Читать книгу "Двор Ядовитых Сердец"

Глава 2

Мы летели долго, и страх растягивал время так, что я потеряла счёт. Час прошёл? два? больше? Не знала.

Ашфелл исчез где-то позади, огни погасли, и лес появился внизу. Чёрный, бесконечный, кроны деревьев колыхались на ветру и сливались в тёмное море. Луна пробивалась сквозь облака, окрашивая верхушки в призрачное серое, и мне вдруг показалось, что я мертва, что это путешествие в царство теней.

Мысль была странно успокаивающей.

Холод добрался до костей, руки онемели так, что я перестала чувствовать пальцы, ноги тоже потеряли чувствительность. Ветер хлестал лицо безжалостно, высекая слёзы, которые тут же замерзали на щеках. Мир стал нереальным, размытым, словно я смотрела на него сквозь толщу воды.

Может, я правда умерла там, на костре, а это уже что-то другое?

Но тут он прижал меня крепче. Рука на талии сжалась, притянула ближе, и движение заставило обожжённую кожу на лодыжках вспыхнуть болью. Острой, живой, отрезвляющей.

Я ахнула коротко, задушенно, и поняла.

Жива. Всё ещё жива. Всё это реально.

Он услышал и посмотрел на меня. Быстро, искоса, металлический блеск скользнул по лицу.

– Больно?

Голос был ровным, почти равнодушным, словно спрашивал из вежливости, а не из заботы.

Я стиснула зубы.

– Нет.

Уголок его рта дёрнулся в насмешке.

– Плохая лгунья, ведьма.

– Не называй меня так. У меня есть имя.

– Какое?

Я помолчала, потому что мама учила никогда не давать фейри настоящее имя, но какая теперь разница? Он держал меня, и моя жизнь уже была в его руках.

– Верена. Верена О'Киф.

Он повторил медленно, словно пробуя на вкус:

– Верена.

Имя прозвучало странно из его уст. Мягче, чем я ожидала, но с чем-то опасным под мягкостью, как бархат, скрывающий лезвие.

– Хорошее имя для ведьмы.

– Сказал тот, что крадёт людей под холмы.

Между нами повисла тишина, и в ней было что-то тяжёлое, оценивающее, а потом он хмыкнул. Коротко, но в звуке слышалось одобрение.

– Справедливо.

Крылья ударили сильнее, и мы начали снижаться.

Сквозь деревья проступил собор. Огромный, каменный, с готическими башнями, что торчали в небо, как острые копья. Стены были обвиты плющом и казались чёрными в лунном свете, а разбитые окна зияли пустотой, словно глазницы черепа.

Мёртвый храм, забытый богами.

Куда он меня привёл?

Мы опустились перед главным входом, на каменную площадку, треснувшую и заросшую мхом. Приземление вышло жёстким. Он не замедлился, а просто сложил крылья и упал последние метры.

Но несмотря на резкость, его ноги коснулись камня уверенно. Тяжело, с глухим стуком, грациозно, как приземляется хищник после прыжка, контролируя каждое движение. Удар отозвался в моём теле, прокатился волной вверх по позвоночнику, и на мгновение его рука на моей талии сжалась крепче, удерживая меня.

Потом он разжал пальцы и отпустил, будто спохватившись, и отступил на шаг.

Мои ноги коснулись земли, и я тут же почувствовала, как колени начали подкашиваться. Ожоги не держали вес, боль вспыхнула острой волной, и я поняла, что сейчас упаду.

Качнулась вперёд, руки инстинктивно взметнулись, ища опору.

Он поймал меня снова. Одной рукой, легко, словно я ничего не весила, остановил падение. Его ладонь легла на талию, и жар его кожи просочился сквозь тонкую ткань платья, обжёг сильнее, чем должен был, оставляя ощущение, которое я чувствовала даже сквозь пульсирующую боль в ногах.

Мгновение. Я вновь была прижата к его груди, ощущала каждый изгиб твёрдых мышц под кожаным доспехом, и его дыхание, горячее, ровное, задело мои волосы.

Что-то мелькнуло в его взгляде, когда он смотрел на меня сверху вниз. Слишком быстро, чтобы разглядеть, но я заметила. Не поняла, но заметила.

Потом он снова отпустил, быстро, словно прикосновение ко мне было неприятным, и шагнул назад, давая пространство.

Я пошатнулась и схватилась за стену. Ледяной камень под пальцами помог поймать равновесие. Выпрямилась, заставляя ноги держать, и старалась не думать о ломоте, что терзала обожжённые лодыжки.

Не покажу слабость. Не дам ему понять, как мне плохо.

Огляделась, заставляя себя сосредоточиться на чём угодно, кроме боли, и увидела массивные двери. Резные, почерневшие от веков, покрытые глубокими трещинами. На поверхности едва различимы следы старой росписи: ангелы с пылающими мечами, демоны с рогами и когтями, битвы, в которых не было победителей. Только павшие.

Чей это был храм? Каким богам молились здесь, прежде чем покинули его гнить в забвении?

Воздух давил. Плотный, тягучий, словно пропитанный чем-то невидимым и древним, что просачивалось из камня, из самой земли под ногами, въедалось в кожу, заставляло магию (или то, что должно было быть магией) шевелиться беспокойно где-то глубоко внутри.

Фейри двинулся к дверям, не обернувшись, уверенный, что я последую, как послушная, покорная пленница.

Высокомерный ублюдок.

Он дошёл до порога и толкнул створку одной рукой. Легко, словно массивная дверь весила не больше пера. Она открылась с долгим, протяжным стоном, и звук прокатился по площадке, заставил меня поёжиться.

Тьма за дверью была абсолютной, живой, ждущей.

Он шагнул внутрь и начал растворяться в этой темноте, словно она узнала своего. Замер на пороге. Оглянулся через плечо, и одна бровь вопросительно приподнялась, с лёгкой насмешкой.

– Проблемы?

О, множество.

Но я не ответила вслух.

Скрестила руки на груди демонстративно, игнорируя то, как каждое движение заставляло лопнувшую кожу на запястьях протестовать, посылая острые вспышки вверх по рукам.

Подняла подбородок и встретила его взгляд прямо, не моргая, не отводя глаз.

– Ты только что похитил меня с казни. Привёз в заброшенный собор посреди леса, где никто не услышит, если я закричу. И теперь ожидаешь, что я просто последую за тобой в эту...

Я кивнула на зияющую темноту за дверью.

– ...очень гостеприимную тьму?

Я наклонила голову, и губы растянулись в подобие улыбки, холодной, лишённой тепла.

– Прости, если не спешу бросаться в объятия незнакомца. Даже если он вырвал меня из огня.

Секунда тишины. Две. Три.

Его лицо оставалось нечитаемым, но что-то промелькнуло в холодном серебре. Раздражение.

Потом уголок рта пополз вверх.

Оскал. Настоящий, хищный, обнажающий белые зубы, от которого по спине пробежал холодок, несмотря на всю мою показную храбрость.

– Умная.

Произнёс он, и на этот раз одобрение в голосе стало очевидным, ощутимым, словно я прошла какое-то задание, о котором не знала.

– Мне это нравится.

Он пожал плечами, движение текучее, ленивое, почти кошачье, и крылья дёрнулись следом: живое шелестнуло тихо, мёртвое издало скрежет, заставивший меня невольно поёжиться.

Но он даже не дрогнул, словно давно привык к этому звуку, к боли, которую он приносил.

– Тогда оставайся здесь. Твой выбор, в конце концов.

Сделал шаг внутрь.

Застыл.

Добавил, не оборачиваясь, голос стал почти скучающим:

– Правда, Инквизиция уже ищет тебя. У них есть ищейки, обученные специально для охоты на таких, как ты. Собаки чуют кровь за километр, знаешь ли.

Он наклонил голову слегка, словно прислушиваясь к чему-то далёкому.

– Твою почуют первой. Свежая, тёплая, полная... радости.

Слово прозвучало с усмешкой, почти издевательски.

– Для них ты как факел в ночи.

Голос стих, стал мягче, почти задумчивым:

– Интересно, сколько продержишься одна? Час? Два? Раны кровоточат, я вижу, как подол твоего платья намокает. Запах привлечёт не только собак. Волки здесь голодные, отчаянные. Они часто спускаются к руинам в поисках лёгкой добычи.

Пауза. Он прищурился, и металлический блеск его взгляда обещал тёмное веселье.

– Я их подкармливаю, знаешь ли. В обмен на... услугу. Они охраняют границы моей территории, не пускают непрошенных гостей. А я делюсь добычей.

Улыбка стала шире, хищнее.

– Интересно, сочтут ли они тебя непрошенной? Или всё-таки дождутся моего разрешения, прежде чем разорвать на части?

Между нами повисла тишина, тяжёлая, давящая, и потом он повернулся. Его взгляд сверкнул в темноте, словно два осколка луны.

– А может, лес убьёт раньше. Ночная прохлада крадётся тихо, душит медленно. Ты даже не заметишь, как уснёшь и не проснёшься. Или инфекция – ожоги гниют быстро без лечения. Или мёртвые, бродящие между деревьями, те, кто не был похоронен правильно, кто ищет живых, чтобы забрать под землю.

Улыбка расширилась, стала дьявольской, обещающей страшные муки.

– Но выбор, конечно, за тобой. Я не заставляю.

Он развернулся и растворился в темноте собора, уверенный (слишком уверенный) в том, какое решение я приму.

Я осталась одна на ледяной каменной площадке.

Лунный свет делал всё призрачным, нереальным, словно я попала в чужой сон. Тени от башен легли длинными полосами по земле, искажёнными, похожими на тёмные пальцы, тянущиеся ко мне. Лес вокруг замер, затаился, но я чувствовала его. Живой, голодный, ждущий.

Где-то вдалеке завыл волк.

Протяжно. Одиноко.

Потом второй подхватил. Третий.

Стая. И они были близко, слишком близко для моего комфорта.

Я посмотрела вниз на свои ноги, и желудок сжался. Подол платья обгорел, истлел местами, оставив рваные чёрные края. Кожа под ним красная, кое-где почерневшая, волдыри вздулись, некоторые уже лопнули, сочась прозрачной жидкостью.

Кровь стекала по голени, медленно, тёплая, оставляя алый след на бледной коже.

Упала на камень у моих ног.

Где-то в лесу волки завыли громче, ближе, словно почуяли.

Он прав. Они придут.

Я посмотрела на лес. На темноту между деревьями, густую, непроглядную, обещающую медленную смерть от холода, клыков или рук Инквизиции, которая придёт, как только возьмёт след.

Потом на открытую дверь собора. На чёрную пасть, что поглотила фейри секунду назад.

Два выбора. Оба плохие. Оба смертельные.

Но хотя бы внутри я узнаю почему. Хотя бы там будут ответы на вопросы, которые грызли меня с момента, когда он появился на площади.

Знание – власть. Единственная, что у меня осталась.

Я выдохнула долго, дрожаще. Туман вырвался изо рта и растворился в ледяном воздухе.

Сделала шаг к дверям.

Агония взорвалась в лодыжках, прокатилась огненной волной вверх, но я стиснула зубы, не позволяя себе остановиться, застонать, показать слабость, которую он обязательно заметит и запомнит.

Не дам ему этого удовольствия.

Ещё шаг. И ещё. Каждый давался с мучительным трудом, но я продолжала, подбородок поднят, спина прямая, как учила мама перед тем, как Инквизиция забрала её.

«Иди с достоинством, Верена. Особенно когда идёшь навстречу смерти».

Ступени скрипнули под ногами. Старое дерево, прогнившее, ненадёжное. Одна доска провалилась с треском, и я едва удержала равновесие, схватившись за косяк двери.

А потом дверной проём меня поглотил.

Тьма сомкнулась мгновенно. Густая, живая, словно у неё были руки, что обвились вокруг и потянули глубже, не желая отпускать. Пахло пылью, плесенью и чем-то сладковатым, тошнотворным. Гниением? Или просто забвением, копившимся веками в этих стенах?

Я моргнула, пытаясь заставить глаза привыкнуть к мраку, но ничего не помогало. Темнота была абсолютной, я не видела даже собственной руки перед лицом.

– Закрой за собой дверь.

Голос справа, из темноты, ровный и почти скучающий.

Я вздрогнула. Ненавидела себя за это, за то, что он увидел мой страх, почувствовал его.

Обернулась и толкнула створку. Тяжёлую, сопротивляющуюся, скрипящую на ржавых петлях, пока она не закрылась с глухим, окончательным стуком.

Ловушка захлопнулась.

Тишина обрушилась мгновенно. Абсолютная, давящая на уши, такая плотная, что я слышала биение своего сердца, бешеное, паническое.

Потом – щелчок.

Искра вспыхнула где-то в темноте. Потом вторая. Третья.

Свечи зажглись сами. Одна за другой, стремительно, как огненная цепь, бегущая по стенам. Десятки. Сотни.

Магия. Я почувствовала её. Тёплую волну, прокатившуюся по воздуху, древнюю силу, въевшуюся в камни за столетия, пропитавшую каждую трещину, каждый камень.

Настоящая магия. Не жалкая искра, которую я тщетно искала в себе годами.

Свет вырвал из тьмы высокий неф собора, и я ахнула. Не смогла сдержать, задохнулась от внезапной красоты и ужаса, смешанных воедино.

Величественный. Даже в руинах, даже разрушенный и забытый.

Каменные своды терялись где-то наверху, исчезали в тенях, и я не могла разглядеть, где заканчивался камень и начиналась тьма. Колонны, резные, покрытые изображениями ангелов и демонов в вечной битве, поднимались, как стражи, молчаливые и строгие. Некоторые треснули, покрылись паутиной расселин, но большинство стояли упрямо, отказываясь пасть.

Скамьи сломаны, сложены в углу грудой потемневшего дерева. Алтарь расколот надвое, трещина прошла прямо по центру, разделив священное место. Из неё пророс плющ, зелёный, живой, неуместный, оплёл камень цепкими ветвями и потянулся к разбитым витражам, словно пытаясь сбежать отсюда.

Витражи.

Те, что уцелели, были шедеврами. Даже я, не разбирающаяся в искусстве, видела это. Цветное стекло ловило свет свечей и окрашивало неф алым, синим, золотым, превращая пространство во что-то нереальное. Изображения: битва между небесами и преисподней. Ангелы с огненными мечами. Демоны с рогами и крыльями. Небеса, объятые пламенем. И фигура, падающая вниз, крылья охвачены огнём, лицо искажено болью...

Падший ангел. История из человеческих легенд, из веры, которой я никогда не разделяла.

Странно. Крылатый фейри прячется в соборе, посвящённом падшим ангелам.

Я посмотрела на витраж внимательнее. На горящие крылья, на искажённое болью лицо, и что-то кольнуло в груди. Неприятное. Тревожное.

Одно крыло живое, другое мёртвое. Проклятие. Как история на стекле: ангел, теряющий крыло в падении.

Совпадение ли это? Или насмешка?

Но самое поразительное было не это.

Книги.

Боги и демоны, их было... повсюду.

Тысячи, может, больше. Я не могла сосчитать. Сложенные в башни до самого потолка, громоздящиеся в углах, разбросанные по полу, по остаткам скамей, по подоконникам, словно кто-то читал их все одновременно и бросал, когда находил нужное. Старые, потрёпанные, корешки выцветшие, кожаные переплёты потрескались и осыпались.

Запах ударил волной. Густой, обволакивающий, проникающий в лёгкие с каждым вдохом. Старая бумага, плесень, выделанная кожа, выцветшие чернила. И магия, столько магии, что воздух дрожал от неё, вибрировал, насыщенный до предела, заставляя что-то внутри меня откликаться, шевелиться беспокойно.

Я сделала шаг вперёд, притянутая помимо воли, забыв на мгновение о боли, о страхе, об опасности, что стояла у алтаря и наблюдала.

Сколько знаний похоронено здесь? Сколько секретов о магии, о фейри, о... некромантии?

Может, здесь есть ответы. Может, среди этих тысяч книг найдётся хотя бы одна, что расскажет, как разбудить силу, которой у меня никогда не было. Или хотя бы как притвориться, что она есть, достаточно убедительно, чтобы он не убил меня, когда поймёт правду.

Эхо моих шагов прокатилось по нефу, вернулось искажённым, множась, словно за мной шли десятки невидимых теней.

– Что за место?

Прошептала я, и голос отразился от каменных сводов, повторился снова и снова, пока не растворился.

Он стоял у расколотого алтаря, спиной ко мне, руки скрещены, крылья плотно сложены. Живое и мёртвое, красота и проклятие. В мерцающем свете сотен свечей они отбрасывали огромную тень на стену за ним. Чудовищную, искажённую, нечеловеческую.

– Дом.

Ответил, не оборачиваясь, и голос прокатился по своду, глубокий, гулкий, наполнивший пространство.

Пауза растянулась, долгая, тяжёлая, словно он взвешивал, стоит ли говорить больше.

– Мой дом последние двести лет.

Двести лет. Боги. Сколько ему на самом деле? Триста? Пятьсот? Тысяча?

Фейри были бессмертными. Это я знала из легенд, из историй, что мама рассказывала перед сном. Они не старели, не умирали от болезней или времени. Только от железа, от яда, от насильственной смерти.

Двести лет в этих руинах. Один. Среди мёртвых книг и забытых богов.

Что заставляет бессмертного прятаться так долго?

Он повернул голову плавно, посмотрел через плечо, и его взгляд поймал свет, засверкал холодным огнём, пронзительным и гипнотизирующим.

– Теперь, похоже, и твой.

Слова упали тяжело, окончательно, как приговор.

Голос стал тише, но каждое слово прозвучало отчётливо:

– Добро пожаловать в собор Святой Лилит, Верена О'Киф. Надеюсь, тебе понравится здесь.

Он развернулся полностью, целенаправленно, и шагнул из тени в свет.

Потом ещё шаг. И ещё.

Приближался неторопливо, но неотвратимо, как надвигающаяся гроза, и я не могла отвести взгляд, не могла заставить себя пошевелиться.

Хищник, сокращающий расстояние до добычи, уверенный в исходе.

– Потому что ты никуда не уйдёшь.

Произнёс он, и в голосе не было вопроса, не было сомнения. Только уверенность, абсолютная и холодная.

Мороз пробежал по спине, поднял мурашки на коже, несмотря на тепло от сотен свечей, горящих вокруг.

– Что?

Голос вышел тише, чем хотелось, и на конце прозвучала предательская дрожь, которую я не смогла скрыть.

Я отступила. Один шаг, инстинктивно, не контролируя движение, и спина ударилась о колонну. Камень был ледяным даже сквозь тонкую ткань, холод впился в кожу, заставив вздрогнуть.

Загнал в угол. Даже не прикоснувшись, не угрожая напрямую. Просто идёт, а я отступаю.

Слабость. Я показываю слабость.

Но он не остановился, продолжал приближаться. Шаг за шагом, неспешно, заполняя пространство, сокращая расстояние, пока не оказался в полушаге, возвышаясь надо мной, заслоняя свет свечей, отбрасывая тень.

Слишком близко. Слишком большой. Слишком... опасный.

– Ты слышала. У нас сделка, ведьма. Хочешь ты того или нет.

Голос был ровным, но в нём звучала сталь, непреклонная и холодная.

– Какая сделка?!

Я попыталась выпрямиться, встретить его взгляд, не показать страх, что сжимал горло.

– Я ничего не соглашалась! Ты просто схватил меня и...

– Я спас твою жизнь.

Перебил он, и голос стал тише, опаснее.

– Вырвал из огня, когда пламя уже пожирало тебя. Унёс прочь, пока толпа требовала твоей крови, а Инквизиция точила ножи. Значит, теперь ты должна мне.

Он наклонился, и ладонь легла на колонну рядом с моей головой. Тяжело, с глухим стуком, запирая меня между его телом и холодной стеной.

Ловушка. Я в ловушке, и он это знает.

Я чувствовала жар, исходящий от его тела. Неестественный, слишком горячий, почти обжигающий даже на расстоянии. Видела руны на его шее, чёрные завитки, пульсирующие серебром в такт чему-то внутри него. Его лицо было в сантиметрах от моего. Резкое, безжалостное, красивое настолько, что это пугало, и я не могла отвести взгляд, словно попала в ловушку этого холодного металлического блеска.

– И я собираюсь забрать долг.

Прошептал он, и голос упал так низко, что я почувствовала вибрацию в груди.

Его рука поднялась, давая мне время увидеть, понять, испугаться, и тыльная сторона пальцев скользнула по моей щеке.

Прикосновение было лёгким, почти нежным, но в нём не было нежности. Только оценка. Изучение.

Как торговец оценивает товар на рынке.

– Ты – О'Киф. Род некромантов. Древний, могущественный, проклятый. Я чувствовал твою силу на площади, когда ты стояла в огне. Тёмная. Холодная. Мёртвые под землёй шевелились, откликаясь на зов твоей ярости.

Произнёс он, и это не был вопрос, а утверждение, холодное и окончательное.

Что?

Я открыла рот, чтобы возразить, сказать ему, что он ошибается, что магии нет и никогда не было, но он продолжил, не давая мне вставить слово:

– Твоя кровь может оживлять мёртвое. Возвращать жизнь тому, что было потеряно. Я знаю это. Я чувствую это даже сейчас. Силу, дремлющую в твоих венах, ждущую, когда ты разбудишь её.

Его взгляд сузился, впился в меня, словно пытаясь заглянуть глубже, увидеть то, что я сама не видела.

– Ты спасёшь меня, ведьма. Найдёшь способ обратить проклятие, снять его с моего крыла. Вернёшь то, что было украдено.

Его рука опустилась на моё горло. Не сжимая, не душа, просто лежа там, тяжёлая и горячая. Большой палец нашёл пульс, бьющийся под кожей бешено, панически, выдавая страх, который я пыталась скрыть.

– Или умрёшь, пытаясь.

Моё сердце колотилось так громко, что я была уверена: он слышит каждый удар под своими пальцами, чувствует, как страх пульсирует в моих венах.

Но не только страх был там.

Гнев. Ярость. Отчаянное, упрямое желание не сдаваться, не покоряться, не позволить ему думать, что я сломлена.

Я подняла подбородок (с усилием, против инстинкта спрятаться, сжаться) и встретила его взгляд прямо, не отводя глаз, не моргая.

– Ты ошибаешься. У меня нет магии. Никогда не было. Только имя. Только проклятая репутация, за которую меня жгли.

Голос дрогнул на первом слове, но потом окреп, стал тверже.

Холодное серебро потемнело до оловянного.

– Лжёшь.

– Нет. Я не лгу! Я искала эту магию годами! Рылась в доме, в подвале, в каждом проклятом сундуке! Искала книги, записи, хоть что-то, что объяснило бы, как её разбудить!

Выдавила я, и ненависть к собственной беспомощности поднялась волной, горячей и удушающей.

Голос сорвался, стал выше, отчаяннее:

– Ничего! Я не нашла ничего, потому что её нет! Мёртвые не шевелятся на мой зов! Они никогда не шевелились! Я просто хоронила их, читала молитвы, как учила мама, но это не магия. Это просто... слова! Пустые, бесполезные слова!

Дыхание сбилось, слова лились потоком, который я не могла остановить:

– Так что если ты думаешь, что я спасу тебя, что я сниму твоё проклятие, ты ошибаешься! Я бесполезна! Я ничто!

Тишина обрушилась после моих слов. Тяжёлая, звенящая, оглушающая.

Он смотрел на меня долго, слишком долго, изучая, словно пытался понять, лгу ли я или говорю правду, и я видела, как что-то менялось в его взгляде. Металл становился темнее, холоднее.

Потом его губы растянулись в улыбку.

Не добрую. Не успокаивающую.

Хищную. Жестокую. Обещающую боль.

– Ты ошибаешься. Магия есть. Я чувствовал её, когда снижался к площади. Древняя. Тёмная. Спящая, да, глубоко запрятанная, но она там. В твоей крови. В твоих костях.

Произнёс он тихо, и голос был спокойным, но под спокойствием чувствовалась сталь.

Он наклонился ближе, так близко, что я чувствовала его дыхание на своём лице. Горячее, пахнущее чем-то острым, как сера или пепел.

– Кровь О'Киф не может быть пустой. Слишком древняя. Слишком проклятая. Ты просто не знаешь, как её разбудить.

Пальцы на моём горле сжались. Не сильно, не до боли, но достаточно, чтобы напомнить, кто здесь главный, кто держит контроль.

– Но ничего. Я научу. У нас будет время. Много времени.

Голос упал до шёпота, бархатного, вкрадчивого, просачивающегося под кожу:

– А если окажется, что ты права, что магии действительно нет...

Он сделал паузу, и улыбка стала острее, страшнее.

– ...тогда узнаешь, почему меня когда-то называли Карателем.

Моё дыхание застряло в горле.

– Что?

Прошептала я, и голос сорвался на последнем звуке.

– Я делал вещи, от которых демоны из твоих легенд краснели бы от стыда. Пытки, длившиеся десятилетиями. Боль такую изощрённую, что жертвы умоляли о смерти, но я не давал даже этого милосердия. Заставлял их жить. Снова. И снова. Пока не насыщался их криками.

Продолжил он мягко, почти нежно, словно рассказывал сказку на ночь.

Он отстранился (чуть, всего на дюйм, но не убрал руку с моего горла) и посмотрел мне в глаза.

– Так что выбирай, Верена О'Киф. Быстро. Моё терпение тонко, как лезвие. А тьма во мне...

Голос стал жёстче, холоднее. Он улыбнулся, обнажая зубы.

– ...она всегда голодна.

Я смотрела на него. На резкое лицо, лишённое жалости, на нечеловеческий взгляд, на руку, что лежала на моём горле и могла сжаться в любой момент, раздавить дыхание одним движением.

У меня нет выбора.

Правда была горькой, как полынь, но я заставила себя проглотить её, принять.

Вернуться в Ашфелл – смерть на костре. Бежать – смерть в лесу от волков, холода или Инквизиции. Отказаться ему – смерть здесь, медленная, мучительная, такая, что костёр покажется милосердием.

Или...

Или согласиться. Выиграть время. Найти способ использовать ситуацию, выжить достаточно долго, чтобы найти выход, сбежать, или (если повезёт) найти в его библиотеке то, что поможет разбудить магию, которой, может, никогда не существовало.

Выживание – это не сдача. Это стратегия.

Я выдохнула долго, заставляя голос звучать ровно, без дрожи:

– Хорошо. Сделка.

Его брови приподнялись. Удивление было очевидным, словно он ожидал большего сопротивления, большей борьбы.

– Просто так?

В голосе послышалось недоверие.

– Я не дура. У меня нет выбора. Ты сильнее, быстрее, и я в твоём доме, на твоей территории. Спорить бессмысленно.

Ответила я, держа его взгляд, не отводя глаз, не моргая.

Пауза. Я набрала воздуха, собираясь с духом.

– Но у меня есть условия.

Удивление стало явным. Он отступил (минимально, всего на дюйм) но достаточно, чтобы я смогла вдохнуть полной грудью, почувствовать, что могу дышать без его жара, давящего на меня.

Уголок рта дёрнулся вверх. Почти улыбка, но с чем-то опасным в ней.

– Смелая. Мне это нравится. Говори свои условия, Верена О'Киф.

Произнёс он, и в голосе слышалось одобрение, настоящее и неожиданное.

Я оттолкнулась от колонны (осторожно, проверяя, держат ли ноги) и выпрямилась, насколько могла, заставляя себя встретить его взгляд на равных, хотя он возвышался надо мной, и равных здесь быть не могло.

Но иллюзия власти – тоже власть.

– Первое. Ты не причинишь мне вреда. Физически. Пока я выполняю свою часть сделки, пока пытаюсь помочь тебе.

Начала я, и голос не дрогнул, вышел чётким, твёрдым.

Он наклонил голову, изучая меня, словно оценивая наглость.

– Согласен. Если ты не дашь мне причину. Если не попытаешься сбежать, предать, убить.

Справедливо. Хотя причину он может найти любую.

– Второе. Я свободна ходить по собору. Изучать библиотеку, читать книги. Не узница в запертой комнате, не раба на цепи.

Продолжила я, не давая себе времени передумать, испугаться.

Он усмехнулся. Коротко, без тепла.

– Согласен. Но за границы собора без меня нельзя. Инквизиция охотится, и барьеры держат их снаружи, но стоит тебе выйти, почуют мгновенно. И мёртвые в лесу опаснее, чем ты думаешь. Поверь мне на слово.

Пауза.

Значит, я всё равно пленница. Просто клетка больше.

Но я кивнула, принимая. Это было лучше, чем ничего.

– Третье...

Я сделала паузу, набираясь смелости, зная, что это условие может разозлить его, но не в силах остановиться.

– Скажи мне своё имя. Настоящее. Не титул, не прозвище. Имя.

Он замер.

Что-то промелькнуло в его взгляде. Слишком быстро, чтобы разглядеть, но я увидела. Боль. Настоящая, глубокая, старая боль, спрятанная так глубоко, что он почти скрывал её. Почти.

Тишина растянулась (долгая, тяжёлая, давящая) и я начала думать, что он откажется, что это условие было слишком, что я переступила черту.

Когда он заговорил, голос был тихим, будто имя причиняло физическую боль, вырывало что-то из груди:

– Морикай.

Пауза. Он сглотнул, и я увидела, как напряглась его челюсть.

– Меня звали Морикай. Когда-то. Давно.

Звали. Прошедшее время. Как будто тот, кем он был, умер, и остался только этот. Проклятый, одинокий, прячущийся в руинах.

Что-то кольнуло в груди. Не жалость, не совсем, но что-то близкое, неприятное, нежелательное.

Не привязывайся. Используй его, как он использует тебя. Это просто сделка. Ничего больше.

Я оттолкнула чувство, запихнула глубже, туда, где оно не могло помешать.

Протянула руку. Ладонь вверх, открытая, честная. Грязь под ногтями, ссадины на запястьях, дрожь в пальцах. Всё видно, всё обнажено, но я не прятала.

– Тогда у нас сделка, Морикай.

Он смотрел на мою руку долго, слишком долго, изучая её, словно это была ловушка, западня, что-то опасное, чего нужно бояться.

Потом (так медленно, что я почти усомнилась, сделает ли он это) накрыл её своей.

Большая, горячая, покрытая шрамами ладонь поглотила мою полностью, и жар пульсировал, просачивался сквозь кожу, почти обжигал, оставляя ощущение, что его прикосновение выжгло след, который останется даже после того, как он отпустит.

Пальцы сжались. Крепко, почти до боли, удерживая, не давая отдёрнуть руку.

– Сделка. Но знай, ведьма: если попытаешься сбежать, я найду. Где бы ты ни спряталась, в каком лесу, в каком городе, в какой проклятой дыре. Найду и верну.

Повторил он, и голос был низким, гулким, как клятва, данная перед богами.

Он притянул меня ближе (одним рывком, неожиданным) пока я не оказалась в дюйме от его груди, пока вновь не почувствовала жар, исходящий от него волнами.

Металлическое серебро потемнело, и на секунду (короткую, пугающую секунду) чернота поглотила его полностью, оставив только бездонную пустоту, в которой не было ничего человеческого, ничего живого.

Потом серебро вернулось, но что-то во мне сжалось от увиденного и похолодело.

Что он такое?

– Если попытаешься предать, я убью. Медленно. Болезненно. С удовольствием. Заставлю умолять о смерти, но не дам её, пока не насыщусь твоими криками, пока не выпью каждую каплю твоего страха.

Прошептал он, и в голосе прозвучало что-то нечеловеческое, древнее, первобытное.

Его дыхание обожгло мою щёку, слова просочились под кожу, въелись в память.

– Понятно?

Я не отводила взгляда, не позволяла себе дрожать, хотя каждый инстинкт кричал: беги, беги, пока можешь.

Но бежать было некуда.

Я сжала его руку в ответ (так же сильно, игнорируя вспышки боли от ран на запястьях) и позволила губам растянуться в улыбке, холодной и острой.

– Кристально. Но если ты попытаешься причинить мне вред без причины, нарушишь условия, клянусь всем тёмным и забытым: я найду способ. Найду способ разбудить каждый труп в этом лесу, в этой земле, под этими камнями. Заставлю их разорвать тебя на куски, пока ты жив и чувствуешь каждый укус, каждый разрыв плоти.

Ответила я, и голос вышел тверже, чем я чувствовала.

Я наклонилась ближе (насколько могла, насколько позволяла его хватка) и прошептала, вкладывая в слова всю ненависть, что накопилась за три дня в клетке:

– Понятно?

Секунда замершего времени.

Мы стояли, сжимая руки друг друга, глядя в глаза. Два хищника, два проклятых существа, оценивающих силу противника, пытающихся понять, кто опаснее.

Потом он рассмеялся.

Низко. Хрипло. Искренне.

Звук прокатился по собору, отразился от сводов, вернулся эхом. Живой, тёплый, неожиданный в этом мёртвом месте.

– Боги и демоны. Может, ты и правда спасёшь меня.

Пробормотал он, качая головой, и улыбка осталась. Настоящая, широкая, кривая, преображающая резкое лицо, делающая его почти... человечным.

Пауза. Улыбка стала острее, но в ней появилось что-то, похожее на уважение.

– Или прикончишь первой. В любом случае, будет интересно.

Он отпустил мою руку (внезапно) и отступил на шаг, давая пространство, воздух, возможность дышать без его жара, давящего на меня.

Повернулся и направился в глубь собора, махнув рукой небрежно, не оглядываясь: