Читать книгу "Двор Ядовитых Сердец"

Глава 5

Неделя.

Целую проклятую неделю я провела, зарывшись в книги, читая до тех пор, пока буквы не начинали плясать перед глазами, сливаясь в бессмысленные символы.

Морикай и я почти не пересекались за эти дни.

Я просыпалась на рассвете – он уже оставлял еду у двери кельи, тёплую, свежую, но сам не входил, не ждал, не говорил ни слова. Просто исчезал, будто призрак, что заботится издалека, не желая быть замеченным.

Я спускалась в библиотеку, погружалась в чтение, и часами не поднимала головы.

И только потом он появлялся.

Не всегда. Не каждый день. Но когда появлялся – садился напротив, за тот же стол, где я работала, открывал свою книгу и просто... сидел.

Молча, не глядя на меня. Устремившись в пространство между страниц, в мысли, которыми не делился.

Мы почти не разговаривали.

Иногда я поднимала взгляд – украдкой, быстро, надеясь, что он не заметит, – и смотрела.

На профиль, резкий, освещённый тусклым светом свечей. На руки, что держали книгу, покрытые шрамами, способные убивать, но сейчас такие... спокойные. На крылья, сложенные за спиной, живое крыло подрагивало иногда, перья шевелились, будто отзываясь на невидимый ветер.

И что-то странное шевелилось в груди – тёплое, непрошенное, непонятное.

Я не чувствовала себя одинокой, когда он был рядом.

Не чувствовала страха, что он набросится, использует, причинит вред.

Просто... защищённость.

Будто его присутствие (молчаливое, отстранённое) было щитом между мной и пустотой этого места, между отчаянием, что грызло, и надеждой, которую я пыталась не терять.

Странно, тревожно, неправильно.

Он фейри. Проклятый. Тот, кто использует тебя.

Не привыкай. Не привязывайся.

Но когда он вставал, собирал книги и уходил, не сказав ни слова, в душе... тосковало.

По его присутствию. По тишине, что была не пустой, а наполненной чем-то общим.

Я каждый раз отгоняла эту мысль, уходила обратно с головой в тома, но она возвращалась, упрямая и настойчивая.

***

А ещё я видела, как он летал.

Тайно. Украдкой. По ночам, когда думал, что я сплю.

Но я не спала.

Первый раз я проснулась от звука – тихого, ритмичного, похожего на взмахи огромных крыльев, что резали воздух. Поднялась, подошла к узкому окну кельи, выглянула.

И увидела его.

Морикай парил над утёсом – высоко, силуэт чёткий на фоне ночного неба, где луна светила холодным серебром. Крылья распахнуты широко, взмахивали неспешно, мощно, и на секунду он выглядел... свободным.

Величественным. Таким, каким был когда-то, до проклятия, до камня.

Но потом я присмотрелась внимательнее.

Полёт был неровным. Живое крыло взмахивало сильно, уверенно, ловило ветер, поднимало вверх. Мёртвое... едва двигалось. Оно провисало, волочилось, каждый взмах давался с напряжением, со скрежетом, что доносился даже сюда, заставлял меня вздрагивать.

Он набирал высоту, но с трудом, мучительно, будто каменное крыло весило непомерно тяжело, тянуло вниз, боролось с каждой попыткой подняться.

И магия.

Я различала её даже с расстояния – серебристые искры, что вспыхивали вокруг мёртвого крыла, обволакивали его, пытались поднять, компенсировать вес.

Но искры были тусклыми. Слабыми. Почти сразу гасли.

Магия истончалась. Или камень становился тяжелее. Или и то, и другое.

Морикай поднялся на высоту башни, завис там, и я наблюдала, как тело напряглось, как крылья дрожали от усилия пытаясь удержать его в воздухе.

Удар сердца. Второй. Пять.

Потом он начал спускаться.

Плавно, планируя, используя живое крыло, чтобы тормозить, замедлять спуск, но я различала – это была не посадка, это было падение, едва контролируемое и опасное.

Он приземлился тяжело. Колени согнулись, руки упёрлись в камень, крылья распластались, и несколько секунд просто дышал, тяжело, хрипло, будто полёт забрал последние силы.

Потом встал – с трудом, болезненно, – сложил крылья и исчез в тени собора.

Я стояла у окна, сжимая холодный камень подоконника, и что-то тяжёлое легло на грудь.

Он больше не может летать. Не по-настоящему.

И каждую ночь я видела его на утёсе. Как он пытался взлететь, набрать высоту, удержаться в небе хотя бы минуту.

Я не сказала ему, что наблюдала. Не спросила, зачем он это делает, зачем мучает себя попытками, когда знает, что крыло мертво, что магия истощается, что каждый полёт – это боль, что разрывает плечо, спину, душу.

Просто молча смотрела. И чувствовала, как внутри что-то ломается каждый раз, когда он падал.

***

А сегодня опять ничего.

Ни единой зацепки. Ни намёка на то, как снять проклятие короля фейри.

Я откинулась на спинку стула, потёрла глаза, чувствуя, как усталость давит на плечи тяжёлым грузом.

Вокруг меня – хаос. Книги громоздились башнями на столе, на полу, на соседних стульях. Открытые, закрытые, заложенные лоскутками ткани на страницах, которые казались важными, но оказывались бесполезными.

«Древние проклятия и способы их разрыва» – о проклятиях смертных, ни слова о фейри.

«Магия Дворов: теория и практика» – слишком общая, поверхностная.

«Ритуалы крови» – половина страниц сгнила, текст нечитаем.

«Исцеление проклятой плоти» – о болезнях, не о превращении в камень.

Том за томом. Стопка за стопкой. Обещания на обложках, пустота внутри.

Я швырнула очередную книгу на стол, и она упал с глухим стуком.

Бесполезно. Всё это бесполезно.

Морикай искал столетиями. Читал эти книги сотни раз. Что я могу найти, чего не нашёл он?

Голос Кориана эхом всплыл в памяти:

«Некоторые проклятия королей фейри необратимы. Сотни пытались – все потерпели неудачу.»

Может, он прав. Может, я зря обещала. Зря дала надежду, которая только сделает больнее, когда я провалюсь.

Нет.

Я резко встала, стул скрипнул.

Не сдамся. Не после того, что он рассказал. Не после того, как он спас меня.

Прошлась вдоль стеллажей, просматривая корешки, ища что-то – что угодно, – что могло бы помочь.

Остановилась у дальней секции, где книги были старше, покрыты толстым слоем пыли, будто никто не касался их десятилетиями.

Коснулась корешков, читая выцветшие названия:

«История Великой Войны»

«Кровь Подгорья: легенды Дворов»

«Туата: воины неба»

Последнее.

Что-то внутри отозвалось – тихо, инстинктивно.

Я осторожно вытащила книгу. Тяжёлая, обложка из тёмно-синей кожи, потрескавшейся от времени.

Отнесла к столу, положила, открыла.

Первая страница:

«Туата: крылатые фейри».

Заголовок был написан крупными чёткими буквами, чернила потемнели от времени, но всё ещё читаемы. Под ним – иллюстрация, детальная, прорисованная с тщательностью, которая говорила, что художник видел их вживую.

Крылатый воин в полёте, крылья распахнуты широко, размах огромный, перья длинные, чёрные. Лицо резкое, жёсткое, без мягкости. В руках длинный изогнутый клинок, который ловил свет и отбрасывал его обратно. Тело мускулистое, покрытое рунами, идентичными тем, что я видела на теле Морикая.

Он. Это мог быть он, столетия назад, до проклятия, до камня, до всего.

Провела рукой по иллюстрации, и что-то в груди сжалось. Странное, нежелательное чувство, которое я не хотела называть.

Начала читать, жадно, впитывая каждое слово.

***

«Туата – одни из древнейших племён Подгорья. Крылатые воины, рождённые для неба и битвы. Их племя не принадлежит ни одному Двору, никому не служит. Свободные, как ветер, который несёт их крылья.»

«Они живут обособленно, на дальних границах Подгорья, в горных цитаделях, построенных на вершинах, куда другие фейри не могут добраться. Их земли называют Крылатыми Пиками – острые скалы, уходящие в облака, окутанные вечными туманами и грозами. Место, где небо правит, а земля лишь далёкое воспоминание.»

Я замерла, представляя: горы, облака, цитадели, вырезанные из камня, где крылатые фейри летают свободно, не зная границ.

Морикай оттуда. Из этих гор. Из неба.

А теперь он заперт в соборе, на земле, с крылом, которое больше не может его нести.

Продолжила читать, и каждое слово отзывалось болью, которую я пыталась не чувствовать.

«Туата – воины по природе. Их обучают с детства: владению клинком, копьём, луком, любым оружием, которое может убить. Но истинная сила – в небе.»

«Их скорость не имеет равных. Они пикируют, маневрируют, атакуют с высоты, где враг не может дотянуться. Крылья делают их непобедимыми в воздухе. Наземные войска беспомощны против туата – стрелы не догоняют, магия рассеивается на ветру.»

«Многие Дворы пытались подчинить туата, заставить служить одному королю. Все потерпели неудачу. Крылатые не подчиняются никому, кроме собственных вождей, избранных среди сильнейших воинов племени.»

Я перевернула страницу, сердце билось быстрее.

«Магия туата связана с бурями. Они могут призывать ветер, направлять молнии, создавать грозы. В бою это делает их ещё опаснее – враг не только сражается с клинком, но и с силами природы, подчинёнными воле крылатого.»

Магия бурь. Вот откуда запах озона, который я чувствовала на нём. Вот почему воздух дрожал, когда он касался меня, когда его пальцы скользили по моему бедру, завязывая подвязку.

Это не просто жар тела. Это магия.

Я опёрлась на спинку стула, закрыла глаза, позволяя информации улечься.

Морикай – воин. Древний, могущественный, один из тех, кто сражался в войнах, о которых я знаю только из легенд. Он убивал, пытал, выживал столетиями, когда другие пали.

А теперь он здесь. Заперт. Проклят. Один, кроме умирающего друга в склепе.

Я закрыла книгу медленно, положила руки на обложку, чувствуя текстуру потрескавшейся кожи под ладонями.

Посмотрела вокруг на тысячи книг, громоздящихся стопками, заполняющих каждый угол, каждую нишу.

Где-то здесь ответ. Где-то в этих пыльных страницах, в забытых трактатах, в запретных ритуалах, которые церковь сжигала, есть способ обратить проклятие.

Должен быть.

***

– Верена.

Тихий, осторожный голос прорезал дрёму.

Я дёрнулась и резко подняла голову.

Где? Что?

Мир был размытым, нефокусированным. Свечи горели ярче – ночь пришла полностью.

– Ты всё ещё здесь.

Морикай стоял у колонны, руки сложены на груди, и смотрел на меня с выражением, которое я не могла прочитать.

Удивление? Раздражение? Что-то ещё?

– Сколько времени? – спросила я хрипло.

Тон сел от долгого молчания.

– Полночь. Может, позже.

Полночь?

Я читала... двадцать часов?

– Ты должна отдыхать, – сказал он, подходя ближе. – Не можешь искать, если упадёшь от истощения.

– Я не мешал тебе, – продолжил он, и тон стал резче, в нём прорезался упрёк, который он больше не скрывал. – Целую неделю. Ты сидишь здесь с рассвета до полуночи, не поднимая головы от книг. Я приносил еду – ты едва касалась. Говорил отдохнуть – игнорировала. Думал, ты знаешь свои пределы, умеешь заботиться о себе.

Пауза. Серебряные глаза потемнели.

– Но вижу, что ошибался. Ты слишком упряма, чтобы остановиться. Даже когда тело кричит «хватит».

– Я в порядке, – соврала я и потянулась за следующей книгой.

– Ты дрожишь, – парировал он суровее. – Огонь погас. Холодно. И ты не ела толком уже три дня.

Три дня. Боги, я забыла о еде.

Только сейчас почувствовала: голод, острый, скручивающий желудок; холод, пробирающий до костей; усталость, давящую на плечи.

– Ещё немного, я хочу начать ещё одну книгу.

Он уставился на меня, серебряные глаза сузились.

– Нет.

Одно слово. Холодное. Окончательное.

Я моргнула.

– Что «нет»? Ты же сам сказал, что я должна...

– Завтра. – Он сцепил руки перед собой, крылья распахнулись минимально – угрожающе. – Ты слишком слаба. Устала. Не можешь искать в таком состоянии.

Гнев вспыхнул – горячий, яркий, заглушающий усталость.

– Я знаю, что мне нужно и как делать! – Я поднялась, пошатнулась, но шагнула ближе, не отступая. – Ты не решаешь за меня. У нас сделка, помнишь? Партнёры!

– Партнёры, которые не умирают от истощения в первую же неделю. – Интонация стала холоднее. – Ты едва стоишь на ногах. Твоё тело на пределе.

– Моё тело – моя проблема!

– Не в том случае, когда моя жизнь зависит от того, насколько ты здорова.

Мы стояли, глядя друг другу в глаза, напряжение между нами звенело, как натянутая струна.

Я не собиралась отступать. Не сейчас. У Кориана нет времени. У него остались дни. Может, часы. Я не могла терять ни минуты!

– Чем быстрее я найду лекарство, – процедила я сквозь зубы, – тем быстрее ты получишь то, что хочешь. Или ты не хочешь спасти своего друга?

Удар попал точно в яблочко. Я видела, как что-то дрогнуло в его лице – боль, вина, что-то тёмное.

Но он не сдался.

– Завтра, – повторил он твёрдо. – Сегодня ты отдохнёшь. Поешь. Приведёшь себя в порядок. А завтра...

– Нет!

Я попыталась обойти его, направляясь к северной секции, где он указывал книги о проклятиях.

Его рука метнулась вперёд – быстро, я не успела среагировать, – и схватила мой локоть.

Крепко. Не больно, но неумолимо.

– Отпусти, – прошипела я, пытаясь вырваться.

Хватка не ослабла.

– Нет.

Он потянул меня за собой – не грубо, но твёрдо, не оставляя выбора, не слушая протесты.

– Куда ты... Отпусти меня немедленно!

– На кухню!

Он тащил меня по коридорам – я спотыкалась, пытаясь угнаться за его широкими шагами, ноги ещё ныли от ожогов, но он не замедлялся.

Высокомерный, властный, невыносимый фейри!

– Я могу идти сама! – Я дёрнулась сильнее, но его хватка была железной.

– Конечно можешь. – Он не оборачивался. – Но не пойдёшь. Потому что ты упрямая до безумия и вернёшься к книгам, как только я отвернусь.

Он прав. Проклятие, он абсолютно прав.

Но я не собиралась признавать это вслух.

Мы дошли до кухни. Он усадил меня на лавку – не грубо, но твёрдо, как непослушного ребёнка.

Я фыркнула, сцепила руки перед собой, отвернулась.

– Я не пятилетняя.

– Тогда перестань вести себя как она, – парировал он, направляясь к кладовой.

– Ты...

Слова застряли в горле от возмущения.

Он вернулся с подносом – хлеб, сыр, вяленое мясо, яблоко. Поставил перед мной.

– Ешь.

– Не хочу, – соврала я, хотя желудок скрутился при виде еды.

Крылатый наклонился, уперся руками в стол, лицо в дюйме от моего.

Серебряные глаза потемнели, голос стал тише и опаснее:

– Ешь. Или я буду кормить тебя сам. И поверь, тебе это не понравится.

Мы глядели друг другу в глаза – моё упрямство против его воли.

Я сдалась первой. Схватила хлеб, откусила резко и злобно.

Он выпрямился, уголок рта дёрнулся в довольной усмешке.

Ненавижу его.

Я ела молча, он стоял рядом, сложив руки на груди, наблюдая.

Жутко, контролирующе, раздражающе.

Но я игнорировала, сосредоточившись на еде. Хлеб был хорош. Сыр солёный. Мясо жёсткое, но вкусное.

Когда закончила, он забрал тарелку.

Потом его взгляд переместился вниз – оценивающе, почти обеспокоенно, – задержался на моём платье.

Я проследила за его взглядом, посмотрела на себя.

Серое монашеское платье, которое он дал мне неделю назад, было грязным – покрыто толстым слоем пыли от древних книг, пятнами от чернил, которые я случайно опрокинула на третий день. Подол измят, порван в нескольких местах, где я цеплялась за острые углы стеллажей, спеша между секциями. Рукава закатаны небрежно. Волосы выбились из косы, падали на лицо спутанными прядями.

Я выглядела как безумная отшельница, потерявшая счёт дням в заброшенной библиотеке.

Что-то в его выражении изменилось. Челюсть сжалась.

– Нужна другая одежда, – сказал он холоднее, чем нужно, разворачиваясь к двери. – И полноценная ванна.

Щёки вспыхнули от смущения и возмущения одновременно.

– Я была занята...

– Слишком занята, чтобы заботиться о себе, – перебил он, не оборачиваясь. – Это заканчивается. Сейчас. Идём.

– Куда?

– Найдём что-то чистое. – Тон был ровным, не терпящим возражений. – И ты примешь ванну, хочешь ты этого или нет.

Он вышел, не оглядываясь, снова ожидая, что я последую.

Конечно.

Я встала, поморщилась от боли в ногах, которая притупилась за дни неподвижного сидения, но не ушла полностью, и последовала за ним.

Потому что альтернатива – остаться в грязном, рваном платье и признать, что он прав, – была невыносима.

***

Морикай вёл меня по коридорам – мимо библиотеки, мимо келий, вглубь собора, туда, где я ещё не была.

Здесь воздух был холоднее, влажнее. Стены покрывал мох, местами камень осыпался, обнажая пустоты за кладкой.

Мы спускались по узкой винтовой лестнице – его шаги гулкие, мои – неуверенные, спотыкающиеся. Ноги ныли, но я не жаловалась, не давала ему повода подхватить меня на руки или, того хуже, снова тащить, как непослушного ребёнка.

Наконец он остановился перед массивной дверью из тёмного дерева, покрытой резьбой, которая когда-то изображала что-то – ангелов? птиц? – но теперь стёрлась, превратилась в абстрактные узоры.

Морикай толкнул дверь, и она открылась со скрипом, эхом отразившимся в тишине.

Внутри было темно. Он вошёл первым, взмахнул рукой, и свечи вспыхнули сами – десятки, сотни, расставленные по краям комнаты, на полках, в нишах.

Я переступила порог и замерла, дыхание перехватило.

Боги и демоны.

Это был грот. Огромный, природный, с высокими сводами, уходящими в темноту. Стены покрывали сталактиты, свисающие, будто замёрзшие слёзы. Пол был неровным, каменным, влажным от конденсата.

И посреди всего – бассейн.

Природный, вырезанный водой и временем в чёрном камне. Огромный, размером с небольшое озеро, с водой тёмно-бирюзового цвета, которая светилась изнутри – тускло, призрачно, как будто в глубине плавали светлячки.

Пар поднимался густыми облаками, заполняя грот влажным теплом.

– Что это? – выдохнула я, подходя ближе к краю.

– Термальный источник, – ответил он, остановившись рядом. – Под собором. Серная вода, горячая от подземного огня. Монахи использовали для ритуальных омовений, считали её священной. Целебной.

Он посмотрел на меня.

– Она и правда лечит. Раны заживут быстрее, если окунёшься.

Я смотрела на воду – манящую, дымящуюся, обещающую тепло и покой после недели, которая казалась вечностью.

– Почему раньше не показал? – спросила я, не отрывая взгляда от бирюзовой глади. – Если она целебная...

– Ожоги нельзя было мочить, – перебил он, и в голосе была твёрдая уверенность. – Какой бы лечебной вода ни была, свежие ожоги – это открытая рана. Вода могла занести инфекцию, ухудшить состояние. Нужно было подождать, пока кожа затянется. Сейчас безопасно.

Пауза. Он посмотрел на меня внимательнее.

– Ты думала, я скрывал это от тебя специально?

Я пожала плечами, не зная, что ответить.

Может, и думала. Немного.

Уголок его рта дёрнулся в слабой, почти грустной усмешке.

– Я много чего скрываю, Верена. Но не то, что может помочь тебе выжить.

– Как глубоко? – спросила я, не отрывая взгляда.

– У края неглубоко. Держись у берега. – Тон был серьёзным, предупреждающим. – Дно неровное. Уступы. Можешь поскользнуться.

Я кивнула.

Он развернулся к двери, но я остановила его:

– Морикай.

Он обернулся через плечо.

– Спасибо. За... это. – Я кивнула на воду, которая медленно парила.

– Ты не должен был тратить время.

Что-то в его лице смягчилось – едва заметно, но я поймала.

– Это не трата времени, – сказал он тихо. – Ты не будешь полезна, если свалишься от истощения. А я... – Он замолчал, будто подбирая слова. – Я не хочу, чтобы ты свалилась.

Мгновение тишины.

Потом он резко отвернулся, словно сказал слишком много.

– Мыло и холстина там. – Он указал на полку у стены. – Одежду найду, пока ты моешься. Оставлю за дверью.

– Хорошо.

Он уже почти вышел, когда я окликнула снова:

– Морикай?

– Что?

– Ты... не будешь подглядывать? – Вопрос вырвался прежде, чем я подумала, и щёки вспыхнули от собственной дерзости.

Он замер на пороге, и я увидела, как его плечи напряглись.

Потом обернулся неспешно, и в серебряных глазах плескалось что-то похожее на... удивление? Возмущение?

– Я не подглядываю, Верена. – Интонация была холодной, оскорблённой. – Какого бы низкого мнения ты обо мне ни была.

Пауза.

– Ты в безопасности здесь. От всего. Включая меня.

И ушёл, дверь закрылась за ним с глухим стуком.

Я осталась одна в огромной комнате, освещённой сотнями свечей, и в груди шевельнулось чувство вины.

Зря сказала. Он не заслужил этого.

Но было поздно извиняться.

Я подошла к краю, опустила пальцы в воду – тёплая, почти горячая.

Пар поднимался мягкими облаками, заполняя грот влажным теплом, и я ощутила, как напряжение начинает отступать, мышцы расслабляются от одного предвкушения.

Неделя без нормального сна. Без еды. Без... этого.

Я начала стягивать грязное платье, скидывая его на пол, и ступила в воду.

Горячая. Обжигающая, но приятная.

Я опустилась плавно, позволяя воде обхватить тело, подняться до плеч, до подбородка, и выдохнула – долго, устало.

Святые. Это... рай.

Закрыла глаза, откинула голову назад, позволяя теплу проникать в кости, растворять напряжение недели.

Я нашла мыло на выступе камня – грубое, самодельное, пахнущее травами и чем-то смолистым – и начала мыться.

Смывала грязь, пыль от книг, пот от страха. Вода темнела вокруг меня, становясь мутной, но источник был проточным, и чистая вода приходила снова, омывая и очищая.

Волосы были спутанными, обгоревшими на концах, но я расчесала пальцами, как могла, смыла остатки сажи.

Время терялось. Жар воды, пар, тишина – всё сливалось в одно.

Мышцы расслаблялись. Голова слегка кружилась. Глаза слипались.

Так хорошо. Так тепло. Так...

Я закрыла глаза, позволяя теплу проникать в кости, растворять усталость недели, и впервые за дни ощутила, что могу дышать полной грудью. А потом сделала ещё шаг и нога соскользнула.

Нет!

Я не успела схватиться. Камень ушёл из-под ног, и я провалилась вниз – резко, неожиданно – в воду.

Горячая толща сомкнулась над головой, и паника взорвалась мгновенно.

Глубоко! Слишком глубоко!

Я не умела плавать. Никогда не училась. В деревне не было озёр, только мелкий ручей.

Руки молотили воду, ноги пытались найти дно, но его не было – только пустота, тёмная, бездонная.

Вода заливалась в рот, в нос, обжигала горло. Я попыталась вскрикнуть, но вместо звука – булькающий хрип, и вода хлынула в лёгкие.

Помогите! Морикай!

Мир размывался. Свет свечей превращался в пятна. Паника сжимала грудь, не давала думать.

Я умру. Здесь. Сейчас. Утону в грёбаном гроте после того, как выжила на костре.

И вдруг – всплеск. Громкий, мощный.

Сильные, раскалённые руки схватили меня под мышками, рванули вверх.

Я вынырнула, вдохнула – резко, судорожно, кашляя и выплёвывая воду.

– Дыши! – Тон его был сиплым, почти паникующим. – Дыши, проклятие!

Морикай держал меня крепко – одна рука обхватывала под грудью, другая под коленями, прижимая к себе.

Я кашляла, вода жгла в горле, лёгкие горели, мир кружился.

Мы добрались до мелкого места, где вода была по грудь, и он поставил меня на ноги – не торопясь, бережно, но не отпустил.

Ладони остались на моей талии – крепкие, жгучие, не дающие упасть.

И только сейчас, когда кашель начал стихать, дыхание выравниваться, я осознала.

Я голая. Полностью. И он держит меня.

– Ты в порядке? – спросил он надрывно, и я ощутила, как его дыхание касается моего лба.

Открыла глаза.

Он был так близко.

Слишком близко.

Морикай нависал надо мной – огромный, мокрый, с чёрными волосами, прилипшими к лицу. Торс оголён, покрыт чёрными рунами, которые мерцали серебром. Капли воды скатывались по мускулам груди, по рёбрам.

Он смотрел на меня сверху вниз – обеспокоенно, яростно….

– Я... да... – выдавила я, и голос дрожал.

– Ты уверена? – Пальцы на моей талии стиснулись крепче. – Ты чуть не...

Он не закончил, просто притянул меня ближе – резко, инстинктивно, будто проверяя, что я здесь, живая, дышащая.

И я ощутила.

Святые и демоны.

Моя грудь прижалась к его груди – кожа к коже.

Шок ударил как молния.

Я соприкасаюсь с мужчиной. Обнажённая. Впервые.

Жар вспыхнул – не от воды, от чего-то другого, непонятного, пугающего. Кожа загорелась там, где мы касались – грудью, животом, бёдрами.

Глаза распахнулись широко. Сердце забилось безумно, отчаянно. Дыхание сбилось так, что я не могла вдохнуть.

Что это? Что со мной?

Я ощутила каждый дюйм его тела – жёсткого, мускулистого, раскалённого, как плавильная печь. Ощутила, как его грудь вздымается и опадает быстрее обычного. Ощутила жар, который исходил от него волнами.

И ощутила что-то ещё.

Твёрдое, налитое, упирающееся мне в живот – низко, там, где его бёдра прижимались к моим. Через тонкую, мокрую ткань штанов.

Нет. Это не...

Небеса. Это...

Осознание ударило, оглушило.

Он возбуждён. Из-за меня.

Щёки вспыхнули так, что стало больно. Паника поднялась горячей волной, смешалась с чем-то ещё – любопытством? страхом? не понимала.

Я не была наивной деревенской девчонкой. Знала, что бывает между мужчиной и женщиной – соседка объясняла сухо, коротко, как неприятную необходимость. Кристиан пытался ухаживать, целовал руку, один раз попытался поцеловать в губы, но я отстранилась.

И я видела однажды – случайно, в лесу, когда собирала травы. Пара – молодые, из соседней деревни – предавалась любви на поляне, не заметив меня за деревьями. Я убежала тогда, красная, смущённая, но... любопытная.

Но я никогда – никогда – не думала, что первым, кто увидит меня обнажённой, кто прикоснётся так, будет...

Фейри. Проклятый фейри с крыльями и магией.

Не Кристиан. Не человек. Он.

– Верена... – Голос Морикая был сиплым, странным, и я подняла взгляд.

Он смотрел на меня, и в серебре плескалось что-то тёмное, дикое, едва сдерживаемое.

Его взгляд переместился вниз – непроизвольно, быстро – туда, где наши тела соприкасались.

Вода была прозрачной. Ничто не было скрыто.

Я видела, как он замер. Как перестал дышать. Как выражение его лица сломалось.

Глаза потемнели до черноты. Ноздри раздулись. Руны на коже вспыхнули ярче – серебристым огнём, который осветил воду вокруг.

Ладони на моей талии дрогнули, напряглись крепче, пальцы впились в кожу – не больно, но отчаянно, будто он держался за меня, чтобы не сорваться.

– Мне нужно... – начал он с хрипотцой, – отпустить тебя. Сейчас. Но я...

Голос сорвался.

– Я не могу.

Я видела борьбу в его глазах – видела, как он пытался заставить руки разжаться, отступить, дать мне пространство.

Но не мог.

Его дыхание стало рваным, быстрым. Грудь вздымалась и опадала, касаясь моей с каждым вдохом, и от этих касаний внутри свело спазмом, посылая волны ощущений, которых я не понимала.

Что происходит? Почему я не отталкиваю его? Почему часть меня хочет...

Не знаю. Не понимаю.

– Морикай... – прошептала я, и не узнала свой голос – сиплый, содрогающийся.

Его взгляд метнулся к моим губам. Задержался там. Ладонь на талии напряглась крепче, не больно, но отчаянно, будто я была его якорем, единственным, что не давало ему потерять себя.

Вторая поднялась плавно – так плавно, что я видела каждое движение, как в трансе, – и коснулась моего лица.

Ладонь на щеке – большая, палящая, шершавая от мозолей, которые царапали нежную кожу, но не неприятно, а... иначе. Будили что-то.

Большой палец провёл по нижней губе не торопясь, слегка надавливая, и я уловила, как дыхание застряло в горле, как сердце билось так громко, что он наверняка слышал.

Его взгляд упал на мои губы, задержался там, и в серебре плескалось нечто голодное, тёмное, почти животное.

– Ты не понимаешь, – произнёс он на выдохе, и голос был сырым, обнажённым, полным чего-то, что я не могла назвать, но чувствовала всей кожей, – что сейчас делаешь со мной...

Что я делаю? Ничего! Я просто стою здесь, голая, и он...

– Я не должен, – вырвалось, и слова давались с трудом, будто он вырывал их из глубины. – Ты не... это неправильно... но боги, Верена...

Он наклонился ближе – не торопясь, давая мне время отстраниться, оттолкнуть, остановить.

Я не остановила.

Его лоб коснулся моего. Дыхание смешалось. Серебряные глаза были так близко, что я видела в них каждую искру, каждый оттенок.

– Скажи мне остановиться, – вырвалось с надрывом, и в голосе была мольба. – Пожалуйста. Скажи, и я уйду. Но если не скажешь...

Он не закончил, но я поняла.

Если не остановлю – он поцелует меня.

Сердце билось так громко, что заглушало всё. Кожа горела. Дыхание сбилось.

Я должна остановить. Оттолкнуть. Сказать «нет».

Но слова не шли.

Я просто смотрела на него – на серебро глаз, на губы, которые были в дюйме, на лицо, которое было одновременно резким и... красивым.

Почему я не говорю «нет»?

– Верена, – произнёс он на выдохе, и имя прозвучало как молитва, как проклятие.

И поцеловал меня.

Мягко. Осторожно. Как будто боялся, что я сломаюсь.

Губы коснулись моих – тёплые, влажные, удивительно нежные для того, кто был Карателем, воином, убийцей.

Мир замер.

Поцелуй. Мой первый поцелуй.

Я застыла, не зная, что делать, как реагировать.

Но его губы двигались плавно, мягко, направляя, показывая, и нечто внутри... откликнулось.

Жар разлился по телу – тёплый, приятный, пугающий. Сердце билось так громко, что он наверняка слышал. Кожа покрылась мурашками.

Его рука на моей щеке нежно стиснулась. Вторая на талии притянула ближе – осторожно, но настойчиво.

И поцелуй изменился.

Стал глубже. Резче. Голоднее.

Его язык коснулся моих губ, попросил впустить, и я открыла рот – инстинктивно, не думая.

Он проник внутрь – влажный, обжигающий, чужой, – и нечто внутри взорвалось.

Жар стал огнём. Колени подкосились. Низ живота свело, скрутило, послало волны ощущений, от которых захотелось кричать или плакать – не понимала.

Что это? Что он делает со мной?

Его ладонь на моей талии переместилась ниже – мучительно медленно, каждый сантиметр движения отзывался волной жара где-то глубоко внизу живота, – обхватила бедро, пальцы впились в мягкую плоть, и я задохнулась от ощущения.

Я снова уловила это: твёрдое, налитое, упирающееся мне в живот через тонкую мокрую ткань его штанов, и осознание того, что именно я чувствовала, ударило с силой, от которой закружилась голова.

Боги и демоны.

Его губы оторвались от моих на секунду – только чтобы вдохнуть, – а потом поползли ниже, по линии челюсти, к подбородку, оставляя горящий след на коже. Он целовал меня неспешно, жадно, будто пробовал на вкус, исследовал каждый дюйм.

Низкий звук вырвался из его горла – что-то среднее между стоном и рычанием, – вибрировал против моей кожи, посылая дрожь по всему телу.

Губы спустились ещё ниже – к шее, – и он прижался к пульсирующей точке под ухом, где сердце билось безумно, выдавая всё, что я пыталась скрыть. Язык провёл по коже – влажный, жгучий, – и зубы слегка прикусили, не больно, но достаточно, чтобы я ахнула.

– Верена, – вырвалось с хрипотцой в мою кожу, и имя прозвучало как молитва, как проклятие, как нечто надломленное и отчаянное.

А потом его пальцы поползли ещё ниже – дюйм за дюймом, посылая искры по коже, – двинулись по внешней стороне бедра и начали плавно, мучительно медленно двигаться к внутренней стороне, туда, где кожа была такой нежной, такой чувствительной, что каждое прикосновение отзывалось глубоко внутри, туда, где никто – никто – никогда не касался меня.