальдур любил литературу и театр, как он участвовал в домашних спектаклях, сочинял стихи и проч., и проч.

В это время мокрый как мышь Лей сидел на залитой софитами сцене и вместе с переполненным залом слушал Геббельса, произносившего речь. Пригоршня аспирина сделала свое дело – жар резко спал, но понизилось и давление; в голове сделалось настолько невесомо, что все мысли словно впервые рождались. Одна такая «новорожденная» сообщила ему о том, что вдохновенно болтающий Йозеф Геббельс и тупо безмолвствующий Роберт Лей, в сущности, самые большие здесь неудачники, потому что славное любопытное дело проходит мимо них, не увлекая, как остальных, не позволяя расслабиться… А что же увлекает, что заставляет «расслабиться» до потери здравого смысла? Он вспомнил, как смотрела на него Маргарита там, в горной гостинице, когда он рассвирепел из-за какой-то интриги Геринга. Вторая мысль у него родилась как вопрос: а что хорошего приносит реализованное честолюбие? Если и приносит, то этому малому хорошему все равно не пробиться сквозь заросли плотских желаний, вечного нетерпения, злости, иронии над собой, жажды власти…

Власть! Власти у него теперь, как у алкоголика, сидящего перед винным морем… Выпей море, старина Бобби, выпей море! Сколько таких морей, и перед каждым свой «алкоголик» – и пьет, пьет… Геринг, тот вообще скоро лопнет. Он невольно усмехнулся и – о, ужас! – вслед за ним постепенно улыбнулся весь зал. Геббельс, в эту минуту говоривший о патриотизме, этой плавно растекающейся улыбки не понял, но тоже улыбнулся. Настроение у Йозефа было превосходное: Лида, его любовь, ждала в уютном особнячке на окраине Берлина, и он стремился к ней всею душой.

Для открытия театра был подготовлен спектакль по сказкам Ганса Христиана Андерсена (инициатива и инсценировка Маргариты), и Лей некоторое время смотрел его вместе с залом, пока свита не начала топтаться вокруг и покашливать, мешая всем. Из Министерства экономики позвонил свирепеющий Геринг и сказал Лею, чтобы заканчивал свои «культпоходы» и ехал немедленно.

На сегодняшнее заседание был приглашен и партийный казначей Шварц, на которого вновь было пошел в атаку Гиммлер, этим летом окончательно разделивший службы СС и СД и приказом от 1 июля 1937 года оформивший функции последней. Несколько лет назад скупердяй Ксавье Шварц (а не скупердяй на такой должности и не нужен!) с относительным успехом отбился от Гиммлера, назвав «домашнюю полицию» (СД) «частным предприятием» рейхсфюрера, которое тот сам и должен оплачивать. Все, что Гиммлеру тогда удалось, это выклянчить, – «временное распоряжение» Гесса на 80 тысяч марок в месяц от имперского руководства НСДАП; остальные взялась выплачивать канцелярия фюрера. Но средств оказалось слишком мало для быстро разрастающегося аппарата СД. Помог Борман. Он подтолкнул Гесса, и тот подвигнул фюрера на финансирование «домашней полиции» рейхсфюрера из Фонда имени Адольфа Гитлера, учрежденного крупнейшими монополистами Германии, которым распоряжался лично Адольф. Но опять оказалось недостаточно! Недавно тихоня Хайни договорился со Шварцем, что партийную кассу больше трясти не станет, за что Ксавье поддержит его в решении вопроса о включении бюджета СД в смету государственных расходов рейха.

Если сегодня вопрос будет улажен, то это значило бы, что следом за Герингом у кассы ГТФ встанут на законных основаниях еще и Гиммлер с Гейдрихом, то есть еще две пиявки намертво присосутся к двужильному немецкому работяге. И хотя умом Лей понимал, что так и будет, все же демарш Шварца стал для него неожиданностью. Несмотря на опять донимавший его сильный жар, он очень быстро подсчитал: примерно четверть всех социальных программ, которые он уже обнародовал на 1938 год, нужно будет сворачивать.

Самого Гиммлера на совещании не было. Сидел «хищник-аристократ» Рейнхард Гейдрих, «человек с волчьими глазами», как его окрестили его же коллеги. От него сегодня не требовалось ничего говорить, он и сидел молча.

Министр экономики Функ его терпеть не мог; министр финансов граф Шверин фон Крозиг даже в его сторону не смотрел, совсем как Шахт бывало, а шеф имперской канцелярии Ганс Ламмерс, перед тем как сесть за стол, вслух поинтересовался: «А что здесь делает СД?» Геринг же всякий раз, как видел Гейдриха (не Гиммлера!), вспоминал, как у него выцарапали из рук гестапо – компактную, многофункциональную контору, работавшую тихо, и что с ней сделал ее нынешний шеф. (Герман больше злобствовал по поводу своего бывшего детища, нежели наблюдал: в гестапо с 36-го года фактически хозяйничал Генрих Мюллер.) Но окончательно настроение ему испортил, конечно же, Лей, который сначала как будто вообще не желал ехать и только после того, как он, Герман, наорал, явился и теперь делает вид, что все происходящее его не касается. Да черт подери, опять, что ли, он комедию ломает, как в Бергхофе с таблетками?!

– На этот раз ты что перепутал? – напустился он на Лея в перерыве. – Если тут и театр, так уж никак не детский!

Лей хотел что-то ответить, но, взглянув на энергичное лицо Геринга, передумал. Его от жара слегка пошатывало, и язык опять начал заплетаться. Но удивительно четко при этом работала голова.

– Ты не идешь обедать? – спросил его Геринг, понаблюдав уже от двери, как Роберт, достав сигареты, тупо глядит на них. – У тебя случилось что-нибудь?

…Герман Геринг отнюдь не был добряком, «нашим добрым Германом», как его называли наблюдавшие со стороны. Но он не был и жестоким человеком.

Тяжелая рана в пах (во время «пивного путча») и последовавшие затем годы лечения, неудач, угнетавших мужское самолюбие, сильно его озлобили. Затем потеря любимой жены Карин, почти вынужденный брак с расчетливой Эммой Зоннеман… Но после наступившей беременности Эммы, он как будто опять подобрел. Раздражение и злоба отступили, сосредоточившись только на некоторых людях, к большинству же Геринг сделался, скорее, равнодушен. Любил ли он кого-нибудь? Покойную Карин, ее сына от первого брака (юноша был очень похож на мать), старшего брата Герберта, по старым воспоминаниям (тот никогда его не притеснял в детстве)… Были и еще люди, к которым Герман относился с некоторой сердечностью: те, кого любила его покойная жена. Их было всего трое: Эльза Гесс, Удет и Лей. Эльза была любимой подругой Карин; Эрнста и Роберта она просто любила, а второму еще и верила. Это доверие умной и преданной жены передалось самому Герингу, хотя он, конечно, сознавал, что Лей, как азартный игрок, может в любой момент сделать ему подножку, но то в игре, в пылу борьбы… В тех же делах, где борьба шла не на плебейском футбольном поле, а по-рыцарски, Геринг мог положиться на Роберта Лея и даже на близких к нему людей. Например, совсем еще молодому, тридцатилетнему Рудольфу Шмееру Геринг доверил решение большинства проблем, связанных с созданием концерна «Герман Геринг», в который вошли «освобожденные» (конфискованные) у евреев заводы. Этим процессом «освобождения» Шмеер и руководил теперь в рейхе – сложная работа, на которой заместитель Лея мог бы нажить сказочный капитал, что, собственно говоря, сам Геринг и сделал.

– …У тебя что-то случилось? – спросил он снова Лея, который наконец закурил.

Тот отрицательно покачал головой.

– Так пойдем, – предложил Геринг. – У Шахта – не то что в Бергхофе – кухня отличная.

Роберт снова покачал головой.

– Ты, может быть, плохо себя чувствуешь?

– Может быть.

Геринг подошел и сел рядом.

– Я сразу заметил. Ты бы сказал, а то я накричал на тебя. Извини. Позвонить Брандту?

– Нет, позже. Я немного посижу тут, соберусь с мыслями. Нужно же наконец решить проблему. – Он прямо посмотрел на Геринга, тот усмехнулся:

– Тебя, старина, трудно понять. В нормальном состоянии не желаешь решать, а в таком вот, да к тому же, когда я сам предлагаю отложить…

– А пока ты споешься еще с кем-нибудь?

– Неправда! – возмутился Геринг. – Вздор ты говоришь!

– Может быть. Все равно откладывать некуда. Бомбардировщики нужно… делать, а не трюки показывать.

Геринг пожал плечами: «С этим кто же спорит?»

– После обеда и поглядим. А сейчас мне… подумать нужно.

Ночью в Бергхоф позвонил доктор Брандт. Он, как мог, осторожно обрисовал Гессу ситуацию с Леем. Консилиум лучших столичных врачей никак не мог поставить диагноз и начать лечение.

– Вы сами решите, как сообщить вашей сестре, но, боюсь, что ей лучше… поторопиться.

У Рудольфа похолодело в груди. Если энергичный, неутомимый оптимист Брандт говорит такое…

– Но что-то вы делаете? – спросил он.

– Я взял на себя ответственность и назначил лечение. Все видимые мне симптомы дают картину общего заражения крови.

– Постойте!.. – Рудольф на мгновение зажмурился: что-то промелькнуло в его сознании, что-то очень важное, но чересчур быстро. – Если я вспомню, я вам позвоню.

Он положил трубку и походил по комнате, сильно стиснув виски. Бесполезно… Если снова мелькнет, то только само, конечно.

Гесс оставил жене спокойную записку, сославшись на какое-то дело, и тут же сел в самолет. И внезапно, уже в воздухе, вспышкой, возникло перед ним широкое лицо Бормана, что-то говорившего Лею… в оранжерее. То это или нет, Рудольф не стал анализировать, но, едва переступив порог берлинской клиники Карла Брандта, позвонил Борману. Мартин перебил его после первых же фраз: доктор Лей сильно уколол руку в цветочной оранжерее в день рождения леди Юнити и он, Борман, сразу предупредил его о возможности инфекции, но тот проигнорировал. Таким образом, диагноз Брандта был подтвержден. Врачи сразу развили бурную деятельность, а усталые Геринг и Ламмерс поведали Гессу печальную хронику минувших вечера и ночи, когда все еще пребывали в растерянности и уже начали подумывать о «пышных похоронах».

– Ты не представляешь, что это было, – жаловался Геринг, всю ночь вместе с Ламмерсом остававшийся в клинике Брандта. – Я ему говорил: поезжай домой, ты болен! Сто раз повторил – потом, после всё решим. Но ведь упрямый, как баран! После перерыва попросил слова… Стенограммы я пока забрал – после поймешь почему. Ну а когда потерял сознание, веришь ли, мы об него буквально обожглись. Раскаленная печь какая-то! Живой огонь.

– Да еще эти господа тут всю ночь руками разводили, – ворчал Ганс Ламмерс. – По какой, спрашивается, логике ничего не делать лучше, чем делать хоть что-нибудь?!

Геринга попросили к телефону. Накануне вечером он отправил одного из своих асов в Лондон за каким-то новым препаратом, о котором Брандт говорил, как о «соломинке». Препарат только что доставили.

– А если не поможет? – спросил Гесс вышедшего к ним Брандта.

Тот покачал головой. Едва войдя, он быстро поискал глазами Маргариту и, не найдя, как будто еще больше озаботился.

– Всё в воле Божьей, – отвечал врач и, кивнув всем, снова вышел.

Странные слова в устах атеиста и бригаденфюрера СС ни у кого сейчас не вызвали удивления.

Вообще это был странный день, странный, прежде всего, тем, что никто из находящихся в клинике Брандта не глядел на часы. Время измерялось сообщениями врачей – сдержанными до безнадежности. Чтобы как-то отвлечься, Гесс ушел в кабинет Брандта читать переданные ему Герингом, уже расшифрованные стенограммы заседания Финансовой комиссии. В основном в них не оказалось лично для него ничего нового, поскольку позицию Лея в отношении поддержки фундаментальной науки он знал и разделял, однако, когда приехал Гитлер, Рудольф все же убрал документы подальше: над ними еще предстояло поразмышлять, прежде чем показывать фюреру.

Гитлер был раздражен и расстроен. Он уже знал всю историю от Бормана и от Феликса Керстена, который считал себя отчасти виновником случившегося с Леем, поскольку сделанный им массаж сыграл свою роль. Не увидев в клинике Маргариты, Гитлер, однако, заметно успокоился.

– Но может быть, тебе все же следовало бы ей сообщить, – намекнул он на ожидаемые последствия. – Ты только представь себе, что она тебе после выскажет!

– После… пусть выскажет, – поморщился Рудольф. – Она сама сделала все, чтобы я и в такой ситуации не допустил ее приезда в Берлин.

Даже Адольфа слегка покоробило:

– Руди, все-таки не чересчур ли ты… – начал он. – Что же ей так никто и не скажет? Брандт считает, что после кризиса Роберту предстоит как минимум месяц постельного режима, и как же тогда им…

– Она пусть сидит с детьми в Бергхофе, а его туда к ней отправим.

Гитлер усмехнулся:

– Я понимаю, ты сердит на обоих, но… Лея багажом пересылать – это уж совсем как-то…

– Он ее приезда сюда не желает еще больше, чем я. Так что другого выхода все равно не вижу.

К ним вышел Брандт с хорошей вестью. Температура наконец понизилась, и Лей пришел в себя.

– Я сказал, что мы ему перекачали столько крови, что почти всю сменили, – нервно усмехался Карл. – А он на это выразил надежду, что, конечно же, – на арийскую.

– Юмор – хороший признак, – кивнул Гитлер.

Они осторожно прошли в палату несколько сюрреалистического вида от обилия в ней новейшей медицинской аппаратуры. К ней пациент подключался проводами и разноцветными трубками. Гитлер, всегда неприятно озабоченный собственным здоровьем, смотрел на все эти медицинские новшества с большим уважением. Брандт показал им какой-то мутноватый раствор в пробирках, сказав, что именно этим английским препаратом Лея и вытащили практически с того света.

– А у нас почему такого не производят? – нахмурился Гитлер.

Лей в это время открыл глаза. В его взгляде, обращенном на Гесса, тот прочел понятный ему вопрос.

– Нет, ее нет здесь. И она ничего не знает, – отвечал он. – Но если ты хочешь ее видеть…

Лей с видимым усилием помотал головой. Он собрался что-то сказать, но Рудольф его опередил:

– Молчи. Я все понимаю. Как только можно будет, мы тебя аккуратненько доставим в Бергхоф, так?

Роберт с готовностью кивнул два раза и перевел взгляд на Гитлера. Тот слегка пожал ему руку…

– Когда такое случается, поневоле начинаешь думать о преемнике, – посетовал уже в машине Гитлер, когда они вдвоем уезжали из клиники Брандта.

– Не рано ли? – возразил Рудольф.

– Рано или поздно, но придется о нем объявить. Или о них.

Это было что-то новое, и Гесс напрягся, однако виду не показал, понимая, что Адольф проверяет на нем какие-то свои соображения.

Соображения эти были совершенно «крамольные» с точки зрения всей национал-социалистической идеологии, а главное – технологии власти, и Гесс отреагировал так резко, как, конечно, никогда не позволил бы себе в присутствии третьих лиц:

– Абсурд! О «них» не может идти и речи. За такие мысли я бы поставил к стенке.

– Кого, меня? – улыбнулся Адольф.

– Любого, кроме тебя! Лю-бо-го.

– Но сам-то ты преемником быть не желаешь?

– Дело не в желании, а в пригодности.

– Кого ж тогда? Этого… мазохиста с перелитой арийской кровью? – Гитлер вздохнул. – А ведь с ним Германия была бы еще счастливей, чем с тобой.

– Пожалуй, – Рудольф тоже вздохнул, с мягкой улыбкой. – Но так же недолго, как Маргарита.

Оба некоторое время молчали.

– Да-а, выбора у меня, похоже, нет, – наконец задумчиво протянул Гитлер.

– К счастью, Адольф. Потому, что выбирать пришлось бы между…