Читать книгу "Двор Истлевших Сердец"

– Ты танцевала в нашем хороводе. Ты пересекла границу между мирами в ночь Самайна, когда завеса тоньше всего.

Его взгляд впился в мой, пронзительный, без пощады. Зрачки расширились – чёрные омуты в янтарном море.

– И теперь, смертная, ты должна заплатить, – выдохнул он, и голос стал ниже, темнее, вибрировал где-то в груди.

Пальцы скользнули по моей щеке – едва касаясь, но кожа вспыхнула под этим прикосновением, как от ожога. Большой палец провёл по скуле, спустился ниже, очертил линию челюсти, задержался у пульсирующей точки на шее.

Между бёдер пульсировал голодный жар – постыдный, невозможный для игнорирования. Нутро сжалось, расплавленное и жадное, требуя чего-то, чего я не хотела признавать.

– Заплатить? – Я заставила себя встретить его взгляд, подняв подбородок так резко, что наши лица оказались на волосок друг от друга. – Чем именно?

Он улыбнулся – медленно, опасно. Ноздри раздулись, вдыхая мой запах. Челюсть напряглась, как будто он сдерживался.

Его свободная рука опустилась к моей талии – не касаясь, но так близко, что я чувствовала тепло его ладони сквозь тонкую ткань блузки. Пальцы раскрылись, зависли в миллиметре от моего бока.

– У меня есть вопрос к тебе, смертная, – прошептал он, и голос стал ещё ниже, почти рычанием. – Ты девственница?

Я моргнула, ошарашенная.

– Что? – вырвалось у меня.

– Ты…. Девственница? – повторил он, не отводя взгляда. Большой палец на моей шее начал медленно поглаживать пульсирующую точку – вверх-вниз, вверх-вниз, гипнотизирующе. – Потому что, если да, то это меняет условия.

Мой мозг споткнулся об этот вопрос, пытаясь понять, к чему он клонит.

– Нет, – выдавила я, и голос прозвучал хрипло. – Не девственница. Это... какое это вообще имеет значение?

Его улыбка стала шире. Глаза вспыхнули – буквально, золотые искры пронзили янтарь.

– Всё значение, – выдохнул он. Пальцы на талии сжались, наконец коснувшись, вдавливаясь в мягкую плоть через ткань. Притянули меня на дюйм ближе – так близко, что между нами не осталось воздуха, только жар его тела, впитывающийся в мою кожу.

– Видишь ли, – продолжал он, и голос стал почти ласковым, что делало его ещё опаснее, – если бы ты была девственницей, я бы просто взял твою кровь. Один порез, одна капля, и долг был бы оплачен.

Его взгляд опустился к моим губам – голодный, жадный, откровенный. Язык скользнул по его нижней губе, медленно, как будто он уже пробовал меня.

– Но раз ты не девственница... – Он склонился ещё ближе, так что губы почти коснулись моего уха, и я почувствовала, как его грудь прижалась к моей. – Я возьму кое-что другое.

Зубы скользнули по мочке уха – лёгкое, обещающее прикосновение.

– Эту ночь, смертная, – прошептал он, и в голосе послышалось торжество, тёмное и первобытное, – ты моя.

Глава 2

Он развернул моё лицо к себе одним резким движением. Его ладонь легла на мою шею – властно и требовательно – и большой палец скользнул вверх, надавливая на подбородок, запрокидывая мою голову назад. Секунда. Одна проклятая секунда, когда наши взгляды встретились, и затем его губы обрушились на мои.

Жёстко.

Требовательно.

Абсолютно.

Его поцелуй не спрашивал разрешения. Он брал – так, будто право уже давно дано, ещё до того, как я вошла в круг.

Я всхлипнула – злость, жар, шок. Он прижал меня ближе, и я почувствовала, как его тепло прожигает ткань моей блузки, как руны на его коже вспыхивают ярче.

Шум толпы вокруг, дыхание, чужие взгляды стали далёкими, расплывчатыми.

Это сон.

Пусть будет сон.

Пусть я проснусь завтра и всё это окажется нелепой историей, которую я никогда никому не расскажу.

Но сейчас – только он.

Его рот был горячим – нечеловечески горячим, словно я целовала живое пламя. Язык настойчиво скользнул между моих губ, не оставляя выбора, и я ощутила вкус: мёд и дым, осенние листья, что-то дикое и древнее, от чего голова закружилась сильнее, чем от любого вина.

Магия.

Это была чистая, неразбавленная магия, которая вливалась в меня с каждым движением его языка, с каждым вдохом, который я делала в его рот.

Руки сами потянулись к его плечам – к палящей коже, твёрдым мышцам, рунам, которые пульсировали под моими ладонями ярким медным светом. Я вцепилась в него – не чтобы оттолкнуть, хотя должна была, а чтобы удержаться, потому что ноги подкосились, мир поплыл, и единственной твёрдой точкой был он.

Он углубил поцелуй – жёстче, голоднее – и рука на моей талии опустилась к бедру, сжала плоть, притянула меня ещё ближе – так близко, что я почувствовала его. Твёрдого. Невероятно большого – прижатого к моему животу через тонкую ткань юбки.

Воздух в моей груди оборвался коротко и резко, и он удовлетворённо, первобытно прорычал, как зверь, почувствовавший капитуляцию добычи.

Зубы сомкнулись на моей нижней губе – не больно, но достаточно, чтобы я почувствовала остроту, опасность, обещание того, что он может сделать со мной, если я не остановлю его прямо сейчас.

Но я не останавливала.

Тело выгнулось само – непроизвольно, предательски – вжимаясь в его грудь, в его руку, ища больше контакта, больше жара, больше его.

Тяжёлая и властная ладонь поднялась выше, под край юбки, к голой коже. Оставляя выжженный след.

Барабаны за спиной ударили так громко, что вибрация отдалась в рёбрах – настойчивее, быстрее, в такт моему бешено колотящемуся сердцу.

Или его сердцу.

Или сердцу всего леса, который смотрел на нас.

Я не знала.

Не могла думать.

Могла только чувствовать его рот, его руки, жар, который разливался от живота вниз, между бёдер, где пульсировала острая, постыдная потребность.

А потом поцелуй оборвался.

Резко. Жестоко. Как будто его оторвали от меня силой.

Я открыла глаза – не помня, когда закрыла их – и обнаружила его лицо в дюйме от своего.

Дыхание учащённое. Зрачки расширены, почти поглотившие янтарь. Губы влажные, чуть припухшие.

Руны на теле пылали – медные линии светились так ярко, что отбрасывали тени на деревья вокруг.

– Это... – начала я, но голос сорвался, застрял где-то между горлом и грудью.

Дурман от вина? Стресс? Галлюцинация?

Мысли метались, как птицы в клетке, натыкаясь на прутья логики, которая рушилась с каждой секундой.

Сон.

Да. Однозначно сон.

Я уснула в машине по дороге в Корк. Или в особняке тёти, перед тем как идти в лес. Сейчас я лежу в мягкой постели, под тёплым одеялом, и всё это – лихорадочный сон, вызванный переутомлением и стрессом перед свадьбой.

Сон.

Потому что остроконечные уши не существуют. Люди-совы не существуют. Короли фейри НЕ СУЩЕСТВУЮТ.

И уж точно они не целуют меня так, что я забываю собственное имя.

– Сон. – Слова вырвались сами, еле слышно, пока я смотрела в глаза цвета осеннего мёда – слишком близкие, слишком реальные, слишком горячие. – Это просто сон.

Он замер. Взгляд стал острее, пронзительнее, как будто пытался заглянуть внутрь черепа и прочитать каждую мысль.

Потом его рот – полный, жестокий – медленно изогнулся в улыбку. Не насмешливую. Не хищную. Какую-то... заинтригованную.

– Сон? – переспросил он тихо, и в голосе послышалось что-то опасное, игривое.

– Да. – Я цеплялась за эту мысль, как утопающий за обломок. – Конечно, сон. Ничего из этого не может быть реальным. Фейри не существуют. Магия не существует. Это всё... всё...

Слова иссякли.

Тяжёлая и властная ладонь сжалась на голом бедре под краем юбки. Не больно, но достаточно, чтобы я почувствовала силу в его пальцах – твёрдых, мозолистых, привыкших держать оружие.

– Сон, – повторил он задумчиво, и большой палец провёл круг, лёгкое, почти невинное прикосновение, от которого нутро сжалось судорогой. – Интересная защита, смертная. Отрицание.

Он склонился ближе.

– Но если это сон, – каждый слог вибрировал в груди, отдавался в моём животе, – тогда ты можешь делать всё, что захочешь, правда?

Дыхание перехватило.

– В снах нет последствий, – продолжал он, и рука забралась выше, к самому краю нижнего белья, останавливаясь там, где кончалась ткань кружев и начиналась влажная, пульсирующая жаром кожа. – Нет правил. Нет стыда. Ты можешь быть той, кем хочешь. – Золото в зрачках плавилось, превращаясь в жидкий огонь.

Он провёл носом по моей щеке – медленно, вдыхая, словно запоминая запах.

– Огонь. – Слова обжигали сильнее, чем прикосновение. – Ты огонь, прикидывающийся льдом. И я собираюсь растопить каждый слой, пока не доберусь до пламени.

Пальцы проникли под край белья.

Воздух застрял в горле – резко, отчаянно – и я вцепилась в его плечи, не зная, то ли оттолкнуть, то ли притянуть ближе.

– Стой.

Голос звучал неубедительно даже для моих ушей.

Он остановился.

Рука замерла там, где была – под тканью, на самом краю, обещание и угроза одновременно.

– Скажи это так, будто ты правда этого хочешь. – Он смотрел прямо в глаза, беспощадно, видя всё. – Скажи, что не хочешь этого, и я отпущу тебя.

Между нами сгустилась тишина. Плотная, звенящая, наполненная невысказанным.

Его взгляд не отпускал – пронзительный, беспощадный, видящий всё, что я пыталась скрыть.

Сердце билось так громко, что я слышала пульс в ушах.

Скажи.

Скажи «нет».

Скажи «отпусти».

Скажи «я не хочу».

Губы раскрылись.

И из них не вышло ни звука.

Потому что это была ложь.

Потому что я хотела.

Боже, как я хотела.

Хотела этих рук на своём теле. Этого рта на своих губах. Этого жара, сжигающего всё – контракты, репетиции, геолокацию, правильность, холодность, контроль.

Хотела перестать думать хоть на минуту.

Хотела быть той, кем не позволяла себе быть никогда.

И если это сон, то какая, к чёрту, разница?

– Я... – начала я, и голос дрожал.

Он ждал. Не двигался. Просто смотрел, давая мне выбор, который был иллюзией, потому что мы оба знали ответ.

– Не останавливайся.

Слова вырвались сами – отчаянные и голодные.

Улыбка, которая расцвела на его лице, была торжествующей, хищной, абсолютной.

– Вот и славно, – выдохнул он.

Он снова поцеловал, но уже глубже, сильнее, ритмично – как будто учил мой рот своему темпу, своей жадности. Я почувствовала, как его щетина царапает кожу вокруг губ, как эта лёгкая боль превращается в ещё один крючок, за который цепляется желание.

Я ответила так же жадно, не узнавая себя. Я – та, что всегда держит лицо, всегда считает риски, – сейчас считала только вдохи между поцелуями.

Туман в голове стал гуще, сладковатее. Он пах яблоками, влажной землёй, костром – и ещё им: мужским, тёплым, острым. Запах кожи, железа, чего-то терпкого, как травы.

«Это сон», – повторила я себе, как заклинание.

И тут же подумала: «Раз сон – значит, можно всё».

Я опустила руки ниже – по его груди, по животу, чувствуя, как под пальцами перекатываются мышцы. На коже – золотые узоры, тёплые, почти горячие, будто они не нарисованы, а горят изнутри. Я провела по одному завитку – и король втянул воздух так, будто я коснулась не рисунка, а нерва.

Он поймал мою руку.

Прижал к своей груди, удерживая там – не лаской, а властью. И я отчётливо почувствовала под ладонью биение его сердца – тяжёлое, уверенное, слишком человеческое для короля на троне… и всё же не совсем человеческое. В нём было что-то древнее – как у леса, который растёт сотни лет и не спрашивает разрешения.

– Ты дрожишь.

– Отпусти, – соврала я.

Он не отпустил.

Он провёл губами по моей скуле, по линии челюсти – не поцелуи, а медленные, собственнические прикосновения, от которых по коже поднималась волна.

Когда его губы коснулись чувствительной точки под ухом, я не выдержала и тихо застонала. Звук утонул в шуме разговоров вокруг, но я всё равно заметила: кто-то в стороне замолчал, будто прислушался. Кто-то – наоборот – засмеялся слишком громко, слишком нарочито.

Зависть ощущалась кожей, даже не глазами.

Он будто почувствовал это тоже: его хватка на моём бедре стала железной – не больно, но выбраться невозможно – удерживая крепче. Ты здесь. Со мной.

Я не могла отстраниться. Не хотела. Руки сами потянулись к нему – я дернула за его кожаный ремень, сама не понимая, что делаю, просто ища хоть что-то, за что можно уцепиться, что можно взять. Металлические кольца на пряжке тихо звякнули – и этот звук прострелил меня почти так же, как его пальцы, когда они проникли под белье окончательно.

Я выгнулась, спина прижалась к шероховатому дереву, и ветви шевельнулись, царапнув плечо едва заметно, будто лес тоже не хотел оставаться сторонним наблюдателем.

Он посмотрел вниз – туда, где его рука держала меня – и выругался тихо, на языке, которого я не знала, но смысл почувствовала кожей: нетерпение, голод, восхищение.

А потом он снова поцеловал меня – так, что я забыла, как дышать.

Я впилась пальцами в его волосы. Они были густые, жёстче, чем казались – медные пряди скользили между пальцами, тёплые от костра. Я потянула – проверяя, можно ли. Он не отстранился. Он издал короткий звук – почти довольный – и прижал меня ещё сильнее.

Пальцы под кружевом нагло коснулись меня там, где я была мокрой, горячей, готовой – медленно, смакуя.

Моё тело дёрнулось, затылок ударился о кору, и крик сорвался с губ – но его рот поглотил звук, заглушил, превратил в глубокий стон.

– Такая мокрая для меня. – Слова прозвучали как рычание – низкое, самодовольное. – И это всего лишь от поцелуев? – Он усмехнулся – тёмно, хищно. – Давно, да? Давно тебя никто так не трогал. Не заставлял дрожать. Не доводил до края.

Его палец проник внутрь, растягивая меня.

– Здесь... слишком много людей.

Я едва узнала собственный голос – хриплый, задыхающийся, жалкий.

Он застыл. Палец глубоко внутри, неподвижный, но его присутствие выжигало меня изнутри.

А потом засмеялся – низко, с тёмным наслаждением.

– Стесняешься их? – Палец медленно, мучительно медленно описал круг, и я чуть не взвыла. – Боишься, что услышат, как ты стонешь для меня? – Ещё один круг – слишком лёгкий и слишком глубокий одновременно. – Как умоляешь о большем?

Барабаны за спиной ударили снова – так громко, что земля под ногами задрожала. Не музыка. Призыв.

Я попыталась возразить, но он выбрал этот момент, чтобы толкнуть два пальца внутрь – глубоко, резко, без предупреждения – и слова растворились в стоне, который вырвался из горла помимо воли.

По поляне прокатился смех. Десятки голосов, мужских и женских, одобрительных, восхищённых.

– Вот и хорошо. – Каждый слог обжигал ухо, горячее дыхание скользило по шее. – Вот так. Пусть слышат.

Пальцы начали двигаться – неторопливо, размеренно, выводя меня из ума с каждым толчком. Большой палец нашёл центр удовольствия и надавил – и мир вспыхнул белым.

– Нет. – Я вцепилась в его плечи, пытаясь оттолкнуть, притянуть, не зная сама чего хочу. – Нет, здесь... они смотрят...

– Пусть смотрят. – Губы прошлись по моей шее, оставляя мокрый след. – Это праздник, смертная. Самайн. Ночь, когда завеса между мирами истончается, когда дикая магия правит, когда даже боги спускаются, чтобы насладиться плотскими удовольствиями.

Зубы сомкнулись на моём плече – сильно, на грани боли – и я выгнулась, задыхаясь.

– И если это твой сон, – продолжал он, не останавливая движений руки, – тогда почему бы и нет?

Барабаны гремели громче. Флейты взвились высоко, пронзительно. И голоса вокруг начали петь – низко, ритмично, слова на том языке, который я не понимала, но который отзывался где-то в самой глубине, первобытно, древне.

Я открыла глаза – не помня, когда закрыла – и увидела.

Вокруг нас на поляне пары начали сливаться.

Не все. Не сразу. Но здесь и там фигуры переплетались – фейри с оленьими рогами целовал девушку с кожей цвета коры, прижимая её к дереву точно так же, как король прижимал меня. Женщина в маске лисы стягивала одежду с мужчины, чьи глаза светились золотом. Ещё дальше кто-то уже лежал на земле, среди опавших листьев, тела сплетались, двигались в такт музыке.

Оргия.

Это превращалось в оргию.

Ужас и возбуждение смешались в одну горячую, тошнотворную волну.

– Видишь? – Пальцы внутри меня изогнулись, нашли ту точку, от которой искры взорвались перед глазами. – Это Самайн. Праздник урожая. Плодородия. Жизни. – Он толкнулся глубже, и каждое слово вибрировало в груди. – Праздник, когда мы отдаёмся инстинктам. Дикости. Тому, что делает нас живыми.

Его свободная рука потянулась вверх, расстегнула ещё одну пуговицу на моей блузке, потом ещё, пока ткань не распахнулась, обнажая бюстгальтер – бежевый, кружевной, тот самый, который я надела этим утром, не думая, что кто-то увидит его.

– Прекрасно. – Взгляд жёг сильнее огня, пока он смотрел на мою грудь, которая вздымалась и опускалась в бешеном ритме. – Смертные так любят прятаться за слоями. Но здесь, в эту ночь, прятаться негде.

Он склонился и провёл языком по верхнему краю чашечки – медленно, смакуя, и я выгнулась вновь, упираясь в его рот, забыв о стыде, о том, что нас видят, о чём-либо, кроме этого жара, разливающегося от живота вниз.

Пальцы внутри меня ускорились.

Большой палец надавил сильнее, описал круг, и мир начал сужаться до одной точки – там, где его рука работала надо мной, безжалостно, методично, выводя на край.

– Кончи для меня. – Слова прозвучали как приказ, абсолютный, не терпящий возражений. – Прямо здесь. Прямо сейчас. Пусть все видят, как смертная развалилась в руках короля.

– Я... не могу...

Дыхание оборвалось, слова застряли где-то между горлом и стоном.

– Можешь. – Губы изогнулись – хищно, торжествующе – и он укусил кожу над бюстгальтером, сильно, оставляя след. – И сделаешь.

Третий палец присоединился к двум остальным – растягивая, заполняя до предела – и его большой палец надавил именно так, именно с той силой, и всё взорвалось.

Оргазм накрыл волной – внезапно, яростно, безжалостно.

Я кричала – не сдерживаясь, не пытаясь быть тише – просто кричала, выгибаясь в его руках, сжимаясь вокруг его пальцев, которые не останавливались, продолжали двигаться, вытягивая каждую последнюю волну удовольствия.

Мир стал белым. Потом золотым. Потом красным, как костры вокруг.

Где-то далеко я слышала аплодисменты, свист, смех – одобрительный, восторженный.

Но это было неважно.

Ничего не было важно, кроме этого ощущения – как будто я летела, горела, разваливалась на части и собиралась заново.

Когда волны начали затихать, я обмякла в его руках, прислонившись лбом к его плечу, задыхаясь, дрожа, не в силах стоять на собственных ногах.

Он медленно вытащил пальцы – и я застонала от потери, от пустоты, которая осталась.

Он поднёс руку к губам и облизал пальцы – медленно, не отрывая от меня взгляда. Золото в зрачках горело триумфом.

– Сладкая. – Слова прозвучали как признание, как проклятие. – Как осенний мёд.

Я не могла говорить. Не могла думать. Только смотрела на него – на этого невозможного, нереального короля с острыми ушами и глазами цвета янтаря, который только что довёл меня до оргазма на глазах у сотен существ.

И самое страшное – я не жалела.

Он усмехнулся, словно прочитал мысли, и склонился ближе, так что губы коснулись моего уха.

– А теперь, смертная, – тепло его дыхания обжигало кожу, и голос обещал вещи, от которых я должна была бежать, но вместо этого хотела ещё, – настала моя очередь.

***

Он не дал мне времени подумать, осознать, испугаться.

Ладони легли под мои бёдра – горячие, мозолистые, обжигающие кожу даже сквозь порванные чулки – и подняли меня, словно я ничего не весила. Словно я была пёрышком, игрушкой, чем-то, что он мог сломать одной рукой.

Инстинкт заставил обхватить его ногами за талию, вцепиться в широкие плечи.

Спина ударилась о дерево – не больно, просто ощутимо. Резные узоры впились в кожу сквозь тонкую ткань блузки, оставляя отпечатки, которые я почувствую завтра.

Если доживу до завтра.

Потому что то, как он смотрел на меня сейчас – голодно, абсолютно, как хищник, загнавший добычу в угол, – не оставляло иллюзий. Он собирался сожрать меня целиком.

– Держись крепче. – Взгляд цвета осеннего мёда горел в полутьме. – Потому что я не собираюсь быть нежным.

Конечно, нет.

В нём не было ничего нежного. Он был острыми углами и жёсткими линиями, властью и силой, огнём, который не согревает, а сжигает дотла.

Одна ладонь осталась под моим бедром, удерживая на весу без видимых усилий. Другая нырнула между нами – быстро, целенаправленно – и я услышала шорох кожи, звон металлических колец на поясе.

Сердце колотилось так громко, что заглушало барабаны. Только пульс в ушах, только его дыхание – рваное, горячее на моих губах.

Он расстегнулся одним движением – и я почувствовала, как что-то горячее, твёрдое, невероятно большое прижалось к внутренней стороне бедра, оставляя влажный след на разгорячённой коже.

Страх вспыхнул острой вспышкой.

Он слишком большой.

Это будет больно.

Я не...

– Дыши, – прорычал он мне в ухо, его губы почти касались кожи. Не просьба. Приказ. Обещание контроля и напоминание о том, кто здесь главный.

Губы коснулись моих – едва, невесомо, дразняще.

– Дыши, – повторил он. – И позволь мне….

Он вошёл медленно, дюйм за дюймом, растягивая, заполняя, завоёвывая территорию, которую никто никогда не брал так. Я была готова – стыдно, унизительно готова после того, что он сделал со мной пальцами минуту назад, – но его размер всё равно превращал вход в испытание. Тело сопротивлялось инстинктивно, пыталось защититься от вторжения.

Он продолжал – неумолимо, медленно, давая мне почувствовать каждый миллиметр.

– Слишком... – Голос сорвался, и мои ногти впились в его плечи, оставляя красные полосы на багровых рунах. – Много...

Янтарь в зрачках поймало мой взгляд. Удержало. Не дало отвести.

– Ты справишься. – Это прозвучало не как утешение. Как факт. – Потому что ты создана для этого. Для меня.

Бёдра качнулись – короткое движение, ещё дюйм внутрь.

Я всхлипнула, и он поймал звук своим ртом – поцеловал жёстко, требовательно, языком проник между губ, воруя дыхание, которого у меня и так не было.

Мир сузился до ощущений.

Его рот на моём – горячий, настойчивый, с привкусом мёда и дыма.

Ладонь на моём бедре сжалась почти до боли – обещание власти и обещание того, что он не отпустит.

Его член, входящий в меня так медленно, что я чувствовала каждую вену, каждый изгиб.

Руны на его коже пульсировали теплом – постоянным, проникающим сквозь ткань, впитывающимся в плоть. Магия текла в меня вместе с ним, обвивалась вокруг позвоночника, оседала где-то в костях.

– Ещё немного. – Слова растворились в моём рту, и голос дрогнул – едва заметно, но я услышала. – Почти... почти...

Последний рывок – резкий, глубокий, до упора.

Мой крик вырвался из горла, громкий, отчаянный, эхом прокатившийся по поляне.

Он замер. Полностью внутри. Так глубоко, что я чувствовала его у самого края, там, где кончалась я и начиналось что-то неизведанное.

– Вот так. – Рычание прозвучало торжествующе, тёмно, хищно. – Вот так, смертная. Весь. До последнего дюйма.

Мышцы на его руках, державших меня, вздулись. Напряглись так, что вены проступили под кожей. Я видела, как он сдерживается – с усилием, граничащим с мукой. Как желвак ходит на скуле. Как пот выступил на висках, блеснул в неверном свете костров.

Боги.

Он был прекрасен – как лесной пожар, как шторм, как то, от чего нужно бежать, но невозможно оторвать взгляд.

Секунда. Две. Вечность.

Он давал мне время приспособиться, растянуться вокруг него.

А потом начал двигаться.

Медленно вышел почти полностью – я застонала от потери – и вошёл обратно. До упора. Одним плавным, жёстким толчком.

Звук, который вырвался из меня, был неприличным.

Он усмехнулся – тёмно, торжествующе – и повторил. Снова. И снова. Выстраивая ритм – жёсткий, размеренный, первобытный.

С каждым ударом моя спина поднималась по коре. С каждым движением резьба коры впивалась в кожу, оставляя отметины. Дерево за спиной было живым, горячим – пульсирующим в такт его движениям, такт моего сердца, такт барабанов, которые гремели всё громче.

Магия в воздухе сгустилась – плотная, липкая, почти осязаемая. Я чувствовала её на коже, как невидимые руки обвивались вокруг нас, впитывались через поры. Она смешивалась с запахом – дыма от костров, осенних листьев, яблок, падающих где-то в темноте, и под всем этим – его запах. Мускусный. Терпкий. Дикий.

Вокруг нас поляна превращалась в нечто другое.

Я слышала – сквозь туман, сквозь гул в ушах – как другие пары начинали делать то же самое. Стоны. Смех. Влажные звуки плоти о плоть. Кто-то совсем рядом – фейри с оленьими рогами прижимал девушку к соседнему дереву, её ноги обвились вокруг его талии точно так же, как мои вокруг...

Боги, они смотрят.

Все смотрят.

Стыд вспыхнул – острый и жгучий.

– Не смей. – Ладонь на моём бедре сжалась – не больно, но достаточно, чтобы вернуть фокус на него. – Не смей прятаться.

Взгляд горел – требовательно, беспощадно. Не давал отвести глаз.

– Пусть смотрят. – Бёдра ударили особенно жёстко, вышибая воздух. – Пусть видят, как смертная развалилась в руках короля. Как она стонет. Как она принимает каждый дюйм и просит ещё.

– Я не прошу, – выдавила я, цепляясь за остатки гордости.

Он засмеялся – низко, темно.

– Нет? – Движения замедлились. Почти остановились. – Тогда, может, мне прекратить?

– Не смей, – вырвалось прежде, чем я успела подумать.

Триумф вспыхнул в его взгляде.

– Вот и славно.

Он вышел из меня – медленно, мучительно медленно – и я застонала от внезапной пустоты, от потери того наполнения, которое ещё секунду назад казалось невыносимым, а теперь его отсутствие было ещё хуже.

Не дав мне опомниться, он развернул меня одним резким движением – легко, будто я ничего не весила, будто моё тело принадлежало ему, а не мне. Лицом к дереву. Кора оставалась тёплой под моей грудью, почти живой. Руки сами потянулись вперёд, пальцы нашли резные узоры на стволе и вцепились в выступы, ища хоть какую-то опору в мире, который вдруг перестал подчиняться законам гравитации.

– Держись, – его голос прозвучал низко, прямо у моего уха, и я почувствовала, как его ладонь легла на поясницу – горячая, тяжёлая, требовательная. Надавила, заставляя прогнуться сильнее. – И не отпускай, что бы ни случилось.

Я выгнулась под этим давлением – не думая, не контролируя, моё тело само подчинилось его воле, бёдра выставились назад, открываясь, предлагая, умоляя.

За спиной раздалось рычание – такое низкое и хищное, что по позвоночнику пробежала дрожь. Не страх. Что-то другое. Что-то первобытное и тёмное.

– Совершенство, – выдохнул он, и его ладони легли на мои ягодицы – обжигающе горячие, властные. Сжали. Развели в стороны, обнажая меня полностью, и я должна была почувствовать стыд, унижение, но вместо этого... – Чёртово совершенство.

Вместо этого я хотела большего.

Я почувствовала, как он прижался ко входу – горячий, твёрдый, огромный – и на секунду замер, дразня, заставляя ждать. А потом вошёл. Одним долгим, медленным движением. До упора. До самой глубины. Наполняя меня так, что я не могла дышать, не могла думать, могла только чувствовать.

– Боги, – простонал он за моей спиной, и его пальцы впились в мои бёдра. – Ты... совершенна...

Он начал двигаться, и я перестала контролировать хоть что-то. Могла только вцепиться в резьбу на дереве, пока он брал меня – ритмично, безжалостно, каждый толчок загонял глубже, сильнее, выводя из ума. Кора царапала грудь. Его дыхание обжигало плечо. Мир распался на ощущения – его член внутри, его руки на моём теле, его рычание у самого уха.

Руны под моими ладонями вспыхнули, тепло обожгло приятно, почти ласково. Магия дерева отозвалась на магию короля, сплелась с ней, потекла в меня через точки соприкосновения.

Звуки были непристойными – мокрые, ритмичные, эхом отдающиеся в тишине леса. Его дыхание – рваное, хриплое. Моё – всхлипывающее, прерывистое. Где-то вдалеке барабаны, флейты, голоса, скандирующие что-то на языке фей, отзываясь где-то в самых древних закоулках сознания.

Это неправильно.

Тихий голос – тот самый, рациональный, контролирующий – попытался пробиться сквозь туман.

Тебя видят. Сотни существ. Ты на виду, как...

– Как королева. – Слова прозвучали у самого уха, словно он услышал мысли. – Как богиня. Как то, чему поклоняются.

Ладонь нырнула вперёд, под задранную юбку, между ног. Пальцы нашли точку – припухшую, чувствительную, нежную – и надавили.

Мир снова заискрился.

– Ещё рано. – Он убрал руку, и я всхлипнула от потери. – Не сейчас. Не так быстро.

– Пожалуйста, – вырвалось помимо воли.

Он застыл. Полностью внутри. Не двигаясь.

– Что ты сказала?

Гордость вновь боролась с отчаянием и проиграла.

– Пожалуйста, – повторила я тише, срывающимся голосом.

– Пожалуйста, что?

Ублюдок.

Он наслаждался этим. Моей капитуляцией. Моей потребностью.

– Пожалуйста... не останавливайся.

Он рассмеялся – низко, торжествующе – и толкнулся глубже, заставляя меня задохнуться от ощущений.

– Вот и хорошо.

Потом вышел и вбился обратно – жёстко, глубоко – и начал снова. Быстрее. Яростнее. Каждый удар отзывался где-то так глубоко, что я не знала, боль это или удовольствие. Не различала. Не хотела различать.

Хотела только этого – его хватки на моих бёдрах, его длины внутри, этого жара, разливающегося от живота вниз, сжигающего всё – мысли, контроль, ту, кем я была до этой ночи.

– Смотри. – Пальцы вплелись в мои волосы, потянули, заставляя повернуть голову.

Сквозь слёзы, сквозь пелену я увидела.

Вокруг нас поляна превратилась в окончательную оргию. Пары сплетались повсюду – на земле, у деревьев, прямо на траве среди опавших листьев. Фейри, мужчины и женщины, тела двигались в такт барабанам, в такт древнему ритуалу, который был старше любой религии.

– Это Самайн. – Зубы сомкнулись на мочке уха. – Праздник урожая. Плодородия. Ночь, когда граница между мирами стирается. Когда мы отдаёмся инстинктам.

Удар – особенно глубокий.

– Когда магия течёт свободно.

Ещё один.

– Когда даже боги спускаются, чтобы совокупляться.

Ладонь снова нырнула между ног, нашла бугорок.

– И я оплодотворяю тебя магией. – Пальцы начали описывать круги – медленные, мучительные. – Заполняю до краёв. Делаю своей.

Его слова острее вспыхнули в сознании.

Оплодотворяю?

Ребёнок? Беременность?

Сквозь туман удовольствия пронзил страх – острый и отрезвляющий.

Я инстинктивно дёрнулась, пытаясь вырваться.

– Нет. – Дыхание перехватило. – Ты не можешь... я не...

Он полностью замер глубоко внутри.

Секунда тишины.

А потом рассмеялся – коротко, горько, без капли веселья.

– Не бойся, смертная. – В голосе прозвучало что-то тёмное, болезненное, как открытая рана. – Моё семя проклято.

Хватка на моих бёдрах усилилась почти до боли.

– Триста лет я изливаюсь в женщин. – Каждое слово резало по живому. – Сотни. Тысячи. И ни один ребёнок. Ни одна жизнь.

Что-то изменилось. Воздух стал тяжелее. Холоднее.

Руны на его коже, которые я не видела, но чувствовала там, где он прижимался к моей спине, вспыхнули – не золотом, чем-то более тёмным. Красным, почти чёрным – как угли, тлеющие в золе.