Текст книги "Расколотый разум"
![](/books_files/covers/thumbs_240/raskolotyy-razum-155226.jpg)
Автор книги: Элис Лаплант
Жанр: Триллеры, Боевики
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]
После того, как ты выкопала с дюжину, посадила в них розовые побеги из теплицы на Холстед-стрит. Впервые ты пришла в подобное место. А потом ты их забросила. Они, разумеется, погибли. Во дворе была куча холмиков свежей земли, на которых лежали мертвые побеги. Работа свихнувшегося крота.
Помнишь хоть что-то о тех днях? У тебя только начинали проявляться некоторые из симптомов. Конечно же, ты поделилась со мной своими опасениями. Джеймсу ты не говорила. А детям? Мне кажется, что нет. Ты просто наняла сиделку и предоставила им самим обо всем догадываться.
Магдалена сказала, что приступы агрессии становятся все хуже. Я еще ни одного не видела. Она говорит, что я тебя успокаиваю. Думаю, что это скорее знание, чем какой-то дар. Я достаточно прочла об этой болезни, чтобы понимать – нельзя предсказать будущее по прошлому. То же самое говорят о воспитании детей: как только решишь, что освоил это мастерство, все меняется.
Поэтому учителя ненавидят преподавать в разных классах, поэтому я и работала с семиклашками все сорок три года. Попробуй-ка применить все свои идеи и программу к ребенку хотя бы годом старше. Это просто не сработает.
Ты с уверенностью сегодня говорила о Фионе. Тут все ясно. По поводу нее мы единодушны. Она молодец. Мы так ей гордимся. Я так же волновалась за нее, пока она была подростком, как и любой родитель. Страшновато было за ней наблюдать лет с пятнадцати и до двадцати с небольшим.
Ты знаешь, что я серьезно отнеслась к своим обязанностям крестной. Меня не беспокоили секс и наркотики, потому что в ее жизни было и то, и то. Она была самым обычным подростком. Я больше волновалась о ее комплексе спасителя. Она всегда выручала Марка. А потом еще тот ужасный мальчик. Слава богу, с ним все закончилось до того, как ей исполнилось двадцать. А то еще замуж бы за него вышла.
Разумеется, это не могло длиться вечно. Но это повлияло на Фиону. Ранило ее. Наверное, она сильно переживала. Сильнее, чем я после сорока лет.
Хватит! Мне пора. Веди себя хорошо, дорогая подруга. Я скоро еще загляну.
* * *
Я много думала о детях. Они были так близки. Марк был настолько старше Фионы, что казалось, он ее оттолкнет, ему будет с ней скучно. Но он никогда так не поступал. И все же они рассорились. Марк иногда так ведет себя. Злится, придирается к каждому слову, отрекается от людей. А потом, через полгода-год, возвращается как ни в чем не бывало, прося прощения.
Сначала она была слишком маленькой, чтобы общаться наравне с его друзьями. Я видела, как она вздыхала то по одному, то по другому из них, но не придавала этому значения. Она была слишком худосочной, неуклюжей, слишком, черт побери, умной, чтобы интересоваться звездами футбола и героями баскетбола, которые тогда были в фаворе у дружков Марка. Но был среди них один; Фионе тогда было лет четырнадцать. У нее больше не было детского обаяния, а приятные девичьи черты еще не развились. Она была замкнутой и скрытной.
Но этот мальчик – этот юноша – однокурсник Марка, его сосед по комнате из Северо-Западного, разглядел в ней девушку. Я всегда была начеку, когда дело касалось хищников, но Эрик проскочил мимо моих радаров. Слишком болезненный, слишком робкий, совсем не очаровательный и не заносчивый, а именно это казалось мне тогда обязательной чертой успешного соблазнителя.
Я не знаю, что произошло между ними. Фиона мне не сказала. Он разбил ей сердце? Заразил чем-то? Она сделала аборт? Все из этого могло случиться, но мне кажется, что там случилось что-то не столь драматичное. Одно время я думала, она просто помогала ему с курсом статистики. И Аманда тоже так думала. Ей казалось, что девочка жалеет парня из-за его замкнутости. Никому и в голову не пришло, что ей от него что-то может быть нужно. О Фионе просто невозможно было думать в таком ключе.
Я положила этому конец однажды вечером, когда застала их: они сидели на переднем крыльце. Я не следила за ними, даже не думала о них, просто открыла дверь, а они были там. У него был обиженный взгляд, из тех, что парни любят использовать, он будто говорит: «Ты меня совсем не любишь». Не из тех, что может подействовать на Фиону, как я думала. А потом я увидела ее выражение лица. Не любовь. Нет. Кое-что похуже. Нечто вроде отчаянной обязательности. Извращенное смирение с тяжкой ношей.
Я изо всех сил старалась сдержаться и не пнуть его по костлявой заднице. Я и сейчас отчетливо помню его обиженно ссутуленные плечи, то, как он облокачивался на Фиону, желая, чтобы она отдала ему часть своей силы. Она обернулась, поняла, что именно я увидела, и тело ее, казалось, стало легким как пушинка, когда я покачала головой. Нет.
Позже вечером она в слезах обвиняла меня в том, что я разрушила ее жизнь. Так мы с удовольствием разыграли этот особый вид игры «дочки-матери», одурачив и Джеймса, и Марка. Но мы знали, что произошло на самом деле. Своевременное спасение, встреченное с благодарностью.
* * *
Я нашла письмо рядом с утренней порцией таблеток и стаканом сока. На нем было мое имя, а адреса не было. Марки тоже. Два листа нелинованной бумаги, мелкий неразборчивый почерк. Я пробежала по нему взглядом, а потом перечитала.
Мам,
мне жаль, что в последний мой приезд все так закончилось. Я так и не понял, что сделал не так. Но этот случай только подтверждает то, что я хотел сказать. Пришло время тебе продать дом и переехать в специализированное заведение.
А еще, мне кажется, настало время использовать мои полномочия поверенного. Я знаю, что тебе этого не хочется. Ты ценишь свою независимость. С помощью Магдалены шестьдесят пять процентов времени ты хорошо справляешься. Но что с остальными тридцатью пятью?
Меня очень беспокоит расследование убийства Аманды. Одно то, что ты могла быть к этому причастна (в это я, разумеется, не верю), – уже серьезное основание для переезда.
Думаю ли я, что ты опасна для окружающих? Нет. Думаю ли я, что ты можешь причинить вред самой себе? Да. Подозреваю, что я знаю не все. Подозреваю, что Магдалена с Фионой многое скрывают от меня.
Ты дала мне это право. Я его не просил. Но, раз уж оно у меня есть, я со всей ответственностью выполню свои обязанности. Конечно же, ты можешь забрать у меня такие полномочия. Ты можешь сделать то, к чему тебя принуждает Фиона (да, я пролистал твой блокнот, когда заезжал в последний раз), и лишить меня власти. Но думаю, что ты понимаешь – это будет ошибкой.
Насчет Фионы. Я беспокоюсь за нее. Почти так же, как и за тебя. Как я и сказал, когда виделся с тобой в последний раз: ты знаешь, как это с ней бывает. Как она отлично держится долгое-долгое время, а потом все идет наперекосяк – и очень быстро. Помнишь, как тогда, в Стэнфорде? Отцу пришлось отправить ее в безопасное место, чтобы она смогла наконец расслабиться.
В любом случае я знаю, что сестра считает иначе, но твои интересы для меня превыше всего.
Полиция много раз вызывала тебя на допросы. Знаю, что, если бы у них что-то было на тебя, они бы тут же без колебаний признали тебя вменяемой.
Я очень за тебя волнуюсь. Знаю, я не всегда выражаюсь дипломатично. И, как мы обсуждали уже много раз, я не отец. Я не сладкоречивый корпоративный юрист по финансовым вопросам, я ворчун. Но мне не все равно.
По закону, как ты когда-то знала (и, может, ты все еще помнишь это, когда твои мысли проясняются), недееспособность необходимо устанавливать для каждого отдельного случая. Может, ты и не в состоянии самостоятельно одеться, но ты в состоянии принять решение, где хочешь жить. Я признаю это.
То, что ты доверила управление финансами Фионе, с одной стороны, было мудрым решением. Ты осознала, что не можешь действовать в своих интересах. У тебя есть внушительные сбережения, и не стоит ими рисковать. Это был верный шаг… Почти.
Это я так витиевато подвожу к тому, что хочу, чтобы тебя признали умственно неполноценной. Для твоей же юридической защиты. Как раз самое время.
А еще я не уверен в том, что Фиона – лучшая из тех, кто может присматривать за твоими деньгами. Определенно, она с этим справляется. Но можно ли ей доверять? Мне было бы спокойнее, если бы у меня были копии выписок с твоих счетов. Можем ли мы устроить такое?
Попытайся читать эти строки, помня, что я желаю тебе только добра. Умственная неполноценность – всего лишь ярлык. Он не имеет ничего общего с твоим реальным состоянием. Тебе не станет вдруг хуже, если суд или закон признает тебя такой. Ты будешь тем же самым человеком. Ты избежишь больших проблем и затрат, приняв это решение. Так лучше, чем ждать, пока к тебе снова придет полиция или даже выдвинет обвинение.
Я вернусь завтра и попытаюсь еще раз. Поверь, я действительно хочу помочь.
Твой любящий сын,
Марк
* * *
Сегодня умерла моя мать. Я не плачу, потому что пришел ее час. Ничего не поделаешь. Ничем не поможешь.
«Ох, Мэри!» — говорил мой отец, когда она делала что-то невообразимое: танцевала канкан на стуле во время официального приема, забрасывала камнями голубя на глазах у перепуганных прохожих. Ох, Мэри! Их любовный дуэт.
Такой очаровательный мужчина, мой отец. У него был ровный характер, как сказал бы Торо. Как он в итоге оказался с моей матерью? Она флиртовала с гомосексуальными священниками, нагло врала и открывала бутылку виски каждый день в четыре часа. И вот она умерла.
Мой вылет в Филадельфию задержали, поэтому, когда я приехала в хоспис, кровать уже была пуста – кто-то не удосужился проверить, что я уже в пути. Я села на полосатый матрас. Разве это имеет значение? Нет. Не думаю, что она хоть в каком-то смысле знала меня.
Под конец она бредила. Ярая католичка, в последние месяцы она отринула Христа и Богоматерь ради дев-мучениц. Тереза Авильская, Екатерина Сиенская и святая Лючия были всегда с ней рядом. Она хихикала, махала салфеткой и предлагала им кусочки еды. Они были постоянно голодны и невероятно остроумны, судя по смешкам моей матери и постоянным попыткам накормить их.
Она не утратила своего озорства. Ничуть. Однажды она припрятала пакетик с кетчупом с ланча и выдавила его на ладони, у полулунных костей, и на щиколотки, у таранно-ладьевидной кости. Горькие, отдающие уксусом стигматы. Помощница медсестры закричала, к очевидному удовольствию моей матери. Она хлопнула по ладони невидимого сообщника.
Добило ее падение. Оно ее обезвредило. Ее ноги подогнулись, пока она ковыляла от кровати к туалету. Она рухнула на пол, ей помогли, но все же это было начало конца.
В тот же вечер у нее начался жар. Всю ночь она общалась со своими святыми. Но это был не тот бред, что обычно: она прощалась. Она целовала дев напоследок, ласково и подолгу обнимала их. Она махала на прощание докторам, медсестрам и санитарам. Она махала посетителям хосписа в коридоре. Попросила большой стакан шотландского виски и получила его. Над ней провели последние обряды. Прощайте, прощайте!
Моего отца она даже не упомянула. Как и меня.
Она до последнего любила грубые шутки. Когда санитары пришли за ее телом, один из них заметил странный бугорок между ее грудей. Осторожно он запустил руку под ее рубашку, вскрикнул и отпрыгнул, тряся рукой. «Тебя что-то укусило?» – улыбаясь, спросил его напарник. Именно так: вставная челюсть моей матери. Красавица в молодости, она никогда не теряла веру в свою привлекательность. Поэтому последним ее действием было поставить ловушку туда, куда, по ее мнению, кто-то мог полезть.
Медсестра рассказала мне все это, и я улыбнулась. Интересно, что останется в моих мыслях в самом конце. К каким простым истинам я обращусь? Какие злые шутки я сыграю и над кем?
– Дженнифер.
Кто-то трясет меня. Медсестра.
– Дженнифер, время принять таблетки.
Нет, мне нужно позвонить в похоронный зал. Подготовить все к кремации. Ведь мне невыносима мысль о погребении в землю. Прах к праху – вот то, что нужно. Участок уже оплачен. Отец уже там. Любимый муж и отец. Все, что нужно, – сделать вторую гравировку на надгробии. Я могу заказать надпись на завтра и успеть на вечерний самолет. Назад к операциям, Джеймсу и детям.
– Дженнифер, ты в Чикаго. Ты дома.
Нет. Я в Филадельфии. В хосписе «Милосердие». С телом матери.
– Нет, Дженнифер. Твоя мать умерла давно. Много лет назад.
Это невозможно.
– Но это так. А теперь прими таблетки. Вот вода. Хорошо. Может, прогуляемся?
Она протягивает руку. Я беру. Изучаю. Когда я не могу заснуть, когда мне не по себе, я даю вещам имена. Пытаюсь запомнить то, что важно. И использую их правильные названия. Названия – очень полезная вещь.
Пробегаю пальцами по ладони. Это крючковидная кость. А это – гороховидная. Трехгранная, полулунная, ладьевидная, головчатая, трапециевидная. Пястные кости, проксимальные фаланги, дистальные фаланги. Сесамовидные кости.
– У тебя очень ласковые руки. Думаю, ты была хорошим врачом.
Может быть. Но необязательно хорошей дочерью. Когда ты говоришь, это случилось?
– Больше двадцати лет назад. Ты рассказывала мне.
Я скорбела?
– Не знаю. Меня тогда не было рядом. Наверное. Ты не из тех, по кому все сразу видно.
Я все еще держу ее за руку, перебирая пальцы. То, что важно. Истины, которых все придерживаются до самой смерти. «Эти штуки делают нашу жизнь такой, какая она есть, – частенько говорила я на своих лекциях, указывая на фаланги. – Отнеситесь к ним с надлежащим почтением. Без них мы – ничто. Без них мы едва ли люди».
* * *
Красавчик уходит через заднюю дверь в тот момент, когда Джеймс входит в главную. Двойственность. Вести охоту и быть равнодушной. Он так молод. Я ему выговаривала за плохо снятые швы.
– Но мы же видели, что функции пациента улучшились, после того как я восстановил поврежденный сустав. – Он спорил, почти хныча. Совсем не привлекательный сейчас, в этой ситуации. Совсем.
– Неуклюжесть неопытности, плохое настроение больного.
– За что вы так со мной? – спросил он.
– Потому что у меня не может быть любимчиков.
– Люди заметят?
– Это скомпрометирует меня и больницу.
– Если я так плох, зачем со мной возиться?
– Потому что ты не так уж и плох. Потому что ты красив.
Это долго не продлилось. Да и могло ли? И слухи пошли. Но я ни на секунду не пожалела. И все же это утрата. Потерять и скорбеть. И не мочь выплеснуть эту скорбь наружу. Тут слишком много одиночества.
* * *
Я протягиваю руку и не нахожу ничего, кроме простыней. На часах четверть первого ночи, а Джеймса все еще нет. То, что я знаю, где он, не ослабляет моей тревоги. Мы живем в неспокойном мире, а между часом ночи и тремя – самое опасное время.
И не только снаружи, на улицах города, но и здесь, в доме. Иногда я вылезаю из кровати, чтобы сходить в ванную и облегчиться или проверить заперты ли двери и окна; и я слышу дыхание. Неровное и сбивчивое. Когда в доме не должно никого быть. Ни детей, ведь они давно разъехались. Ни Джеймса, ведь он еще не вернулся из своих странствий.
Я ищу источник шума, он в одной из спален. Дверь открыта. Я вижу что-то в кровати, большое и длинное. Мужчина или женщина? Человек или гомункул? В этот час, в это странное время, когда ты еще толком не проснулся, возможно все.
Я глубоко дышу, чтобы подавить ужас, закрываю дверь и ухожу. До лестницы, вниз по ступенькам, почти падаю в спешке. Я ищу безопасное место. Единственная комната с дверью – ванная. Запираюсь, сажусь на унитаз и пытаюсь успокоиться. Хоть бы рядом оказался кто-то, в кого можно вцепиться, кто похлопает меня по руке и скажет, что все это просто сон. Или кино. Потому что я больше не вижу разницы. Но здесь никого нет.
Магдалена то и дело уходит, оставляя меня наедине с неизвестным существом. Я вдруг страстно мечтаю о собаке, птице, рыбке, хоть о ком-то с бьющимся сердцем. Мне нравятся кошки, но у меня их никогда не было, потому что меня бесит мысль о том, чтобы держать взаперти существо, рожденное для свободы. Но в Чикаго я бы пошла на этот риск.
Беспокоилась ли я, когда Джеймс впервые не пришел домой? Ночь первородного греха. Не очень-то. А потом все тайное стало явным, и боль ушла; ее сменил гнев.
Я злилась не на него, ну разве что самую малость, это была быстро погасшая искра. И я злилась не на себя. Я никогда не считала себя жертвой. Ценила себя так же высоко, как и окружающие, особенно самые близкие. Джеймс. Дети, даже в ужасный пубертатный период. Аманда, конечно же. Я никому не говорила о Джеймсе, кроме нее, а она расстроила меня банальностью своего ответа.
– Нет ничего хуже предательства. Когда уходит доверие, уходит и уважение.
На самом деле, как я ей и сказала, есть множество вещей и похуже. И уважение всегда провожает доверие до дверей.
– Что может быть хуже предательства?
– Потеря зрения. Потеря руки. Почти любое физическое нарушение или деформация.
– Болезнь?
– Да.
– У тебя есть здоровье, значит, у тебя есть все. – Она состроила гримаску, будто бы говорила что-то очевидное.
– В общем-то да.
– Ну что же, если это не самоуверенная позиция врача, я не знаю, что это. Неудивительно, что они зовут тебя «молотком».
– А там полно настоящих гвоздей.
– И как близка тебе эта теория?
– Какая?
– Что физические страдания побеждают психологическую, эмоциональную и душевную боль.
– Ну, очевидно, что все они взаимосвязаны! Я воспринимаю это как врач: когда ко мне приходят пациенты, я делаю все посильное, чтобы их вылечить. Или смягчить последствия болезни, если это невозможно. Понятно, что физическая травма может вызвать очень сильные эмоциональные и психологические симптомы, их нужно отслеживать при помощи прогнозов.
– А религиозные последствия?
– Они для меня загадка. Как может потеря руки привести к религиозному кризису? Средневековые доктора, конечно же, думали иначе: недостаток веры приводит к болезням. Разврат, например, ведет к проказе. Но должно же быть что-то еще.
– Это может заставить сомневаться в твоем боге. Их знание о том, как работает Вселенная. Чувство правильного и неправильного. Позволь мне задать вопрос иначе. Что могло бы вызвать кризис веры у тебя? Что могло бы перевернуть твои взгляды на жизнь?
– Ну уж во всяком случае не интрижка Джеймса! Я знаю, что большинство людей не поймет этого, но наши узы гораздо крепче. Это закончится. Мы это переживем.
– Хорошо. А что потом?
Я задумалась. Какое-то время ушло на то, чтоб Аманда налила себе еще чашку кофе.
– Думаю, что меня больше всего пугает разложение.
– И ты считаешь, что разложение – это?..
– Процесс или действие гниения или порчи чего-то. Сделать что-то чистое гнилым.
– То есть Джеймс, обманывая тебя, не разлагает ваш брак?
– Нельзя так просто испортить то, что есть у нас с Джеймсом. Хотя я почти уверена, что ты спросишь об открытости наших отношений. – Я говорю медленно, потому что всерьез задумалась.
– Да, конечно же, спрошу.
– Это, безусловно, трагедия, когда что-то приличное и хорошее становится пошлым. Вот что так пугает в католической церкви, защищающей своих священников. А растление малолетних – это настоящее зло…
– Вот почему тебя не так пугает Джеймс. Потому что никто из вас не без греха.
– В общем, да.
– А каким должно быть наказание за растление?
Она играет со мной, и я это понимаю. Опасная игра.
– Как я и сказала, растление – это настоящее зло. Его нужно истреблять.
– То есть оно заслуживает смерти?
– Да, когда проявляется в чистом виде.
– Но ты же против смертной казни. Ты ходила со мной на митинг. Мы стояли со свечами.
– Не нашим судам разделять добро и зло.
– А кому?
– Разве мы не слишком далеко ушли от того, о чем говорили раньше? Мы начали с обсуждения доверия и предательства, а теперь ты надо мной смеешься.
– Ничуть.
– Так оно и есть.
– Ладно. Ты права.
Воспоминание блекнет, как фильм в конце. Я больше не слышу голоса Аманды, но все еще могу различить отдельные слова, будто они написаны в воздухе. Уважение. Невинность. Смерть. Яснее, чем моя нынешняя реальность. Я сижу в темноте и пытаюсь не вслушиваться в то, как дышит дом.
* * *
Джеймс был очень зол прошлой ночью. По его словам, кто-то залез в его ящик с носками и украл все чистые пары. Кто-то украл его любимую расческу. Кто-то пользовался его бритвой. Он похож на папу-медведя. Кто съел мою кашу? Разумеется, мы оба знаем, кто это. Фионе тринадцать, самый сложный возраст.
* * *
Потребность. Ненавижу это слово. Ненавижу саму суть. Определенные потребности неизбежны. Мне нужен кислород. Нужны питательные вещества. Нужно тренировать этот сосуд, мое тело. С этим я могу смириться. Но моя потребность в компании, это что-то совсем другое. Общество в операционной, в раздевалке, Аманда за моим или ее кухонным столом.
С тех пор как мне нельзя выходить к людям, их привозят ко мне. Я больше не вижу, как передают друг другу деньги. Это делается за моей спиной, ловкость рук, с тех пор как я передала полномочия финансового представителя Фионе. Теперь мы притворяемся. Притворяемся, что Магдалена – мой друг. Что она здесь по своей воле, что я ее пригласила в гости.
Так мы здесь и живем, странной парой. Женщина без прошлого. И женщина, отчаянно пытающаяся уцепиться за свое прошлое. Магдалена больше похожа на чистую доску, а я скорблю, что с моей доски все насильно стирают. Каждая с потребностями, которые вторая не сможет удовлетворить.
* * *
Тебя до смерти пугает беременность в сорок. Тебя до смерти пугает то, что ты сама не подозревала ни о чем, пока простодушная коллега не поздравила с будущим прибавлением в семействе. Но у тебя никогда не было регулярного цикла. Марка зачинали шесть лет. Ты сдалась. Почти согласилась завести собаку. Вы больше не предохранялись. И теперь вот это.
Как отреагирует Джеймс? Догадается ли он? Что он будет делать, когда пройдет первый шок? Ты до сих пор с изумлением смотришь на белую полоску с розовым плюсом на конце. Ты всего лишь помочилась на нее и изменила свою жизнь навсегда.
* * *
Мы сидим в гостиной: Марк, Фиона и я. Я смутно припоминаю их недавние дрязги. Ка-кую-то отчужденность, она явно расстроила Фиону. Марку, как мне кажется, все равно. Но, судя по всему, они уже помирились. Марк развалился на длинной кожаной кушетке, а Фиона сидит в кресле-качалке, улыбаясь ему, как когда-то она, будучи маленькой девочкой, восхищалась старшим братом.
– Они думают, что на этот раз ты у них в руках, – говорит Марк. – Но все их пробы были бездоказательны. Он теребит ремешок часов. Он не кажется особенно уж озабоченным. Я заметила на лице девушки легкую усмешку.
– О чем вы говорите? – спрашиваю я. Я раздражаюсь. Сегодня мой материнский инстинкт не особенно силен. У меня еще куча бумажной работы, да и устала я сильнее, чем хотелось бы. Мне бы сейчас хотелось выпить чашку кофе и уйти в свой кабинет, а не болтать с этими юнцами, кем бы они мне ни приходились.
– Забудь, – говорит Фиона, что я тут же и делаю. И смотрю на часы. Я замечаю, что это увидела Фиона, усмешка вновь появляется на ее лице, но Марк уже разглядывает мою литографию, висящую на привычном месте, над пианино.
– Где ваш отец? – спрашиваю я. – Ему будет жаль, что вы разминулись. – Я встаю, так я обычно заканчиваю беседу. У меня такое чувство, что они умышленно тратят мое время, что все это – лишь уловка, чтобы удержать меня в комнате и помешать мне работать.
– Не думаю, что он вернется до нашего ухода, – говорит Марк, не вставая с кушетки. И вновь Фиона смотрит на него, я замечаю это. Что-то не так, у них есть секрет, но у меня нет ни малейшего желания его узнавать.
– А где Магдалена? – вдруг спрашивает Фиона. – Нам нужно кое-что обсудить с вами обеими. – Она уже было встала с кресла, когда с шумом появилась Магдалена. Глаза у сиделки покраснели.
– Простите, я говорила по телефону, – вмешалась она. – Семейные неурядицы.
Фиона уселась обратно и слегка оттолкнулась правой ногой. Невысокая и стройная, она напоминала ребенка, раскачиваясь взад-вперед.
– Мы хотели бы с вами кое о чем договориться, – начала она, глянув на Марка. Он отвернулся в сторону литографии, и она продолжила:
– Пресса прослушивает наши с Марком телефоны. Кто-то сливает информацию. Они знают, что маму вызывали на допросы, а потом отпускали. Это, кажется, все, что они знают, но – снова взгляд на Марка, – но мы намерены избегать любой ненужной нам огласки.
Магдалена перебивает:
– Я бы никогда ничего не сказала. Вы же знаете. Я просто помешана на этом. А если на пороге появляется незнакомец, я просто ему не открываю.
Вмешивается Марк:
– Да, но они каким-то образом добрались до мамы на прошлой неделе – она слонялась по переднему двору.
– Что ты имеешь в виду, говоря «добрались»? – спрашиваю я ледяным тоном. – И с чего вдруг мне «слоняться» по своему же переднему дворику? Ты так говоришь, будто мне два года.
Вижу, что Марк на это улыбнулся, но это не улыбка в ответ на мои слова. Скорее, на шутку, понятную только избранным.
Магдалена напугана и неуверенно говорит:
– Но мне никто не сказал.
– Мне позвонил репортер. И Фионе тоже. Видимо, у мамы был тогда отличный день – она поняла, что журналист ищет какую-нибудь грязь об Аманде или ее методах преподавания. Помнишь, как она выступала против Ассоциации учителей и родителей? Она чертовски запутала парня. Какое-то время они проговорили, не понимая друг друга, а потом мама про него забыла. Он толком и не понял, что произошло.
– Он легко может узнать о ее состоянии в больнице или в клинике. И, разумеется, найдется источник и в полиции. Но давайте не будем облегчать задачу ему или кому-нибудь еще, – попросила Фиона.
– О моем состоянии? – И вот я уже стою. – Вот что я вам скажу о своем состоянии – я в бешенстве!
Меня поражает то, что на меня никто даже не потрудился обратить внимание.
– Прощу прощения. – Я рублю слова и специально понижаю голос. Это всегда срабатывает в операционной. Но не здесь и не сейчас.
– Больше никакой небрежности, – предупреждает Марк Магдалену. – Вы понимаете? Три предупреждения – и вы уволены. Отсчет пошел.
– Я поняла, – еле слышно отвечает Магдалена. Даже Фиона, обычно столь внимательная ко мне и вежливая с остальными, выглядит непривычно суровой.
– Сейчас это наша главная цель. Защитить семью. Остальное не важно.
* * *
Мы смотрим на яблоки. Горы и горы яблок, всех сортов, цветов и размеров. А рядом с ними груды зеленых груш, пурпурно-красных груш. И апельсины. Кто так аккуратно их разложил? И кто следит за ними?
Я беру одно из яблок, красное, кусаю. Горькое послевкусие. Выплевываю и беру другое. Пробую. Маленькая девочка наблюдает за мной.
– Мам, та леди портит еду.
– Тише, – говорит ей мать, но девочка не успокаивается.
– А почему она снимает с себя одежду?
– Дженнифер!
Я оборачиваюсь. Ко мне бежит крупная блондинка. Вздрогнув, я наталкиваюсь на яблоки, и они дюжинами катятся с прилавка к моим ногам, на пол, рассыпаясь во все стороны.
– Надень все обратно!
– С чего вдруг?
– Дженнифер, нет, перестань. Пожалуйста, оставь в покое белье. Боже, они опять вызовут полицию.
К нам уже торопится мужчина в теле.
– Мадам? Блондинка преграждает ему путь.
– У нее деменция. Она не соображает, что делает. Вот. Вот письмо от ее врача.
Блондинка вытаскивает из сумочки помятый конверт. Второпях открывает его, протягивая лист бумаги мужчине. Он читает, усмехается.
– Хорошо, но вы должны одеть ее и увести отсюда. О чем вы вообще думали, приводя ее сюда, раз такое может случиться?
– Обычно она себя хорошо ведет. Это несчастный случай…
– Видимо, не настолько редкий, раз вы носите с собой это письмо!
– Да, но…
– Просто уведите ее.
Она натягивает что-то мне на голову и на бедра, потом подбирает какую-то вещь поменьше, комкает ее и засовывает в карман. Мы уходим из магазина под крики детей, толпящихся вокруг.
– Ну мам! Мам? Мам, смотри!
* * *
Мой блокнот, почерк Фионы:
Мам, сегодня мы долго проговорили. Я ждала этой беседы несколько лет, но все не было подходящего момента. Мне всегда было страшно. Теперь же все совсем по-другому. Даже если ты разозлишься, долго это не продлится. Откровения нынче ни черта не стоят. Мы тут же вернемся к нашим тихим и уютным жизням. Но, разумеется, не всегда все было так гладко. Вот почему я так боялась начать разговор.
Мы начали говорить обо мне, когда мне исполнилось четырнадцать. Помнишь? Упрямая, закрытая, грубая, бунтарка. Я делала все под стать своему возрасту. Дважды убегала из дома, как ты знаешь. Первый раз – в припадке дикой злости. Вот я кричу на нашу няньку (как ее звали? София? Дафна?), и тут же я оказалась на вокзале Чикаго, уже пытаюсь купить билет до Нью-Йорка. А между – ничего не помню. Там меня и нашли копы. Я и сейчас кажусь младше своих лет. Могу только представить, на кого я была похожа в четырнадцать: худая, колченогая, с мальчишеской стрижкой и жирной кожей. Полный набор для низкой самооценки. Первые из многих серьги в ушах и щеках. И, конечно же, во всем черном.
Что бы я делала в Нью-Йорке? Видимо, об этом я тоже подумала, раз стащила из кошелька Софии или Дафны то, что приняла за кредитку (а это оказалась карточка Американской автомобильной ассоциации, на случай поломки ее машины). Ну очень наивной я тогда была. Копы привели меня домой как раз к твоему возвращению с работы. Ты даже пальто еще снять не успела. И без особого интереса выслушала все то, что они тебе рассказали. Не наказала меня, даже никогда не говорила об этом. Просто попросила помыть руки перед ужином. Можешь себе представить, как я взбесилась.
Во второй раз было иначе. Я только-только рассталась с Колином. Из-за тебя. Я была в замешательстве. Я летела в пропасть и не могла понять, прыгнула ли я в нее сама, или же меня столкнули с обрыва. Я почти могла это физически ощутить, и я совершенно точно не могла думать: сердце колотилось, дыхание перехватывало, у меня даже высыпала крапивница по всему телу. А тебе до этого не было дела. Ты просто уходила с утра и возвращалась ночью. Марк уже уехал в колледж. Папа… Кто ж знает, где он пропадал. Я думала, что умираю. Все выходило из-под контроля, и мне было страшно. И тогда я снова сбежала. Но в этот раз я была смышленее. Собрала сумку и отправилась к Аманде просить убежища. Ей было приятно. Аманда очень серьезно отнеслась к своей роли крестной и всегда просила приходить к ней, особенно если у нас с тобой были стычки. Думаю, ты не удивишься, узнав, что ей это доставляло радость. Я всегда восхищалась ею. Видела ее твердость, то, как она относится к другим, как смотрит на мир. Но я всегда была выше этих преград. Разумеется, я извлекала из этого выгоду. Бесстыдно. И в этот раз тоже. Я выложила все обиды на тебя и смотрела, как она разрабатывает план.
Как я и сказала, думаю, она вынашивала эту идею годами. И просто ждала подходящего момента. Она наблюдала за мной, просчитывала все и надеялась. Видя, как я превращаюсь из упрямого, но любящего ребенка в абсолютного отщепенца, цепляющегося к матери. Ждала своего шанса. Думала, что в этот раз он у нее был. Мы сидели за ее обеденным столом, и у нее было забавное выражение лица. Забавное для Аманды, ведь обычно она такая отрешенная. Но я видела, как она волнуется, спрашивая меня. Не хочу ли я переехать к ней и Питеру? Провести юность с ними. Бросить вас с папой, хоть мы бы и виделись, конечно же. Она была бы мне приемной матерью. Это выбило меня из колеи моей подростковой ярости. И привлекло меня. Месть, месть во плоти. Я попросила немного времени, чтобы подумать. Она с легкостью согласилась и отправила меня домой до тех пор, пока я не приму решения. Я пришла в тот вечер домой будто бы в бреду. Ты заметила, что что-то не так: я видела, как ты изучала меня за ужином. Но ничего напрямую не спросила. Тем не менее позднее ты вошла в мою комнату, а ты редко ко мне заходила. Села на краешек кровати и сказала нечто странное. Будто бы ты все знала. Ты сказала: «Три года. Всего лишь три года». И похлопала меня по руке. Большего и не нужно было. Только одно прикосновение. И хоть в те годы, меня трясло от любого физического контакта, мне было приятно твое касание. В мгновение я отвернулась от Аманды и ее хорошо продуманных планов. Мы никогда не говорили об этом с Амандой. Никаких вопросов. Но она никогда не меняла своего отношения ко мне. Все было как раньше: бунтарка и нежно любящая крестная мать. До самой ее смерти.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?