Читать книгу "Двор Ядовитых Сердец"

– Идём. Покажу, где будешь спать. Ты выглядишь полумёртвой.

Он остановился у края алтаря, обернулся через плечо, и усмешка вернулась.

– Без обид.

Я смотрела ему вслед. На широкую спину, на крылья (живое шелестело мягко, мёртвое скрежетало с каждым движением, болезненно), на то, как он двигался, слегка прихрамывая на левую ногу.

Что я только что сделала?

Заключила сделку с фейри. С существом, проклятым, опасным, способным убивать без колебаний, как он убил палача на площади. Одним движением, без раздумий.

Существом, которое спасло меня.

Я посмотрела на свою ладонь. Там, где его рука сжимала мою, кожа была красной, словно обожжённой его жаром. Или это просто моё воображение рисовало то, чего не было?

Я выдохнула долго, дрожаще. Туман растворился в холодном воздухе. Закусила губу от пульсирующей боли в ногах и пошла следом, заставляя себя не отставать, не показывать, как тяжело даётся каждый шаг.

В глубину собора. К Морикаю. К моей новой тюрьме.

Или убежищу?

Время покажет.

Глава 3

Морикай вёл меня через лабиринт коридоров, не оглядываясь, не проверяя, следую ли я.

Просто шёл – широкими шагами, уверенными, как хозяин замка, не сомневающийся, что его приказам подчинятся. Крылья волочились за ним, живое складывалось аккуратно, мёртвое скребло по каменному полу, оставляя царапины. Звук был ужасным – скрежет камня по камню, как ногти по грифельной доске, только глубже, болезненнее.

Каждый раз, когда каменное крыло касалось пола, его плечи напрягались. Едва заметно. Линия шеи твердела, мышцы под кожаным доспехом каменели. Боль. Постоянная, ноющая, никогда не отпускающая.

Он не показывал её. Но я видела.

Сколько лет он живёт с этим? Десятилетия? Столетия?

Часть меня – глупая, мягкая часть, которую я ненавидела – хотела спросить. Предложить помощь.

Остальная часть – разумная, выжившая – напомнила: он не друг. Он тюремщик. Держи дистанцию.

Я шла следом, каждый шаг отдавался болью в лодыжках. Ожоги пульсировали в такт сердцебиению, кожа стягивалась, лопалась при движении.

Я стиснула зубы, не позволяя себе застонать.

Не покажу слабость. Не ему.

Коридоры были узкими, холодными. Каменные стены, покрытые трещинами, из которых пророс мох – зелёный, влажный, пахнущий землёй и забвением. Потолок низкий, давящий. Факелы горели редко – магические, как в главном нефе, пламя без дыма, голубоватое, призрачное.

Тени танцевали на стенах, искажённые и живые.

Собор был лабиринтом. Коридор переходил в другой, тот – в лестницу, лестница – в развилку. Я пыталась запоминать путь (инстинкт, выработанный годами бегства от Инквизиции), но всё сливалось.

Если попытаюсь сбежать, заблужусь и умру от голода в этих стенах, прежде чем найду выход.

Мысль была неприятной. Но, может, реалистичной.

– Как далеко? – спросила я, прерывая тишину. Голос эхом отразился от стен, вернулся приглушённым.

Он не замедлился, не обернулся.

– Почти.

– Ты говорил это три коридора назад.

– Тогда перестань спрашивать.

Очаровательный.

Я закатила глаза, хотя он не видел.

Комната, которую он показал, была... кельей.

Другого слова не подобрать.

Узкая, аскетичная, холодная как склеп. Каменные стены – голые, без украшений, без гобеленов, ничего, что смягчило бы жёсткость. Окно – маленькое, без стекла, просто прорезь в камне – пропускало ночной ветер, холодный, пахнущий лесом и дождём.

Кровать – если это можно было назвать кроватью – стояла у дальней стены. Узкая, деревянная рама, матрас тонкий, покрытый серым одеялом, которое видело лучшие дни... столетия назад.

Стол у окна – маленький, с одной кривой ножкой, покрытый пылью толщиной в палец. Стул – сломанный, без спинки, бесполезный.

Всё.

Никаких свечей, ковров, даже простого комфорта.

Я остановилась в центре, оглядывая «комнату».

– Уютно, – сказала я сухо.

Морикай стоял в дверном проёме, руки скрещены на груди.

– Это не дворец. Если хочешь роскоши, можешь вернуться в Ашфелл. Уверен, Инквизиция устроит тёплый приём.

Я обернулась, встретила его взгляд и позволила губам растянуться в подобии улыбки, холодной, лишённой тепла.

– Сарказм. Как оригинально. Учился этому тысячи лет?

Бровь приподнялась, и в серебряных глазах плеснуло что-то опасное.

– Ты хочешь поговорить об оригинальности? – Он наклонил голову. – Ты, которая стояла на костре и проклинала толпу вместо того, чтобы молить о пощаде?

Пауза, усмешка стала острее:

– Мы оба не слишком оригинальны, ведьма. И это, пожалуй, единственное, что у нас общего.

Я фыркнула, дошла до кровати, опустилась на край, медленно, осторожно, проверяя, выдержит ли конструкция мой вес.

Матрас был жёстким, как камень. Одеяло пахло плесенью, временем и чем-то ещё, старостью, может, или просто забвением, которое пропитало каждую нить.

Дом, милый дом.

Горькая мысль, но я оттолкнула её. Жаловаться бессмысленно. Альтернатива была хуже: костёр в Ашфелле. Эта келья, какой бы ужасной она ни была, всё равно лучше, чем гореть заживо.

Морикай всё ещё стоял в дверях, наблюдая за мной с выражением, которое я не могла прочитать. Не враждебным, но и не дружелюбным, просто оценивающим, будто он пытался понять, из чего я сделана, сломаюсь ли я под давлением или выстою.

Пусть смотрит. Я не сломаюсь. Не для него.

Я встретила его взгляд прямо, не моргая, не отводя, и спросила то, что грызло меня с момента, как мы вошли в эти проклятые коридоры:

– Мы всё ещё в мире людей? Или ты унёс меня в Подгорье?

Голос вышел тверже, чем я чувствовала.

– Граница, – ответил он после паузы, и голос был ровным, безэмоциональным. – Собор стоит на грани между мирами. Не полностью в Подгорье, но и не полностью в мире смертных. Между.

Он наклонил голову, изучая мою реакцию.

– Именно поэтому Инквизиция не могла найти это место столетиями. Барьеры держат не только людей снаружи, но и сам собор скрытым, невидимым для тех, кто не знает, где искать.

Между мирами.

Мороз пробежал по спине, не от ветра из окна, а от осознания.

Я была не просто в ловушке физически. Я была между мирами, в месте, где законы людей не работали, где магия фейри была сильнее, древнее, опаснее.

Сбежать отсюда будет не просто трудно. Это будет почти невозможно.

Но я не позволила страху проявиться на лице, просто кивнула, принимая информацию, запоминая её.

– Понятно.

Между нами повисла тишина, наполненная невысказанными вопросами, которые ни один из нас не был готов задать вслух. Он продолжал стоять в дверном проёме, наблюдая за мной с тем же оценивающим выражением, и я не могла понять, чего он ждёт. Благодарности? Страха? Подчинения?

Ничего из этого он не получит. Не сегодня.

Я откинула волосы с лица, встретила его взгляд прямо и спросила с толикой сарказма, который был единственной защитой, оставшейся у меня:

– Что-то ещё? Или будешь стоять и смотреть, как я сплю?

Он выпрямился, отталкиваясь от косяка двери, руки опустились вдоль тела, но пальцы всё ещё были напряжены, точно готовые схватить оружие в любой момент.

– Твои раны. Их нужно обработать. Иначе инфекция начнётся к утру, и тогда ты будешь бесполезна, – сказал он наконец, кивая на мои ноги, на подол платья, где ткань прилипла к обожжённой коже и потемнела от крови и сукровицы.

Бесполезна.

Слово кольнуло больнее, чем должно было, но я не показала этого.

– У меня нет ничего для обработки. Никаких трав, бинтов, даже чистой воды. Так что, боюсь, придётся рискнуть инфекцией, – ответила я ровно, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Он смотрел на меня ещё мгновение (оценивающе, точно решая, стоит ли вообще тратить усилия), а потом коротко кивнул.

—Подожди здесь.

Голос стал чуть мягче, но всё ещё без эмоций.

Он развернулся, и шаги эхом удалились по коридору, растворились в тишине, оставив меня одну в этой ледяной, пустой келье.

Я выдохнула долго, медленно, позволяя напряжению стечь с плеч, и огляделась снова, на этот раз медленнее, внимательнее, ища то, что могла пропустить в первый раз.

Комната была пустой, да. Но не совсем неиспользованной.

Пыль на столе была тонким слоем, не таким толстым, как должна быть после лет (или столетий) забвения. Кто-то заходил сюда. Недавно. Убирал? Проверял?

Одеяло на кровати было сложено аккуратно, края подвёрнуты ровно, не скинуто небрежно, как можно было ожидать в заброшенном месте.

И на подоконнике (я заметила только сейчас, когда свет от факела в коридоре упал под правильным углом) стояла свеча, маленькая, оплывшая, воск стёк и застыл причудливыми наплывами, но фитиль был цел, не сгорел полностью.

Кто-то жил здесь. Или он готовил эту комнату... для меня?

Второе казалось странным, нелогичным.

Шаги вернулись, тяжёлые, размеренные, узнаваемые. Морикай появился в дверном проёме, неся деревянный поднос. На нём: глиняный кувшин с водой, потрескавшийся от времени, но целый; чаша, такая же древняя; несколько маленьких пузырьков из тёмного стекла, где жидкость внутри переливалась зеленоватым; и аккуратно сложенные полоски чистой (удивительно чистой) ткани.

Он поставил поднос на стол, смахнув пыль рукой. Облако поднялось и повисло в воздухе, мерцая в свете от коридора.

Развернулся ко мне, и выражение на лице было... профессиональным, отстранённым, как у целителя, который видел тысячи ран и больше не чувствовал ничего, кроме необходимости залатать их.

– Убери ноги на кровать, – сказал он, и это был не вопрос, не просьба. Приказ.

Я скрестила руки на груди, подняла подбородок, встречая его взгляд прямо.

– Пожалуйста.

Он моргнул, брови слегка сошлись.

– Что?

– Слово «пожалуйста». Попробуй использовать. Обещаю, не убьёт.

Я наклонила голову, позволяя губам растянуться в холодной улыбке.

Секунда тишины.

Я видела, как в его взгляде что-то мелькнуло. Раздражение? Удивление? Что-то похожее на нежелание признавать, что я права? А потом он вздохнул, долго, медленно, как человек, столкнувшийся с самым утомительным существом за всю свою бесконечную жизнь.

– Убери ноги на кровать. Пожалуйста, – повторил он с нарочитым терпением, произнося последнее слово так, что оно капало ядом.

Удовлетворение разлилось тёплой волной.

Я улыбнулась шире, искреннее на этот раз.

– Видишь? Не так больно.

Он фыркнул и отвернулся к подносу, начал готовить то, что принёс.

Я подняла ноги на кровать, откинулась спиной на стену, наблюдая за ним, за тем, как его большие руки (руки, которые могли убивать, ломать, уничтожать) аккуратно откупоривали пузырьки, смачивали ткань, готовили всё с точностью, которая говорила о многолетнем опыте.

Он делал это раньше. Много раз. Лечил раны. Свои? Чужие?

Вопросы роились в голове, но я не задавала их вслух. Не сейчас.

Он подошёл с подносом, опустился на край кровати рядом с моими ногами, аккуратно, оставляя пространство между нами, не касаясь больше, чем необходимо.

Невыносимо близко, чтобы чувствовать себя комфортно. Слишком далеко, чтобы понять, что он думает.

Взял мою лодыжку осторожно, пальцы легли на кожу выше ожога, избегая прямого контакта с раной, и я почувствовала жар его ладони.

– Это будет больно. Мазь сначала жжёт, потом придёт онемение, – предупредил он, не глядя на меня, сосредоточенный на ране.

– Я переживу, – ответила я, стараясь звучать увереннее, чем чувствовала.

– Увидим.

Он взял смоченную ткань и начал промывать ожог, медленно, аккуратно, стирая засохшую кровь, грязь, остатки обгоревшей ткани.

Боль взорвалась мгновенно.

Жгучая, ослепляющая, будто он поднёс факел снова, только на этот раз напрямую к ране. Я вдохнула резко, зубы впились в губу так сильно, что почувствовала металлический привкус крови, руки схватили одеяло, сжались до побелевших костяшек.

Не закричу. Не дам ему увидеть, как мне больно.

Но слёзы навернулись сами, горячие, предательские, размывающие мир в мутное пятно.

Он не комментировал, не останавливался, просто продолжал работать, методично, профессионально, с точностью лекаря, который делал это сотни раз и больше не чувствовал сострадания к пациенту.

Промыв рану полностью, отложил ткань. Взял один из пузырьков (тёмно-зелёное стекло, жидкость внутри мерцала странным светом), откупорил его.

Запах ударил волной, резкий, травяной, что-то вяжущее и горькое. Мята, шалфей и ещё что-то, что я не могла опознать, но что заставляло мою кожу покрываться мурашками.

Магия? Или просто редкие травы, о которых я не знаю?

Он налил немного на чистую ткань, посмотрел на меня быстро, оценивающе.

– Готова?

– Просто делай, – процедила я сквозь стиснутые зубы.

Он кивнул и приложил ткань к ране.

Мир взорвался белым.

Жжение было таким сильным, таким всепоглощающим, что на секунду я перестала дышать, перестала думать, существовало только это – агония, пожирающая всё остальное. Крик застрял в горле, задушенный силой воли, но стон всё-таки вырвался, тихий, жалкий, который я уже ненавидела, как только услышала.

Слабость. Ты показала слабость.

Но потом, медленно, мучительно медленно, жжение начало стихать, уступая место онемению, тёплому, странному, почти приятному, как тёплая вода, обволакивающая кожу.

Я выдохнула дрожаще, неровно и заморгала, прогоняя слёзы, заставляя мир вернуться в фокус.

Морикай работал молча, уже переходя ко второй лодыжке, повторяя процесс: промывание, мазь, бинты. Лицо оставалось нечитаемым, сосредоточенным, он не смотрел на меня, не проверял, как я справляюсь, просто делал то, что нужно, как задачу, которую необходимо выполнить.

Когда закончил, обмотал обе лодыжки чистой тканью, аккуратно, плотно, но не слишком туго, чтобы не нарушить кровообращение, и отпустив мою ногу, отстранился.

– Готово. Не мочи раны следующие два дня. Меняй повязки каждое утро. Мазь на столе, бери сколько нужно.

Голос был ровным, деловым.

Он встал, взял поднос с окровавленными тканями и пустыми пузырьками, направился к двери.

– Отдыхай. Завтра начнём.

Начнём что?

Вопрос завис на губах, но он уже почти вышел, и я позвала, не думая:

– Морикай.

Он остановился на пороге, не оборачиваясь, силуэт замер в дверном проёме, тёмный на фоне тусклого света факелов в коридоре.

– Спасибо. За... это. За то, что помог, – выдавила я, и слова давались тяжело, потому что благодарность всегда была для меня сложной, особенно когда она была искренней.

Секунда тишины, долгая, натянутая, будто он взвешивал, отвечать ли вообще.

– Не благодари меня. Я не делаю это из доброты, – сказал он наконец, голос был глухим и пустым.

Слова ударили, ледяные, безжалостные, напоминающие о том, где я, кто я для него. Инструмент, средство к цели, ничего больше.

Он шагнул в коридор, но остановился снова, замер, будто борясь с чем-то внутри.

– И, Верена?

Использовал моё имя, и оно прозвучало странно из его уст, мягче, чем «ведьма», но не тепло, скорее... задумчиво.

– Дверь не запирается. Можешь ходить, куда хочешь по собору. Изучать, читать, что угодно.

Пауза. Голос стал тише, опаснее:

– Но если попытаешься покинуть собор, выйти за пределы барьеров...

Он не закончил, не нужно было. Угроза висела в воздухе, тяжёлая, как надгробный камень.

Сбежишь – поймаю. Верну. И тогда узнаешь, каким я могу быть, когда не сдерживаюсь.

Он ушёл, шаги затихли в глубине коридора, растворились в тишине.

Дверь осталась открытой, намеренно, я была уверена. Напоминание: ты не узница за решёткой, но и не свободна. Клетка просто больше.

***

Лодыжки пульсировали тупой болью, но мазь работала. Онемение распространялось, заглушая худшее, оставляя только ломоту, с которой можно было жить.

Тело требовало сна, но разум отказывался отключаться, цеплялся за детали дня, который никогда не должен был случиться.

Сегодня я стояла на эшафоте, готовясь гореть. Сейчас я лежу в кровати крылатого фейри, в соборе, спрятанном от мира, связанная сделкой, которую не понимаю.

Как быстро жизнь может перевернуться.

Открыла глаза, посмотрела на распахнутую дверь, на тёмный коридор за ней.

Он сказал, что дверь не запирается. Что я могу ходить, куда хочу.

Проверить это? Посмотреть, правда ли он дал свободу, или это очередная ложь, красиво упакованная?

Искушение было сильным, но усталость была сильнее. И ноги едва держали меня, завтра будет не лучше. Изучение собора может подождать.

Нужно выживать. А для этого нужны силы.

Натянула одеяло выше, подтянула колени к груди, и мысли начали расплываться, терять чёткость.

Что он хочет от меня? Какое проклятие думает, что я смогу снять?

Крыло. Каменное крыло. Проклятие фейри, превращение в камень? Медленное, мучительное...

Но я не знаю, как исцелять такое. Мама не учила. Книг не было. Всё, что я знала о магии О'Кифов – это то, что её боялись, что за неё убивали.

Что будет когда он поймёт, что я бесполезна?!

Холод сжал сердце, но я оттолкнула страх.

Завтра. Разберёшься завтра. Сегодня ты жива. Этого достаточно.

Сон пришёл медленно, тяжёлый, без видений, милостивое забытье, которое поглотило всё: боль, страх, вопросы без ответов.

Последнее, что я осознала перед тем, как провалиться – запах. Не плесени одеяла, не сырости камня.

Запах грозы. Пепла. Чего-то дикого.

Его запах, въевшийся в мою кожу, когда он нёс меня сквозь ночь.

И странное, опасное ощущение, что впервые за годы я засыпала, зная, что кто-то стоит между мной и опасностью.

Не привыкай к этому, прошептал последний остаток сознания. Это временно. Всё временно.

Но я уже спала и не услышала предупреждения.

***

Проснулась от холода и осознания того, что жива.

Глаза открылись медленно, ресницы слиплись от слёз или пота, и моргала, пока мир не обрёл чёткость.

Где я?

Секунда пустоты.

Потом память вернулась, не медленно, не мягко, а обвалом.

Эшафот. Огонь. Морикай, падающий с неба. Полёт. Собор. Сделка.

Проклятие.

Села резко. Голова закружилась, мир накренился. Схватилась за край кровати, ожидая, что вот-вот упаду, но головокружение прошло, оставив только тупую боль в висках.

Глубокий вдох. Выдох.

Успокойся, Верена. Ты жива. Пока.

Огляделась медленнее, оценивая.

Комната была такой же, как вчера. Серый утренний свет лился сквозь окно, принося запах леса: сырой земли, хвои, чего-то дикого.

И стужу. Всевышние, она была вездесущей, просачивалась сквозь стены, воздух, впивалась в кожу, несмотря на одеяло. Я дрожала, обхватив себя руками, пытаясь сохранить хоть немного тепла.

Но было кое-что новое.

Взгляд зацепился за угол у двери.

Там стоял деревянный таз, простой, потемневший от времени, но чистый. В нём была вода с лёгким запахом трав. Рядом лежал кусок мыла (грубого, но настоящего!) и сложенная холстина для умывания.

Морикай оставил это? Когда? Ночью, пока спала?

Мысль о том, что он заходил, пока я спала, была... странной. Тревожной и одновременно почти утешающей.

Рядом с тазом, прислонённое к стене, стояло ведро с крышкой. Для туалетных нужд.

Хоть что-то.

И на краю стола, там, где вчера лежали только пузырьки с мазью, теперь лежало ещё кое-что: деревянный гребень (зубья местами сломаны, но функциональный) и аккуратно сложенное платье.

Подошла, подняла его осторожно, разворачивая.

Монашеское. Простое, из грубой серой ткани, которую носили служители в старых аббатствах. Длинное, с рукавами до запястий и скромным вырезом. Старое, очень старое, судя по выцветшей ткани, но чистое и целое. И явно теплее, чем моё разорванное, обгоревшее платье.

Он оставил мне одежду. Воду. Мыло. Гребень.

Почему?

Потому что не хочет, чтобы я выглядела как попрошайка? Или... забота?

Последняя мысль была опасной, и я её оттолкнула.

Прагматизм. Вот и всё. Ему нужна здоровая помощница, не умирающая от грязи и стужи.

Но всё равно что-то в груди потеплело.

Посмотрела вниз на себя.

Платье всё ещё на мне, то самое серое (мамино, последняя память о ней). Теперь оно было разрушено. Подол обгорел, почернел, истлел местами, обнажая ноги выше лодыжек. Рукава грязные, в пятнах крови и сажи, один разорван у плеча.

Выглядела как труп, выкопанный с кладбища. Подходящий образ для некроманта.

Горькая усмешка коснулась губ.

Прежде чем переодеться, нужно увидеть. Понять, что от меня осталось.

Взгляд упал на дальний угол комнаты, туда, куда ночью не доставал свет.

Что-то блеснуло там, тускло, еле заметно.

Прихрамывая пошла к углу, игнорируя протестующую боль в лодыжках.

Осколок зеркала.

Маленький, треугольный, не больше ладони, прислонённый к стене, покрытый пылью и паутиной. Рама когда-то была резной, но теперь дерево потрескалось, отвалилось кусками.

Подняла его, стёрла пыль рукавом.

Поверхность была мутной, покрытой пятнами от времени, но достаточно ясной, чтобы увидеть.

Посмотрела.

И выдохнула резко, звук вышел странным, задушенным, будто кто-то ударил в живот.

Всевышние.

Лицо, смотрящее на меня из зеркала, было чужим.

Бледная кожа, такая белая, что вены проступали синими линиями на висках, на шее. Тёмные круги под глазами, глубокие, фиолетовые, как синяки, которые никогда не заживут. Скулы острее, чем помнила, щёки впалые. Губы потрескались, кровоточили в уголках.

Похудела. Когда? В заточении? Или раньше, когда еда была роскошью?

Волосы выглядели отвратно. Светлые, длинные, всегда моя гордость (мама говорила, что они как летнее солнце, редкость среди О'Кифов), теперь спутаны, потемнели от грязи и сажи, местами обгорели на концах, пахли дымом и смертью. Попыталась провести пальцами, но они застряли в узле и болезненно рванули.

Безнадёжно.

Но хуже всего были глаза.

Светлые, серо-голубые, которые мама называла «зимним небом», и в них было что-то... опустошённое. Мёртвое. Как будто огонь, который не успел сжечь моё тело, сжёг что-то внутри – надежду, веру, саму способность чувствовать что-то, кроме страха.

Горло болезненно сжалось, затрудняя дыхание. Слёзы жгли за веками, поднимались горячей волной, требуя выхода.

Нет. Не сейчас. Не здесь.

Стиснула зубы, заставила их остаться внутри, не позволяя ни одной капле упасть, потому что если начну плакать сейчас, не знаю, смогу ли остановиться.

Кто ты теперь, Верена?

Девочка, которая пряталась с мамой в лесу, смеялась над её историями о фейри? Или та, что стояла на эшафоте и проклинала толпу, не дрогнув?

Или кто-то другой? Кто-то новый, рождённый в огне и спасённый проклятым сидом?

Вопрос повис без ответа.

Опустила зеркало, положила обратно к стене. Руки дрожали, не от стужи теперь, а от чего-то глубже, темнее.

Страх. От того, что не узнаю себя. От того, что девочка, которой была, умерла где-то между тюрьмой и костром, и я не заметила.

Отвернулась от зеркала.

Достаточно. Увидела достаточно.

***

Разделась быстро, сняла разорванное платье, оставив его грязной кучей на полу. Стужа укусила обнажённую кожу мгновенно, мурашки побежали по рукам, по спине, но заставила себя подойти к тазу.

Окунула холстину в воду, отжала и начала смывать грязь, сначала с лица (осторожно, избегая ссадин), потом с шеи, рук, всего, до чего могла дотянуться. Вода темнела от сажи, крови, пота трёх дней в тюрьме и одной ночи на костре, который чуть не убил.

Мыло пахло резко, чем-то травяным, может, шалфеем или розмарином, но оно смывало грязь, и это было всё, что имело значение.

Когда закончила, кожа была красной от стужи и трения, но чистой. Впервые чистой за... сколько? Неделю?

Вытерлась остатками холстины, дрожа, зубы стучали, и быстро натянула монашеское платье.

Ткань была грубой, царапала кожу, но тёплой, намного теплее, чем мамино тонкое платье. Длинное, почти до щиколоток, скрывало обожжённые ноги, разорванную кожу.

Лучше. Намного лучше.

Взяла гребень, попыталась провести по волосам.

Застрял мгновенно.

Стиснула зубы, дёргая, распутывая узел за узлом, игнорируя боль, когда волосы рвались. Это заняло вечность, но постепенно узлы поддавались, волосы становились более-менее гладкими, хотя концы были безнадёжно обгоревшими.

Придётся срезать. Позже. Если найду нож.

Оставила гребень и вернулась к кровати, села на край, начала разматывать повязки, медленно, осторожно, потому что в некоторых местах ткань прилипла к коже, и отрывать было больно. Шипела сквозь стиснутые зубы, но продолжала, пока обе лодыжки не оказались обнажены.

Ожоги под повязками выглядели... лучше.

Определённо лучше, чем вчера. Краснота оставалась, волдыри тоже, но края начали затягиваться. Бледно-розовая новая кожа пробивалась сквозь обожжённую. Без признаков инфекции, без гноя, без того тошнотворного запаха гниения.

Мазь работает. Магия? Или просто очень древние знания?

Взяла пузырёк со стола, открыла. Запах ударил снова, резкий, травяной, вяжущий. Нанесла толстым слоем, не жалея.

Жжение вспыхнуло (короткое, терпимое) и быстро сменилось онемением, тёплым и странно успокаивающим.

Перевязала свежими полосками ткани, которые он оставил, завязала узлы аккуратно, как учила мама.

Готово.

Встала, проверила движение. Боль пульсировала, но тише, приглушённее. Могла ходить, почти не хромая.

Достаточно хорошо.

Подошла к двери, коснулась холодной железной ручки. Толкнула. Выглянула в коридор. Пустой, тихий, только далёкое эхо капающей воды где-то в глубине собора нарушало тишину.

Куда теперь?

Не помнила путь обратно в главный неф, ночью всё было размытым от усталости и боли. Лабиринт коридоров, лестниц, поворотов сливался в одно серое пятно.

Вперёд, значит. Найду его. Или заблужусь и умру от голода в этих стенах.

Весёлые перспективы, Верена.

***

Я шла медленно, держась за стену для равновесия, потому что ноги всё ещё не были готовы к полноценной ходьбе, а каждый шаг отдавался тупой болью в лодыжках. Коридор был узким, давящим, стены смыкались с обеих сторон, а факелы горели редко. Магическое голубоватое пламя отбрасывало дрожащие тени на камень, которые двигались странно, будто живые.

Повернула направо, потому что налево вёл только мрак, без факелов, без света, и инстинкт шептал, что туда не стоит идти без веской причины.

Коридор привёл к лестнице, вниз, узкой, ступени скользкие от влаги и покрытые мхом, который делал каждый шаг опасным.

Вниз или вернуться?

Любопытство победило осторожность. Спустилась, держась за стену. Внизу был ещё один коридор, длинный, холоднее предыдущего, и в воздухе висел запах сырости, земли, чего-то древнего и забытого.

Заблудилась. Окончательно.

– Потерялась, ведьма?

Голос за спиной заставил меня подскочить, сердце рвануло в горло, и я обернулась так резко, что качнулась. На секунду показалось, что упаду, но схватилась за стену, пальцы впились в холодный камень.

Морикай стоял у верха лестницы, руки скрещены на груди, одна бровь приподнята в немом вопросе. Крылья сложены за спиной, живое и мёртвое, контраст, который всё ещё поражал каждый раз.

Как долго он там стоял? Наблюдал, как я блуждаю по его мёртвому собору, словно мышь в клетке.

Раздражение вспыхнуло, горячее и неожиданное.

– Нет. Просто изучаю архитектуру. Очень... каменистая, – соврала я, вызывающе поднимая подбородок.

Он спустился по ступеням, медленно, размеренно, каждый шаг отдавался гулким эхом, заполняя узкое пространство, а каменное крыло волочилось за ним, скребя по ступеням с тем же мучительным звуком, что и ночью.

Скрежет. Снова и снова.

Он остановился в шаге от меня, и мне пришлось запрокинуть голову, чтобы встретить его взгляд.

В утреннем свете (тусклом, сером, просачивающемся откуда-то сверху сквозь невидимые щели) он выглядел иначе, чем ночью.

Хуже.

Тёмные круги под глазами стали глубже, почти чёрные. Линии у рта, на лбу были выгравированы болью, столетиями мучений, которые невозможно забыть. Челюсть покрыта тёмной щетиной.

Он не спал. Или спал плохо, терзаемый проклятием, которое не даёт покоя даже ночью.

Жалость кольнула (острая и нежеланная) и я оттолкнула её силой.

Не моя проблема. Не моя боль. Я здесь, чтобы выжить, не жалеть.

– Изучаешь, – повторил он с сомнением, и его взгляд сузился, оценивая меня так же внимательно, как я только что наблюдала его. – В восточном крыле. Старые кельи, пустующие сотни лет.

Он наклонил голову, и что-то в этом жесте было хищным, опасным.

– Или ты искала выход?

Я встретила серебро его глаз прямо, не отступая.

– А если искала? – Голос вышел тверже, чем я чувствовала. – Ты сказал, что я не узница. Значит, имею право изучать свою тюрьму.

– Не тюрьму, – поправил он. – Дом.

– Разница минимальна, когда нельзя уйти.

Его губы дёрнулись, не улыбка, что-то острее, опаснее.

– Философия с утра пораньше, – заметил он, и в голосе послышалось что-то похожее на одобрение. – Интересно.

Пауза, потом он пожал плечами, и крылья дёрнулись следом: живое плавно, мёртвое с хрустом, который заставил меня поёжиться.

А потом его взгляд скользнул вниз, медленно, оценивающе, изучая меня с той же тщательностью, с которой изучают карту перед походом в неизведанные земли.

Задержался на платье. Потом поднялся к волосам, которые я прибрала в косу.

Что-то мелькнуло в серебре его глаз, быстро, чтобы понять что. Удовлетворение? Что я воспользовалась тем, что он оставил?

Я почувствовала, как нервозность поднимается волной, неконтролируемая и раздражающая, и рука метнулась сама (инстинктивно, без команды разума), заправляя выбившуюся прядь за ухо, хотя это было совершенно не нужно.

Идиотка. Почему ты нервничаешь? Это просто взгляд.

Но его взгляд не был «просто». Он был пристальным, взвешивающим, видящим больше, чем я хотела показать.

И когда он опустился ещё ниже, к ногам, я увидела, как что-то в его лице изменилось.

Брови сошлись.

Не много. Едва заметно. Но линия между ними углубилась, а челюсть напряглась.

Босые ноги.

Я стояла на ледяном камне босиком, и пальцы инстинктивно поджались, пытаясь уменьшить контакт с полом, который жёг холодом не меньше, чем огонь вчера жёг жаром.

Его взгляд задержался там, на моих ногах, на том, как я пыталась балансировать на внешней стороне стоп, избегая давления на обожжённые лодыжки, и что-то в его выражении стало... жёстче.

Раздражение? На меня? На себя?

– Обувь, – сказал он наконец, и голос был глухим и недовольным. – Не нашёл ничего подходящего. Всё, что осталось... слишком большое. Развалится на тебе.

Не извинение. Просто констатация факта, которая почему-то звучала как упрёк самому себе.

Я пожала плечами, стараясь выглядеть безразличной, хотя ноги уже начинали неметь от стужи.

– Не твоя вина.

– Моя вина, что не нашёл замену, – возразил он, и тон стал резче.

Но потом, без слов, без предупреждения, он опустился на одно колено передо мной.

Что?

Моё дыхание застряло в горле.

Его рука метнулась за пояс, достала…

Чулки.

Длинные, шерстяные, грубой вязки, серо-коричневые. Явно мужские, монашеские, чересчур большие для моих ног.

И две тонкие кожаные полоски.

Он посмотрел на них, потом на меня и я увидела что-то странное в серебре его глаз.

Неловкость.

– Это... – Он осёкся, будто подбирая слова. – Чулки. Не обувь, но хоть что-то. Камень холодный, особенно в подземелье.

Он протянул их, но когда я потянулась взять, его рука не отпустила.

– Сядь, – приказал он, кивая на ступень. – Или упадёшь, когда будешь надевать на повязки.