Текст книги "Расколотый разум"
![](/books_files/covers/thumbs_240/raskolotyy-razum-155226.jpg)
Автор книги: Элис Лаплант
Жанр: Триллеры, Боевики
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]
Я знаю свое имя: Дженнифер Уайт. Знаю адрес: Шеффилд, 2153. Весна наступила. Запах тепла, влажной земли, обещания обновления, все пробуждается от спячки. Я открыла окно и помахала соседу на другой стороне улицы, он уже выбивает матрасы, готовясь к ангельскому пению, ярко-алым цветам и сонмам синих бабочек, за которыми не видно кустов.
Вошла на кухню и вспомнила, как готовить крепкий черный кофе, мой любимый: засыпать зерна в кофемолку, вдохнуть насыщенный аромат, пока ножи разрубают твердую скорлупу, отсчитать ложки пахучей темно-коричневой пыли и засыпать их в кофейник, налить туда холодную воду.
А потом заглядывает Фиона. Моя девочка радует меня. Короткая мальчишеская стрижка, а плечо обвито красно-синей гремучей змеей. Обычно она прячет татуировку, и лишь немногие в ее нынешней жизни знают о бурных деньках ее юности.
Она пришла забрать мои финансовые выписки, что-то там подсчитать, я в этом не разбираюсь. Не важно. У меня есть свой финансовый гений. Моя золотая антилопа. Закончила школу в шестнадцать, колледж – в двадцать и сейчас, в двадцать четыре, – самая молодая женщина-профессор в Школе бизнеса университета Чикаго. Ее специальность – международные валютные отношения; ей привычны звонки из Вашингтона, Лондона и Франкфурта.
После смерти Джеймса я была уверена в своем выборе – назначила ее своим финансовым представителем. Ей я доверяю. Моя Фиона. Она кладет передо мной документы, один за другим, а я подписываю, не читая. Спрашиваю, нужно ли мне на что-то обратить внимание, она отвечает, что нет. Сегодня, однако же, все было иначе. Она не привезла документы, просто села за стол рядом со мной и взяла меня за руку. Моя замечательная девочка.
* * *
В группе поддержки мы сегодня обсуждаем ненавистные вещи. Наш лидер говорит, что ненависть – очень мощная эмоция. Спросите у больной с деменцией, кого она любит, – она не скажет. Спросите, кого ненавидит, – и воспоминания потекут рекой.
Отвращение. Ненависть. Слово цепляет во мне что-то. Желудок сжимается, и желчь поднимается к горлу. Я ненавижу. Оказывается, мои руки сжались в кулаки. Лица оборачиваются ко мне. Несколько мужчин, но в основном – женщины. Множество лиц по множеству причин. Целая ООН презренных и вызывающих отвращение. Не могу различить их черты. Сборище неизвестных.
Становится трудно дышать. Что это за шум. Это я. Что вы все уставились?
Наш лидер встает. Он выходит из комнаты, возвращается с моложавой женщиной с высветленными волосами. Макияж у нее слишком яркий. Она идет ко мне.
– Доктор Уайт! – говорит женщина. – Сейчас мы пойдем домой. Тсс. Не кричите. Нет. Пожалуйста, прекратите. Прекратите. Вы делаете мне больно. Нет, не звоните, я справлюсь. Дженнифер. Пойдем же. Вот так. Мы идем домой. Тсс. Все хорошо. Все хорошо. Это я, посмотрите на меня. На меня, на Магдалену. Вот так. Мы идем домой.
* * *
В некоторые дни наступает священное просветление. Сегодня один из таких дней. Я брожу по дому, получая удовольствие от того, что даю вещам названия. Мои книги, мое пианино, на котором Джеймс играл нещадно грубо. Моя скульптура Кальдера, которую Джеймс купил в Лондоне в 1976 году, линии ее четки как никогда. Мои сокровища, святые и экс-вото семнадцатого века, несомненно, украденные из какой-то церкви. Мы купили их у придорожных торговцев в Джалиско и Монтеррее: символы набожности без веры. Я дотрагиваюсь до всего, снова радуясь, узнавая кончиками пальцев кожу, слоновую кость, ткань, фарфор, жесть.
Единственное слово, которым я могу описать Магдалену, – угрюмая. Она разбивает тарелку, чертыхается, подметает осколки и снова роняет их, сражаясь с крышкой мусорного бака. Ее работа не может быть веселой. Тем не менее мне кажется, что ей очень нужны деньги. Ее машине уже с дюжину лет, на задних крыльях вмятины, а на лобовом стекле – трещина.
Она одевается очень просто: потертые синие джинсы и белая мужская рубашка, доходящая ей до бедер. Она осветляет темные волосы, но не достаточно тщательно – корни видны. Слишком много подводки и туши делают ее глаза меньше.
Ей лет сорок, сорок пять. Я застаю, как она пишет в моем блокноте: «Очень хороший день у Дженнифер. И не такой уж хороший у меня». Я спрашиваю почему, а она пожимает плечами. Лицо ее осунулось, под глазами темные круги.
– Зачем я буду еще раз объяснять? Ты же все равно забудешь?
Интересно, всегда ли она так груба. Мне интересно очень многое. Как долго уже идут дожди? Когда мои волосы успели так отрасти? Почему телефон звонит не переставая, но мне не звонят никогда. Магдалена берет трубку, и голос ее становится тише, будто бы она говорит с тайным любовником.
* * *
Я посреди улицы. Грязный снег сгребли к обочине, но дорога все равно скользкая, нужно идти осторожно. Кто-то кричит. Повсюду машины. Клаксоны надрываются. Кто-то хватает меня за руку, совсем неаккуратно, тащит быстрее, чем я могу идти, практически затаскивает меня на островок из бетона. Вдруг меня окружают люди. Незнакомцы. Издалека доносится голос, который я узнаю, и незнакомцы расступаются подобно водам Красного моря. А вот и она: ярко-рыжие волосы, она дрожит в футболке с короткими рукавами, из-под которой выглядывает ее вытатуированная змея.
– Подождите! Я ее дочь! Пожалуйста, не звоните в полицию!
Она добирается до меня, переводя дыхание. Она запыхалась, пока бежала ко мне.
– Спасибо, спасибо. Кто бы ни вытащил ее с дороги, спасибо вам! – Она делает глубокий вдох. – Извиняюсь за неудобства. У моей матери деменция. – Она выдавливает из себя слова, и ее стройное тело дрожит. Сейчас довольно холодно.
Толпа начинает рассеиваться, и она поворачивается ко мне.
– Мама, пожалуйста, не делай так. Ты нас всех перепугала.
– Где я?
– Примерно в двух кварталах от дома. Посреди одного из самых оживленных перекрестков города.
Она приумолкла.
– Это я виновата, я поднялась наверх, в свою старую спальню, хотела оставить сумку. Ты знаешь, я опять ночую у тебя, Магдалена считает, что тебе это пойдет на пользу. Мы заболтались и не заметили, как ты вышла. Куда ты отправилась?
– К Аманде. Сегодня же пятница, нет?
– Нет, на самом деле среда. Но я понимаю. Ты пыталась найти ее дом?
– Пятница – наш день.
– Да. Я понимаю. – Какое-то время она собирается с мыслями. – Думаю, мы могли бы заглянуть к Аманде, посмотрим, вдруг она дома.
– Как тебя зовут?
– Фиона. Твоя дочь.
– Да. Да, точно. Теперь я вспомнила.
– Пошли. Вдруг мы сможем найти Аманду. Смотри. Зеленый загорелся. – Она берет меня за руку, тянет вперед. И хоть я как минимум на три дюйма выше, я не могу противиться ее напору. Мы проходим мимо магазина эконом-класса, станции метро, у церкви поворачиваем за угол, и мир вдруг снова встает на свои места. Я останавливаюсь у одного дома, особняка с низкой оградой вокруг двора. Дерево без листьев склонилось над дорожкой и крыльцом.
– Да, это наш дом. Но мы собирались зайти к Аманде.
– Я помню, – говорю я. – Еще три дома. Один, два, три.
– Вот так. Мы пришли. Давай постучимся и проверим, дома ли она. Если нет – вернемся к нам, выпьем по чашке чая и поразгадываем кроссворды. Я принесла новый сборник.
Фиона трижды громко стучит. Я жму на кнопку звонка. Мы ждем на крыльце, но никто не выходит. Ничье лицо не мелькает за занавеской в гостиной. Хотя Аманда никогда не стала бы вот так выглядывать. Несмотря на все предостережения Питера, она всегда открывала дверь, не интересуясь, кто стоит за ней. Всегда готовая ко всем ударам судьбы.
Фиона прислоняется к двери. Ее глаза закрыты. Она дрожит. От холода или еще от чего – я не знаю.
– Пойдем, мам, – просит она, – никого нет дома.
– Странно, – говорю я, – Аманда никогда не пропускала наши пятницы.
– Мам, пожалуйста. – В ее голосе слышна мольба. Она стаскивает меня со ступеней так быстро, что я спотыкаюсь и чуть не падаю, потом подталкивает обратно к тротуару. Один. Два. Три. Мы снова перед особняком.
Ее рука замирает на калитке, Фиона смотрит вверх. Лицо перекошено от боли, но, пока она смотрит на дом, боль сменяется чем-то другим. Целеустремленностью.
– Как я люблю этот дом. Будет очень грустно с ним проститься.
– А зачем? Мы с твоим отцом не собираемся переезжать.
Завывает ветер, мы побелели от холода, но стоим на тротуаре перед домом не шевелясь. Холод подходит мне. Подходит нашей беседе, она кажется мне важной. Лицо Фионы осунулось, на руках огромные мурашки, но она все еще не шевельнулась. Дом перед нами крепкий. Теплый красный камень, большие выпуклые прямоугольные окна, три этажа, накрытые плоской крышей, типичной для чикагских домов того времени. Мне он нравится так же, как и когда мы с Джеймсом впервые его увидели, когда не могли его себе позволить. И он полностью наш. Мой. Я упросила Джеймса купить его, хоть он и был нам не по карману. Это мой дом.
– Дом, – говорит она, будто поняла, о чем я думаю, а потом качает головой так, словно хочет из нее вытряхнуть какую-то мысль. Она придерживает меня за локоть, помогает на ступенях, в доме она снимает с меня обувь и пальто.
– Я хочу тебе кое-что показать, – говорит Фиона и вытаскивает белый квадратик из кармана, разворачивает его. – Взгляни, просто взгляни.
Фотография. Моего дома. Нет, подожди. Не совсем. Этот не такой большой, окон поменьше, в нем всего два этажа. Но тот же самый чикагский особняк, тот же квадратный садик перед домом, и, как и мой дом, он окружен такими же домами: один в отличном состоянии, а второй немного запущенный. На окнах нет занавесок. И перед ним табличка «Продано».
– Что это? – спрашиваю я.
– Мой дом. Мой новый дом. Ты можешь в это поверить? – Я пытаюсь взять фото, чтобы посмотреть поближе, но она так просто не отдает. Мне приходится дергать. Теперь она нависает надо мной, будто бы не в силах выпустить ее из поля зрения.
– Он в Гайд-парке. На пятьдесят шестой улице. Рядом с кампусом. Могу на работу на велосипеде ездить.
– Жутковато, – говорю я, – такое сходство.
– Да, я тоже так думала. Разумеется, я за него переплатила. Он требует много работы. Но такие предложения нечасто появляются на рынке. Пришлось действовать быстро.
Я продолжаю глазеть на дом. Он почти как мой, это почти окно моей спальни, это почти изгородь вокруг моего двора.
– Когда ты переезжаешь?
– Ну, с этим сложновато. Закрытие сделки было отложено. Из-за Аманды. Она дала мне ссуду.
– А почему это может быть проблемой? Она передумала?
– Нет. Конечно же, нет.
– Тогда что?
Фиона замолкает на секунду.
– Я просто решила не беспокоить ее после всего, что было.
– А почему не попросила у меня? Или у отца?
Фиона накручивает фиолетовую прядь на указательный палец.
– Не знаю. Не хотела, чтобы вы чувствовали себя обязанными. Но все обошлось. Я смогла собрать нужную сумму.
– Ты же знаешь, если тебе нужна помощь…
– Да, знаю. Ты всегда была очень щедрой.
– Марк – это другое дело, разумеется. Мы с отцом не доверяем ему в денежных вопросах.
– Ты к нему слишком придираешься.
– Возможно. Возможно.
Я забыла, что все еще держу фотографию, пока она не наклонилась и не забрала ее, аккуратно согнула и положила обратно в карман. Потом вытащила и снова на нее посмотрела, будто бы проверяя, существует ли она на самом деле. Я делала так же, поглаживая ее крошечные ножки и ручки, пока она спала, очарованная тем, что родила на свет это идеальное создание.
– Это мой дом, – говорит она так тихо, что я едва могу разобрать слова. И улыбается.
* * *
Из моего блокнота:
Я смотрела шоу Дэвида Леттермана вчера вечером. Итак, так сказать, свидетельствуя мое почтение:
10 главных признаков, что у вас Альцгеймер
10. Ваш муж начинает представляться как «опекун».
9. На вашем холодильнике висит почасовое расписание с пунктами типа «прогулка», «вязание крючком» и «йога».
8. Все вдруг дарят вам сборники кроссвордов.
7. Незнакомцы вдруг становятся удивительно чуткими.
6. Все двери заперты снаружи.
5. Вы приглашаете на выпускной вечер собственного внука.
4. Ваша правая рука понятия не имеет, что делает левая.
3. К вам приходят герл-скауты и заставляют украшать с ними цветочные горшки.
2. Вы вдруг находите новые комнаты в своем доме.
И признак № 1, что у вас есть синдром Альцгеймера: эта мысль как-то закралась вам в голову.
* * *
Если бы я только могла видеть сквозь этот туман. Преодолеть тяжесть членов и конечностей. Каждый вдох причиняет боль. Руки безвольно лежат на коленях. Бледные и бессильные, они привыкли держать сверкающие острые предметы, прекрасные предметы, вес которых давал ощущение всесильности.
Люди приходили и обнажали свою плоть. Призывая меня разрезать их. И если соблазняет тебя рука твоя, отсеки ее: лучше тебе увечному войти в жизнь, нежели с двумя руками идти в геенну, в огонь неугасимый.
* * *
– Напишите о себе, – настаивает Магдалена. – Если так будет проще – пишите в третьем лице. Расскажите мне историю о женщине по имени Дженнифер Уайт.
Она скрытная. Некоторые могли бы сказать, что неприветливая. Но другим нравится это качество, они видят в нем форму честности. Ей кажется, что такая характеристика довольно справедлива. Оба качества можно отнести к ее выучке. Хирургия требует точности, объективности.
Рука не вызовет у тебя никаких эмоций. Рука – это коллекция фактов. Восемь костей запястья, пять пястных костей и четырнадцать фаланг. Сгибатель и разгибатель, сухожилия, управляющие пальцами. Мышцы предплечья. Противопоставленный большой палец. Все переплетено. Множественные взаимосвязи. И все это нужно для тех движений, что отличают человека от других созданий.
Но Аманда. Она думает о пястных костях Аманды, не хватает четырех наборов фаланг. Изувеченная морская звезда. Плачет ли она? Нет. Она пишет в своем блокноте: «Аманда умерла. Лишенная пальцев». Но никаких деталей.
Я останавливаюсь, кладу ручку. Спрашиваю Магдалену:
– А кого из соседей подозревали в убийстве Аманды? – Но она не отвечает. Может, потому, что я уже спрашивала, а она уже отвечала много раз. Может, потому, что знает, что я забуду вопрос, если она не будет обращать на меня внимания.
Но я редко забываю о заданных вопросах. Когда Магдалена игнорирует меня, незавершенное дело тяжестью ложится на нас, разрушая нашу обыденность, повисает между нами, пока мы пьем чай. В этот раз оно портит саму атмосферу в доме. Потому что что-то здесь категорически не так, как должно быть.
* * *
Снова мой блокнот. Почерк Фионы:
Сегодня я пришла и застала тебя необычно подавленной. Мы видели много гнева. Недоумения. Удивительно много благоразумного смирения. Но так редко такую пассивность побежденного.
Ты ссутулилась над столом, лицо опущено, руки свисают по бокам. Я наклонилась и положила руку тебе на плечо, но ты не пошевелилась и не сказала ни слова. Не отвечала на вопросы и не реагировала на мое присутствие.
Вдруг ты выпрямилась, отодвинула стул и медленно поднялась в свою спальню. Я не посмела пойти за тобой. Не посмела ни о чем спрашивать, боялась, что ты расскажешь мне о том темном месте, где витало твое сознание.
Мне никогда не было так страшно. Я не всегда была уверена, что знала о твоих мыслях, но всегда могла спросить, и ты иногда даже отвечала. Если правда и может ранить, то ты делала ее приятной тем, что так спокойно принимала ее.
«Я ведь не особо тебе нравлюсь, да?» – спросила я, когда мне было пятнадцать. «Да, – ответила ты, – но мы еще найдем общий язык». И мы нашли. Если бы я знала, что в следующие десять лет потеряю и тебя, и папу, стала бы я действовать иначе? Наверное, нет. Наверное, я пошла бы и сделала еще одну татуировку.
Та татуировка. Ты все время спрашиваешь, поэтому я запишу. Это отличная история. У меня уже были две татуировки. Одну я сделала с Эриком, когда мне было четырнадцать. Ты о ней не знала. Она хорошо спрятана – на моей левой ягодице. Крошечная фея Динь-Динь. Мне все же было четырнадцать.
А потом, когда было шестнадцать и я была самой юной первокурсницей Стэнфорда в своей группе, я сделала еще одну, на этот раз на лодыжке. Лист cannabis sativa. Думаю, ты догадываешься, почему слишком рано уехавший из дома подросток считает, что это круто.
Но гремучая змея. Это было на последних курсах. Первые два года были гораздо удачнее, чем в школе, я даже завела нескольких друзей и делала то, чего от меня ожидали. Пила слишком много. Спала с кем попало.
Но в последний год все рухнуло. У моего лучшего друга случилось что-то вроде срыва, и он уехал домой в Западную Виргинию. Он пару раз написал мне, шутил о тощих собаках и уродливых женщинах, вот, собственно, и все. Двое других моих друзей начали встречаться друг с другом, ушли в какой-то свой мирок, отгородившись от всех остальных. Казалось, что это очень личное.
Поэтому я жила не в кампусе, в комнате, которую нам оплачивал университет. Моей соседки не было дома большую часть времени: она путешествовала или оставалась в городе у своего парня. Наш дом стоял в лесу, на порядочном расстоянии от университета.
Когда ко мне приезжали гости, они купались в джакузи, охали и ахали и восторгались, но никогда не чувствовали себя как дома. Тишина пугала меня так же, как и то, что солнце садилось за холмы и день внезапно кончался.
Койоты нагло бегали по двору, крысы скреблись под полом, и даже олень напугал меня. Он подошел прямо к двери в поисках пищи. На окнах нет занавесок – в них просто нет нужды, раз дом стоит в такой глуши. Я несколько раз просыпалась и видела тупо жующую траву оленью морду, прижавшуюся к стеклу, рассматривающую меня.
Итак, куча времени у меня уходила на то, чтобы добраться до города, до Пало Алто. Мне нравилась одна кофейня, я сидела там часами, выпивая чашку за чашкой черного кофе и читая учебники. К последним курсам преподаватели предложили мне продолжить научную карьеру, если мне захочется. А мне этого хотелось так сильно, что застать меня в кофейне за учебой теперь можно было почти каждый вечер.
Это был вечер пятницы, я сидела там как всегда, перевозбужденная от кофеина, чертовски одинокая. Мне совсем не хотелось ехать в горы, в тот дом без занавесок. Однако я уже почти заставила себя сделать это, когда ко мне подошла миловидная девушка, – думаю, она была лишь немногим старше меня. Она спросила, что я учу, – математику? Что-то вроде того, – ответила я и заговорила о том, что такое экономика и почему она так важна.
Какое-то время спустя она указала на молодого человека, сидящего за другим столом, и сказала: «Мы собираемся на вечеринку в Санта-Круз, хочешь с нами?» Я подумала: «Странно это все. Не уверена, что они мне нравятся. Что-то в них заставляет насторожиться. Когда девушка улыбается, такое чувство, что зубы ей велики». А потом я беззаботно воскликнула: «Черт побери, а почему и нет-то?!»
Они сказали не беспокоиться о машине, они привезут меня обратно после вечеринки. Это должно было меня насторожить. Но я села к ним в машину, и первое, что случилось, – они поехали по направлению к моему дому, в горы.
Я сказала: «Постойте, эта дорога не ведет к Санта-Круз». А они лишь ответили, что это окольный путь, гораздо красивее основной дороги. Но я уже видела все эти красоты и потому начала думать, какую же глупость я сделала, и попросила высадить меня у дома, – мы как раз ехали по моей улице. И машину я бы забрала с утра. Но они отказались. Ответили, что я еду с ними. И тут меня одновременно охватили гнев и ужас. Меня посетила безумная мысль – выпрыгнуть из машины, когда она сбавит скорость на повороте. Но когда я попробовала открыть дверь, оказалось, что она заперта. Я сжалась в ожидании, что будет дальше.
Мы доехали до старого ранчо в горах Санта-Круз, где именно – я точно не знаю. Там была еще одна бедняжка, ее подобрали в Санта-Кларе. И вот мы сидим все в комнате, выходит этот мужик и приветствует нас со второй девчонкой, говоря, что мы все – одна семья. Что нам не о чем беспокоиться. Что мы можем пойти домой, как только захотим, но мы должны дать ему шанс. Отбросить все предрассудки.
Поэтому я встала и вышла из комнаты. Не переходя на бег, не торопясь, просто вышла из дома на подъездную дорожку, а затем и на дорогу. Удивительно, но за мной никто не пошел.
Позже, быть может, с полмили вниз по дороге, я поняла, что мои ладони сжались в кулаки. Я шла не останавливаясь, темно было хоть глаз выколи, я понятия не имела, где была, но меня не отпускало желание добраться до ближайшего дома и вызвать полицию. А потом я увидела свет фар. Я выставила большой палец, и передо мной остановился пикап с двумя шестнадцатилетними ребятами из Бен-Ломонда.
Один из них получил права прямо в этот же день, и их обоих буквально распирало от волнения. Они ехали в Санта-Круз, чтобы напиться и сделать себе по татуировке.
Я сказала, что еду с ними, так оно и вышло. Все равно оказалось, что автобусов до Пало Алто до утра не будет.
После того как мы прикончили кучу шотов текилы в баре кампуса, каким-то образом мы нашли круглосуточный тату-салон на Оушен-стрит. Я забралась в кресло и сказала: «Сделай как можно хуже. Набей мне самую нелепую и большую татуировку из своего каталога».
И он начал. Это заняло всю ночь. Он глотал таблетки, чтобы не заснуть, что по идее должно было меня беспокоить, но мне было все равно. Боль была почти невыносимой, но меня выручала выпивка. Когда я пришла домой и увидела свою змейку, она меня и вправду будто бы жалила.
На той же неделе я сдала экзамены на высший балл, руку постоянно дергало, и потому ночным рейсом я вылетела в Чикаго. Ты взглянула на нее и выписала курс антибиотиков, но ничего никогда не говорила о змее. Нравится она тебе или нет. Не говорила, пока не заболела.
Тогда ты начала расхваливать ее. Просила не перебивать. Подначивала носить майки без рукавов. Думаю, что ты гордишься ею так же, как и я. Эмблема нашего союза: не переходи мне дорогу.
* * *
Из блокнота. Мой почерк:
Сегодня приходили двое мужчин и женщина. Детективы. Магдалена говорит, что я должна это записать, голова должна быть ясной. Чтобы знать, что я им сказала. Чтобы мыслить четко.
Мужчины были грузными и неповоротливыми, они неловко уселись на мои кухонные стулья. Женщина была с ними явно заодно: почти грубая, но у нее было более чуткое и умное лицо. Мужчины подчинялись ей. Она же в основном слушала, вставляя изредка слово. Мужчины по очереди задавали вопросы.
– Опишите свои отношения с покойной.
– С какой еще покойной? Кто-то умер?
– Аманда О’Тул. Все говорят, что вы были очень близки.
– Аманда? Мертва? Чушь. Она была здесь, вот этим утром с очередным проектом петиции для соседей. Что-то против слишком громкого лая, об увеличении санкций и штрафов.
– Позвольте мне перефразировать вопрос: какие у вас отношения с Амандой О’Тул?
– Она моя подруга.
– Но один из ваших соседей, – говоривший сверился с блокнотом, – утверждает, что вы громко спорили пятнадцатого февраля. На следующий день после Святого Валентина, около двух часов дня, в ее доме.
Вмешалась Магдалена:
– Они всегда спорили. Такой была их дружба. Как у сестер. Вы же знаете, как такое бывает.
– Пожалуйста, мадам. Пусть ответит доктор Уайт. О чем был тот спор?
– Какой спор? Сегодня плохой день, я не могу сосредоточиться. Утром Магдалена вложила в ванной мне в руку красно-белую палочку. Зубная щетка, – сказала она, но эти слова для меня абсолютно ничего не значили. Я пришла в себя у кухонного стола, передо мной лежал недоеденный кусок масла. Потом снова провал, и снова просветление. Я сижу на том же месте, но теперь передо мной стакан, наполовину заполненный оранжевой жидкостью, и кучка разноцветных таблеток. Что это? – спрашиваю Магдалену. С цветами что-то не так. Яркая жидкость и маленькие круглые вспышки синего, фуксии, ярко-желтого. Яд. Меня не проведешь. И не провели. Я спустила все в унитаз, пока Магдалена не видела.
Но вернемся к основной теме.
– Спор, который произошел у вас с миссис О’Тул в середине февраля, – повторил мужчина, довольно безразличным тоном.
– Разве вы не видите, что она не помнит? – спросила Магдалена.
– Как это удобно, – сказал другой мужчина. Он посмотрел на первого и изогнул бровь. Сообщники.
– Она нездорова. Вы это знаете. У вас есть заключение ее врача. Вы знаете о природе ее заболевания.
Первый мужчина начал сначала:
– Какими были ваши отношения с Амандой О’Тул в феврале?
– Думаю, что такими же, как и всегда, – говорю я. – Близкими, но иногда довольно враждебными. Аманда была сложным человеком.
Женщина впервые заговорила:
– Мы тоже об этом слышали. – Она позволила себе улыбнуться. И кивком попросила первого мужчину продолжать.
– Вы спорили в ее доме за семь дней до того, как нашли ее труп. Примерно во время убийства.
– Какого еще убийства?
– Отвечайте на вопрос. Что вы делали в доме Аманды О’Тул пятнадцатого февраля?
– Да мы постоянно друг к другу заходили. У нас ключи были.
– Но в тот конкретный день? Что вы делали? Согласно показаниям свидетеля, вы не постучали, а просто вошли в переднюю дверь. Это было примерно в половине второго пополудни. А в два часа сосед услышал громкие голоса. Спор.
– Я покачала головой.
– Послушайте, очевидно же, что она не знает, – вмешалась Магдалена. – Она не вспомнит, что вы тут были через десять минут после вашего ухода. Вы не можете оставить ее в покое? Сколько еще раз вы будете задавать ей эти вопросы?
Первый мужчина было заговорил, но женщина его перебила:
– В тот вечер Аманду О’Тул видели в последний раз. Она зашла в аптеку, купила еды у Доминика около половины седьмого вечера. Но на следующий день она не взяла свою газету. По времени подходит. Если больше ничего не всплывет, доктор Уайт одной из последних видела миссис О’Тул перед убийством.
Мир закружился. Все потемнело. Тело мое обратилось в камень.
– Убита? Аманда? – спросила я. Но это было правдой. Откуда-то я уже это знала. Это не было шоком. Это не было неожиданностью. Это было непрерывное горе.
После недолгого молчания женщина заговорила. Ее голос стал мягче.
– Наверное, это сложно. Переживать эту минуту снова и снова.
Я заставила себя дышать снова, разжать кулаки, сглотнуть. Магдалена положила руку мне на плечо.
– Тогда зачем вы сегодня пришли? Мы уже проделывали это несколько раз. Зачем еще раз? Почему сейчас? У вас нет улик.
Ответом было молчание.
– Так зачем вы здесь? – еще раз спросила Магдалена. Никто не смотрел на меня.
– Обычная проверка. Вдруг доктор Уайт сможет нам как-то помочь.
– Да как она вам поможет?!
– Может, она видела что-то. Слышала что-то. Знала о чем-то в жизни Аманды, о чем больше никто не знал. Женщина вдруг повернулась ко мне.
– Так было что-то? Что-то необычное в жизни Аманды? Кто-нибудь затаил на нее злобу? Были причины на нее злиться?
Все смотрели на меня. Но меня там не было. Я была в доме у Аманды, за ее кухонным столом, мы от души хохотали над ее пародией на Соседский дозор в нашей округе, над тем, как она изображала запись звонка в 911, в которой женщина сообщала об опасном преступнике, пытающемся вломиться в церковь, который на самом деле оказался бездомным лабрадором, мочащимся под кустом.
Это была скромная кухня, никогда не переделывавшаяся под стандарты соседей. Питер и Аманда, школьный учитель и соискатель докторской степени в области религии, купили этот дом прежде всего из-за его расположения.
Простой сосновый буфет, выкрашенный в белый цвет. На полу линолеум в квадратик. Двадцатилетний холодильник цвета авокадо. Аманда принесла черствый кекс, оставшийся с собрания ассоциации учителей и родителей, и отрезала каждой из нас по кусочку. Я откусила и выплюнула все в тот же момент, что и она. Мы снова засмеялись. И вдруг я почувствовала всю боль утраты.
Женщина-детектив внимательно за мной наблюдала. Хватит. Это все на сегодня.
– Спасибо, – сказала я, и наши взгляды на секунду встретились. А потом троица ушла.
* * *
1 марта, если верить календарю. Наша годовщина. Джеймса и моя. Обычно я забываю, но Джеймс – никогда. Он не покупает мне вычурных подарков по какому-то поводу, – их он приберегает на самый неожиданный момент; но те, что он дарит на праздники, тем не менее очень приятны и необычны. Что же будет сегодня? Я чувствую себя как собака, которая сбивает ковер, бегая по нему. Я не так часто бываю в таком настроении. Нет. И не то чтобы я позволяла ему застигнуть себя врасплох. Но тем не менее вот это предвкушение, предчувствие, которое никак не рассеивается. Мой паразит, живущий в темноте, его сущность остается загадкой, даже несмотря на рутину брака. Одна ванная на двоих, вещи, разбросанные по полу, крошки под столом после завтрака. И несмотря на это – все еще есть загадка. Подарок богов – вот чем был Джеймс. И сегодня, когда я жду его возвращения неизвестно откуда, я благодарю богов за него.
* * *
Я беру первый фотоальбом, с пометкой 1998–2000. Женщина, которая помогает мне, настаивает на этом. Она не понимает, как невероятно глупо себя чувствуешь, когда тебе показывают море незнакомых лиц и мест. Все подписано большими черными прописными буквами будто для ребенка-идиота. Для меня.
И тебя спрашивают, снова и снова: «А это кто? Ты ее помнишь? Ты узнаешь это место?» Это как смотреть чьи-то фотографии из отпуска в том месте, где тебе никогда не хотелось бы побывать.
Но сегодня я выполняю просьбу куратора нашей группы поддержки. Я изучу каждое фото, ища подсказки. Я буду считать альбом историческим документом, а себя – антропологом. Раскрывая факты и формулируя теории. Но сначала факты. Всегда.
Я кладу рядом с собой блокнот. Чтобы записывать сделанные открытия.
Первая фотография с подписью «Аманда» датирована сентябрем 1988 года. Аманда и Питер. Полная энергии пожилая пара. Они могли участвовать в движении за здоровую старость.
У женщины длинные густые седые волосы, собранные в конский хвост. Сразу видно, насколько она сильная и надежная. Морщины лишь прибавляют ей властности. Тебе бы не хотелось быть у нее в подчиненных. Руководитель? Политик? Кто-то привыкший контролировать людей, даже, пожалуй, толпу.
Мужчина рядом с ней совсем из другого теста. Хоть борода его уже поседела, в волосах еще остались черные пряди, он стоит чуть позади женщины и лишь немногим выше ее. В его улыбке больше юмора, больше доброты.
К нему ты бы обратился за помощью, за советом. К ней – за решительными действиями. Мне не видно его левую руку. На ее руке обручальное кольцо. Если они муж и жена, очевидно, кто в их семье главный.
На фото много и других интересных деталей. Они стоят на крыльце – редкая особенность особняков на нашей улице. Лето: они одеты в футболки, а жимолость, вьющаяся по перилам, в самом цвету.
За ними видны складные садовые стулья, сделанные из дешевого разноцветного пластика. Перед ними стоит маленький овальный пластиковый стол. На нем три пустых стакана и один, заполненный выдохшейся жидкостью янтарного цвета. В правом нижнем углу фотографии небольшое затемнение, может, рука фотографа, просившего пару встать поближе друг к другу.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?