Текст книги "Цель. Процесс непрерывного совершенствования"
![](/books_files/covers/thumbs_240/cel-process-nepreryvnogo-sovershenstvovaniya-88226.jpg)
Автор книги: Элияху Голдратт
Жанр: О бизнесе популярно, Бизнес-Книги
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 28 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Он замолкает, чтобы я вдумался в вопрос.
– Ты понимаешь? Какая сумма денег у тебя ушла на то, чтобы сделать эти десять миллионов? Миллион? В этом случае ты получил в десять раз больше, чем вложил. Десять к одному. Весьма неплохо, черт побери. А что, если, скажем, ты вложил миллиард? И все, что ты сделал, это какие-то паршивые десять миллионов? Невесело.
– Да ладно тебе, я ведь просто спросил, чтобы точно знать.
– Поэтому тебе также нужен какой-то относительный показатель, – продолжает Лу. – Что-то вроде прибыли на инвестированный капитал, какой-то инструмент, позволяющий оценить деньги, которые ты сделал, по отношению к деньгам, которые ты вложил.
– Отлично, но теперь, имея эти два показателя, мы ведь можем определить, насколько успешно фирма в целом работает, разве не так?
Лу уже собирается утвердительно кивнуть, как вдруг у него на лице появляется отстраненное выражение.
– Ну… – начинает он и замолкает.
Я тоже задумываюсь над моим вопросом.
– Знаешь, а ведь это возможно, что, имея чистую прибыль и приличную прибыль на инвестированный капитал, фирма все-таки может обанкротиться, – помолчав, говорит Лу.
– Ты имеешь в виду, если у них будут проблемы с поступлением денег?
– Именно, – подтверждает он. – Именно проблемы с денежными потоками и есть основная причина банкротств.
– Значит, денежные потоки можно считать третьим показателем?
Он кивает.
– Да, но, предположим, ежемесячных денежных поступлений хватает на то, чтобы покрыть годовые затраты, – говорю я. – Если денег достаточно, тогда денежные потоки не имеют значения.
– А если недостаточно, – возражает Лу, – тогда все остальное не имеет значения. Это показатель выживаемости: до тех пор, пока держишься выше черты, все в порядке. Оказался ниже – тебе конец.
Мы смотрим друг на друга.
– Именно это и происходит с нами, так? – спрашивает Лу.
Я молча киваю.
Лу смотрит куда-то в сторону. Он молчит какое-то время, потом говорит:
– Я знал, что этим закончится. Это был просто вопрос времени.
Он замолкает и, глядя на меня, спрашивает:
– Что будет с нами? Пич что-нибудь сказал?
– Нас собираются закрывать.
– Будут с кем-то сливать?
Я понимаю, что стоит за этим вопросом. Он спрашивает, будет ли у него работа.
– Честное слово, не знаю, Лу, – отвечаю я. – Полагаю, часть людей могут перевести на другие заводы или в другие подразделения, мы не входили в такие детали.
Лу достает сигарету из пачки, лежащей в кармане его рубашки. Я смотрю, как он постукивает концом сигареты по ручке кресла.
– Мне осталось-то всего каких-то два года до пенсии, – вырывается у него.
– Да брось ты, Лу, – пытаюсь подбодрить его я, – в худшем случае, тебя просто отправят на пенсию раньше положенного срока.
– Черт бы это все побрал! – говорит он. – Я не хочу уходить на пенсию раньше положенного срока.
Мы оба молчим какое-то время. Лу закуривает. Мы так и сидим, не говоря ни слова.
В конце концов, я прерываю молчание:
– Послушай, я пока сдаваться не собираюсь.
– Ал, если Пич сказал, что нам конец…
– Этого он не говорил. У нас еще есть время.
– Сколько? – спрашивает он.
– Три месяца, – отвечаю я.
Он почти смеется.
– Забудь об этом, Ал. Нам никогда этого не сделать.
– Я сказал, я сдаваться не собираюсь, ясно?
С минуту он молчит. А я сижу и думаю, что сам я в этом не уверен. Все, до чего я пока смог додуматься, так это то, что мы должны сделать так, чтобы завод делал деньги. Отлично, Рого, только как мы это сделаем? Я слышу, как Лу выпускает клуб дыма.
С покорностью в голосе он говорит:
– Ладно, Ал. Ты можешь рассчитывать на любую помощь с моей стороны, но…
Он оставляет предложение незаконченным и машет рукой.
– Она мне понадобится, Лу, – говорю я ему. – Для начала я попрошу тебя никому об этом пока не говорить. Как только об этом станет известно, мы уже никого не сможем заставить даже пальцем шевельнуть.
– Ладно, но ты знаешь сам, такое шило долго в мешке не утаишь, – говорит он.
Я знаю, что он прав.
– Ладно, каким образом ты собираешься вытащить завод? – интересуется Лу.
– В первую очередь, я хочу иметь четкую картину того, что нам нужно делать, чтобы не выйти из игры.
– А-а, так вот к чему был весь этот разговор о показателях, – делает вывод Лу. – Оставь, Ал, не выбрасывай на это время. Система есть система. Хочешь знать, в чем проблема? Я тебе объясню.
Что он и делает в течение следующего часа. Большую часть этого я уже слышал. Это то, о чем не раз слышал каждый: во всем виноваты профсоюзы; если бы все работали, как следует; всем наплевать на качество; посмотрите на японцев, они умеют работать, а мы уже забыли, что это такое; и так далее, и тому подобное. Он даже предлагает, какие формы самобичевания нам следует ввести для того, чтобы самоочиститься. Большая часть из того, что он говорит, – просто выпускание пара. Вот поэтому я и хочу дать ему выговориться.
И все-таки я никак не могу понять. Лу ведь умный мужик. Да мы все неглупы. В ЮниКо много умных, хорошо образованных людей. И пока я сижу здесь и слушаю, как Лу высказывает свои соображения, и все, что он говорит, звучит правильно, я не перестаю задавать себе вопрос, почему же, если мы такие умные, мы неумолимо катимся в пропасть.
Солнце уже зашло, когда Лу собирается ехать домой. Я решаю еще поработать. Лу уходит, я остаюсь сидеть за столом, с блоком бумаги передо мной. Я беру лист и записываю на нем три показателя, являющиеся, как мы с Лу согласились, основными для определения того, делает фирма деньги или нет: чистая прибыль (netprofit), прибыль на инвестированный капитал (return on investment) и денежные потоки (cashflows).
Я пытаюсь разобраться, можно ли оказать предпочтение какому-либо одному из этих трех показателей за счет других, чтобы добиться цели. По собственному опыту я знаю, что существует множество игр, в которые сидящие наверху могут играть. Они, например, один год могут показать большую чистую прибыль, полученную фирмой за счет чистой прибыли следующих лет (например, не инвестируя в исследования и разработки, что-нибудь в этом роде). Они могут принять ряд безрисковых решений и сделать так, что любой из этих показателей будет выглядеть просто прекрасно, в то время как другие будут в самом плачевном состоянии. В довершение этого, соотношение между этими показателями может быть изменено в зависимости от интересов бизнеса. Тут я откидываюсь в моем кресле.
Если бы я был на месте Дж. Барта Грэнби Третьего, сидел бы высоко на верху моей корпоративной пирамиды и у меня был бы полный контроль над моей фирмой, я не играл бы в эти игры. Я не хотел бы видеть, что один показатель улучшается за счет других. Я хотел бы видеть улучшение показателя чистой прибыли, так же как и прибыли на инвестированный капитал, так же как и денежных потоков – всех трех показателей. И я хотел бы видеть, что все эти три показателя улучшаются постоянно.
Бог мой, это ж если только представить себе! Мы бы действительно делали деньги, если бы эти показатели улучшались одновременно и постоянно.
Итак, вот что является целью: делать деньги путем увеличения чистой прибыли при одновременном увеличении прибыли на инвестированный капитал и одновременном увеличении денежных, потоков.
Я записываю это на лист бумаги передо мной.
Я чувствую, что дело пошло. Разрозненные куски, кажется, начинают складываться вместе. Я нашел одну хорошо сформулированную цель. Я определил три взаимосвязанных показателя, позволяющих оценить прогресс на пути к цели. И я пришел к выводу, что одновременное улучшение всех трех показателей – это именно то, к чему мы должны стремиться. Неплохо для одного дня работы. Я думаю, Иона мог бы мной гордиться.
А теперь, спрашиваю я себя, как мне установить прямую связь между этими тремя показателями и тем, что происходит на моем заводе? Если мне удастся найти какую-нибудь логическую связь между нашей ежедневной деятельностью и результатами работы всей фирмы, тогда у меня появится основа для определения, является ли какое-то конкретное действие производительным или непроизводительным, приближает оно нас к цели или уводит от нее.
Я встаю, подхожу к окну и стою там, вглядываясь в темноту.
Через полчаса у меня в голове становится так же темно, как за окном.
В голове проносятся мысли о маржинальной прибыли, капитальных вложениях и стоимости живого труда, непосредственно затраченного на производство продукта, но все это ничем не отличается от существующей практики. Это все тот же самый образ мышления, которому все следуют вот уже сотню лет. Если я буду идти этим же путем, я приду к тем же выводам, что и все остальные, а это означает, что в моем понимании того, что происходит, я не двинусь дальше того, где я нахожусь сейчас.
Я, кажется, застрял.
Я отворачиваюсь от окна. Позади стола стоит книжный шкаф. Я беру один учебник, пролистываю его и ставлю назад, беру другой, пролистываю, ставлю назад.
И тут я чувствую: все, уже поздно.
Я смотрю на часы и не могу поверить: одиннадцатый час. До меня доходит, что я забыл позвонить Джули, сказать, что не приеду ужинать. Она будет здорово обижена на меня. Она всегда обижается, если я не звоню.
Я подхожу к телефону и звоню домой. Джули снимает трубку.
– Привет, – говорю я. – День сегодня был отвратительный.
– Да? Какие еще новости? – интересуется Джули и добавляет: – У меня день был не лучше.
– Ну, значит, у нас у обоих был отвратительный день, – говорю я. – Извини, что не позвонил раньше. Закрутился.
На том конце провода долгая пауза.
– Ничего, я все равно не смогла найти на вечер няню, – говорит она.
И тут до меня доходит: наш отложенный вечер вдвоем должен был быть сегодня.
– Джули, прости, мне очень жаль. У меня совсем вылетело из головы.
– Я приготовила ужин, – говорит она. – Мы прождали тебя два часа и поужинали без тебя. Твой ужин в микроволновке, если захочешь.
– Спасибо.
– Ты еще не забыл, что у тебя есть дочь? Такая маленькая девочка, которая тебя очень любит? – спрашивает меня Джули.
– Ну, зачем с таким сарказмом?
– Она простояла у окна, высматривая тебя, весь вечер, пока я не отправила ее спать.
Я закрываю глаза.
– Почему?
– Хотела показать тебе сюрприз.
Я говорю:
– Слушай, Джули, я буду дома через час.
– Можешь не спешить, – отвечает она и кладет трубку еще до того, как я говорю «Пока».
На самом деле, теперь уже можно не спешить. Я беру каску и очки и иду на завод. Я решаю навестить Эдди, моего второго начальника смены, и посмотреть, как идут дела.
Когда я прихожу, Эдди на месте нет, он разбирается с чем-то где-то в цеху. Я прошу, чтобы его нашли. Наконец я вижу, как он появляется на другом конце завода. Я смотрю, как он идет. У него уйдет минут пять, чтобы дойти сюда.
Что-то в Эдди меня постоянно раздражает. Он знающий начальник смены. Не выдающийся, но толковый. И раздражает меня не его работа, а что-то другое.
Я смотрю на его размеренную походку. Шаги у него какие-то очень правильные.
И тут я понимаю: вот что раздражает меня в Эдди – его походка. Скорее, это больше, чем только походка. Его походка очень для него символична. Она схожа с его характером. Он ходит, заворачивая ноги носками внутрь. Так, как будто он ступает по прямой узкой линии. При ходьбе он как-то напряженно машет перед собой руками, и кажется, будто он указывает поочередно на каждую ногу. И все это он делает так, что создается впечатление, что когда-то он прочитал в какой-то инструкции, что ходить надо именно так.
Пока Эдди идет в мою сторону, мне приходит в голову мысль, что за свою жизнь он, вероятнее всего, не сделал ни одной неправильной вещи – только если это от него требовалось. Его можно назвать «Сама Регулярность».
Мы говорим о кое-каких заказах, с которыми работает его смена. Как обычно, ситуация вышла из-под контроля. Эдди этого, конечно, не видит. Для него все в порядке. А раз все в порядке, значит, так и должно быть.
Эдди докладывает – и все это в мельчайших деталях – над чем они сегодня работают. Меня так и подмывает попросить его определить, чем они сегодня занимаются с точки зрения, скажем, чистой прибыли.
Мне так и хочется спросить у него:
– Скажи, Эдди, каким образом наша работа в течение последнего часа сказалась на прибыли на инвестированный капитал? Кстати, что сделала твоя смена для того, чтобы увеличить денежные потоки? Мы делаем деньги?
Конечно, я не сомневаюсь, что он знает все эти термины. Но все дело в том, что этих понятий в его мире не существует. Его мир измеряется количеством выпущенных деталей в час, отработанных человеко-часов и выполненных заказов. Он знает норму производительности, коэффициент брака, время выполнения различных операций, сроки отправки заказов. Чистая прибыль, прибыль на инвестированный капитал, денежные потоки – для Эдди это пустые слова, которыми оперируют парни из штаб-квартиры. Абсурдно даже думать, что я могу измерить мир Эдди этими тремя показателями. Для Эдди то, что делает его смена, имеет весьма отдаленное отношение к тому, сколько денег делает фирма. И даже если бы мне удалось открыть ему глаза на раздвинувшиеся границы вселенной, мне было бы очень сложно показать ему отчетливую связь между ценностями здесь на заводе и ценностями на многочисленных этажах штаб-квартиры ЮниКо. Уж слишком они разные.
Посреди предложения Эдди замечает, что я как-то странно смотрю на него.
– Что-то не так? – спрашивает он.
Глава 7
Когда я приезжаю домой, все уже спят, во всем доме светится только одно окно. Я вхожу, стараясь не шуметь. Как Джули и сказала, мой ужин в микроволновой печке. Я открываю дверцу, чтобы посмотреть, что же там за чудо кулинарного искусства (похоже, что-то мясное), как слышу сзади какой-то шорох. Я поворачиваюсь: на пороге стоит моя маленькая Шарон.
– Посмотрите-ка, кто к нам пришел! Сам маленький медвежонок! – удивляюсь я. – Ну, как там у вас дела в Тилимилитрямбии?
Шарон улыбается в ответ:
– Спасибо, ничего.
– Ты почему не спишь? – спрашиваю я.
Она держит в руках конверт. Я сажусь за стол, усаживаю ее на колени, и она протягивает мне конверт, чтобы я его открыл.
– Там мой табель, – говорит она.
– Серьезно?
– Ты лучше посмотри, – просит она.
Я достаю табель и открываю его.
– Вот это да, одни пятерки! – восклицаю я.
Я прижимаю ее к себе и крепко целую.
– Умница! – хвалю я ее. – Я очень рад, Шарон. И очень горжусь тобой. Спорю, ты единственная, кто закончил с одними пятерками.
Она утвердительно кивает. Потом она рассказывает мне, а я ее слушаю. Через полчаса у нее начинают слипаться глаза, и я отношу ее в кровать.
Я очень устал, но спать мне не хочется. Времени уже первый час ночи. Я сижу на кухне, размышляя и ковыряя мой ужин. Моя дочь-второклассница учится на одни пятерки, а я вместе с моим заводом иду ко дну.
Может, мне просто плюнуть на все и попробовать найти работу за то оставшееся время, что у меня еще есть? Судя по тому, что сказал мне Селвин, именно этим в штаб-квартире все сейчас и занимаются. А чем я хуже?
Какое-то время я пытаюсь убедить себя в том, что самым правильным будет связаться с какой-нибудь фирмой, занимающейся подбором кадров. И все-таки убедить себя в этом мне не удается. Работа в какой-нибудь другой фирме дала бы возможность нам с Джули уехать отсюда, и, быть может, случай предоставил бы мне даже лучшую должность, чем та, что у меня сейчас (хотя это весьма сомнительно: мой путь в роли директора завода звездным не назовешь). Я не хочу начинать поиски новой работы, потому что для меня это будет означать, что я просто сбежал. А вот этого я сделать не могу.
Дело совсем не в том, что я предан заводу, или городу, или фирме. Я просто чувствую какую-то ответственность, не говоря уже о том, что я вложил в ЮниКо приличный кусок своей жизни. И я хочу получить отдачу с этого вложения. В любом случае три месяца лучше, чем ничего.
Я принимаю решение: за эти три месяца я должен сделать все, что будет в моих силах.
Принять-то решение я принял, но тут встает глобальный вопрос: а что вообще я могу сделать? Все, что умел, я уже сделал. Продолжать в том же направлении не имеет никакого смысла.
К сожалению, у меня нет времени на то, чтобы вернуться в университет еще на год и заново засесть за теорию. У меня не хватает времени даже на журналы, документы и отчеты, которыми завален весь мой кабинет. У меня нет времени и денег на то, чтобы возиться с консультантами, проводить исследования и заниматься всякой прочей ерундой. И даже если бы у меня были время и деньги, я не уверен, что это прояснило бы для меня картину.
У меня такое чувство, будто я что-то упускаю из виду. Если мне как-нибудь и удастся выбраться из этой трясины, то только при условии, что я ничего не буду принимать, как само собой разумеющееся. Мне нужно очень внимательно посмотреть и подумать над тем, что же на самом деле происходит… и делать это надо шаг за шагом.
Я медленно начинаю понимать, что единственные инструменты, которые у меня для этого есть, – несмотря на всю их недостаточность – это мои собственные глаза и уши, мои руки, мой голос и моя голова. Вот и все. Все, что у меня есть, – это я сам. И я не могу отделаться от мысли, что я не уверен, что этого достаточно.
Когда я наконец добираюсь до постели, Джули спит, свернувшись под одеялом. Она лежит в совершенно той же позе, как двадцать один час назад, когда я оставил ее спящей в постели. Так и не в состоянии заснуть, я лежу рядом с ней и смотрю в темный потолок.
И вот тогда-то я решаю попытаться найти Иону.
Глава 8
Наутро, выбравшись из постели и сделав пару шагов, я чувствую, что даже двигаться не в состоянии. Забравшись под душ, я вспоминаю о моем незавидном положении. Когда все, что у тебя есть, – это три месяца, времени чувствовать себя усталым просто нет. Я проношусь мимо Джули – она, судя по всему, не очень хочет со мной разговаривать – и детей, кажется, уже догадывающихся, что что-то не в порядке, и отправляюсь на завод.
Всю дорогу я думаю, как связаться с Ионой. Это, действительно, проблема. Чтобы попросить его помочь, я сначала должен его найти.
Первое, что я делаю, добравшись до своего кабинета, – это велю Фрэн забаррикадировать дверь от толпы, готовящейся к лобовой атаке. Я только усаживаюсь за стол, как ко мне подключается Фрэн: Билл Пич хочет поговорить со мной.
– Отлично, – бормочу я и снимаю трубку.
– Слушаю тебя, Билл.
– Не вздумай еще хоть раз уйти с какого-нибудь из моих совещаний, – рыкает на том конце Пич. – Ты меня понял?
– Понял, Билл.
– А теперь, поскольку тебя вчера так не вовремя не было на совещании, мне нужны кое-какие цифры, – говорит он.
Через несколько минут я вызываю Лу: без его помощи мне не справиться. Потом Пич подключает Этана Фроста, и мы разговариваем вчетвером.
И больше уже за весь день у меня так и не находится времени подумать об Ионе. Я только заканчиваю с Пичем, как в кабинет входят с полдюжины сотрудников на совещание, которое откладывалось еще с прошлой недели.
Следующее, что я замечаю, взглянув в окно, – уже темно. Уже зашло солнце, а я все еще где-то на середине шестого за сегодняшний день совещания. После того как все уходят, я еще немного работаю с бумагами. В восьмом часу сажусь в машину и еду домой.
Я долго стою на светофоре, и пока голова ничем не занята, припоминаю, с чего начался сегодняшний день. И тут возвращается мысль об Ионе. Проехав пару кварталов, я вспоминаю о старой записной книжке с адресами. Я торможу у заправочной станции и из автомата звоню Джули.
– Алло, – отвечает она.
– Привет, это я, – говорю я. – Слушай, мне надо заскочить к маме, забрать кое-что. Я не знаю, сколько у меня уйдет времени, так что ужинайте без меня.
– Когда ты захочешь поужинать в следующий раз… – начинает Джули.
– Знаешь, Джули, хватит. У меня и так неприятностей выше головы. Это, действительно, важно.
Она с секунду молчит, потом вешает трубку.
У меня всегда возникает какое-то странное чувство, когда я проезжаю по тем улицам, где я вырос. Это потому, что, куда бы я ни посмотрел, все будит во мне воспоминания детства. Вот на этом углу я подрался с Бруно Кребски. А на этой улице мы каждое лето гоняли мяч. А вот аллея, где я первый раз целовался с Ангелиной. Я проезжаю мимо столба, о который я помял крыло отцовского «Шеви» (из-за чего мне пришлось отработать у него два месяца без зарплаты, чтобы рассчитаться за ремонт). Ну и все такое. И чем ближе я подъезжаю к дому, тем больше воспоминаний теснится у меня в голове, и у меня появляется какое-то очень теплое и в то же время неудобно-напряженное чувство.
Джули не любит приезжать сюда. Когда мы только приехали в город, мы приезжали сюда каждое воскресенье навестить маму и Дэнни с Николь (это его жена). Но у нас с Джули было из-за этого столько ссор, что теперь мы почти здесь не бываем.
Я оставляю «Бьюик» на обочине перед крыльцом маминого дома. Это узкий кирпичный рядный дом, ничем не отличающийся от других домов по улице. На углу магазин отца, который теперь принадлежит Дэнни. В магазине уже темно. Дэнни закрывает в шесть. Я выхожу из машины с чувством, что мой костюм и галстук здесь совершенно не к месту.
Мама открывает дверь.
– О господи, – хватается она за сердце. – Кто умер?
– Никто не умер, мам, – успокаиваю я ее.
– Это Джули, да? – спрашивает она. – Она тебя бросила?
– Пока еще нет.
– Подожди, – говорит она, – дай мне подумать… сегодня, вроде, не День мам.
– Мама, я приехал, чтобы найти одну вещь.
– Одну вещь? Какую вещь? – спрашивает она, посторонившись, чтобы я вошел. – Входи-входи. Не выстуживай дом. Господи, как ты меня напугал. Теперь ты здесь в городе, а совсем перестал приезжать ко мне. Что, стал такой важный, что теперь уже и не до старой матери?
– Ну что ты говоришь, мама. Я очень занят на заводе, – объясняю я.
– Занят, занят, – ворчит мама, идя впереди меня на кухню. – Есть хочешь?
– Да нет, не беспокойся, – отвечаю я.
– Да какое это беспокойство, – говорит мама. – Есть спагетти с мясом, я могу разогреть. Хочешь с салатом?
– Нет, спасибо, я только выпью кофе. Мне нужна моя старая записная книжка с адресами, – говорю я. – Та, что была у меня еще в колледже. Ты не знаешь, где она может быть?
Мы входим в кухню.
– Твоя старая записная книжка с адресами… – задумчиво повторяет мама, наливая мне из кофеварки кофе. – Пирога не хочешь? Дэнни принес вчерашний из магазина.
– Нет, спасибо, мама, не хочу, – отказываюсь я. – Скорее всего, она где-то среди моих старых тетрадей.
Мама протягивает мне чашку с кофе.
– Где-то среди твоих тетрадей…
– Ты не знаешь, где они могут быть?
Мама, прищурившись, смотрит на меня. Она думает.
– Наверное, нет. Я помню, что убирала твои вещи на чердак.
– Ладно, пойду посмотрю.
С чашкой кофе в руке я поднимаюсь на второй этаж и оттуда на чердак.
– А может быть, и в подвале, – кричит мне снизу мама.
Через три часа, перебрав рисунки, которые я делал еще в первом классе, перевернув модели самолетов, целый набор музыкальных инструментов, которыми когда-то пытался овладеть мой братец, мечтавший о славе рок звезды, перетряхнув мои школьные дневники, четыре старых огромных чемодана, забитых квитанциями из магазина отца, пересмотрев старые любовные письма, разобрав выцветшие фотографии, пожелтевшие газеты и еще тьму старых вещей и наглотавшись пыли, записной книжки я так и не нахожу. Мы решаем оставить чердак. Мама все же уговаривает меня поесть, и потом мы принимаемся за подвал.
– Ой, посмотри! – восклицает мама.
– Нашла? – спрашиваю я.
– Нет, но я нашла фотографию дяди Пола, еще до того, как его арестовали за растрату. Я рассказывала тебе эту историю?
Проходит еще час, мы перебрали все, что было возможно, и я заново прослушал курс по истории жизни дяди Пола. Черт возьми, где она может быть?
– Ну, я не знаю, – говорит мама. – Только если она в вашей комнате.
Мы поднимаемся на второй этаж в комнату, которая когда-то была нашей с Дэнни.
В углу старый письменный стол, за которым я когда-то делал уроки. Я вытаскиваю верхний яшик. И, конечно, она там.
– Мама, мне нужно позвонить.
Телефон стоит на площадке между первым и вторым этажом. Это все тот же старый аппарат, который был установлен еще в 1936 году, когда магазин стал приносить отцу достаточно денег, чтобы он мог позволить себе такую роскошь. Я сажусь на ступеньки, в руке у меня блокнот, портфель пристроен у ног. Я снимаю трубку. Она настолько массивна, что с успехом сойдет вместо дубинки, случись ворам забраться в дом. Я набираю номер, как оказывается, только первый из многих.
Времени уже час ночи. Но надо учесть, что я звоню в Израиль, а их, как известно, отделяет от нас полсвета, так же, как и нас от них. Приблизительно получается, что, когда у них день, у нас ночь, а когда у нас наступает ночь, у них как раз утро. Так что час ночи довольно подходящее время для звонка.
Через какое-то время я дозваниваюсь до одного моего старого университетского приятеля, кто может знать что-нибудь о том, где можно отыскать Иону. Он находит для меня другой номер телефона. К двум часам ночи блокнот у меня на коленях весь исписан телефонными номерами, и я номер за номером обзваниваю коллег Ионы. Мне удается убедить одного из них дать мне номер телефона, по которому я мог бы с ним сейчас связаться. К трем часам я его нахожу. Он в Лондоне. После нескольких звонков, переключений с одного номера на другой в каком-то офисе какой-то фирмы, мне наконец говорят, что он мне перезвонит, когда появится. Я на это не очень надеюсь, но, клюя носом, сижу у телефона. И минут через сорок пять телефон, действительно, звонит.
– Алекс?
Это его голос.
– Да, Иона, это я, – отвечаю я.
– Мне передали, ты звонил.
– Да, звонил, – говорю я. – Ты помнишь нашу встречу в О'Харе?
– Конечно, помню, – слышу я. – Полагаю, у тебя есть ответ.
Я сначала не понимаю, о чем он говорит. Потом до меня доходит: он говорит о своем тогдашнем вопросе: «Что является целью?»
– Есть.
– Ну?
Я не сразу решаюсь ответить. Мой ответ выглядит настолько простым, что внезапно я пугаюсь мысли, что он неверен и Иона будет смеяться надо мной. И все же я выпаливаю его:
– Целью производственного предприятия является делать деньги, – говорю я. – А все остальное, что мы делаем, – только средство для достижения цели.
Но Иона не смеется надо мной.
– Отлично, Алекс, – говорит он спокойно. – Отлично.
– Спасибо, – отвечаю я. – Я позвонил, чтобы спросить у тебя кое-что, имеющее отношение к тому, о чем мы говорили в О'Харе.
– Что ты хочешь спросить?
– Для того чтобы знать, способствует ли мой завод тому, чтобы фирма делала деньги, мне нужны какие-то показатели, – говорю я. – Так?
– Правильно, – отвечает Иона.
– Я знаю, что наше начальство в штаб-квартире использует такие показатели, как чистая прибыль, прибыль на инвестированный капитал и денежные потоки, которые они применяют к фирме в целом, чтобы определить прогресс фирмы на пути к цели.
– Все правильно, продолжай, – говорит Иона.
– Но там, где нахожусь я, на уровне завода, эти показатели не имеют большого смысла. А те показатели, которые используются внутри завода… я, правда, не совсем уверен, но, по-моему, они не отражают всей картины.
– Да, я знаю, что ты имеешь в виду, – соглашается со мной Иона.
– Как тогда я могу определить, является ли то, что происходит у меня на заводе, производительным или непроизводительным? – спрашиваю я.
На секунду на том конце провода воцаряется тишина, потом я слышу, как Иона кому-то говорит:
– Скажи ему, я зайду, как только закончу этот разговор.
Потом он говорит в трубку:
– Алекс, ты затронул очень важную проблему. У меня есть только пара минут для разговора с тобой. Но, знаешь, я могу тебе кое-что предложить. Дело в том, что цель можно выразить не одним-единственным способом, а несколькими. Ты понимаешь меня? Цель остается неизменной, однако выразить ее мы можем по-разному, но все это будет означать «делать деньги».
– Хорошо, – отвечаю я. – То есть я могу сказать, что целью является повысить чистую прибыль при одновременном увеличении прибыли на инвестированный капитал и денежных потоков. И это будет эквивалентно тому, как если бы мы сказали, что целью является делать деньги.
– Именно, – подхватывает он. – Одно выражение эквивалентно другому. Но, как ты уже заметил, эти широко принятые показатели, используемые для того, чтобы определить цель, не очень вписываются в практику повседневной работы производственного предприятия. Именно поэтому я разработал другую систему показателей.
– Что это за показатели? – спрашиваю я.
– Эти показатели с такой же четкостью определяют, что целью является делать деньги, и в то же время они позволяют разработать операционные принципы для управления заводом, – объясняет Иона. – Этих показателей три: проток[1]1
Проток (Throughput на английском). В этой книге будет использоваться слово Проток, хотя в некоторых других книгах по Теории Ограничений используется слово «Проход».
[Закрыть], товарно-материальные ценности и операционные затраты.
– Это же не новые показатели, – замечаю я.
– Верно, но они имеют новое значение, – отвечает Иона. – Тебе, наверное, стоит записать.
Я беру ручку, нахожу в блокноте чистую страницу и говорю ему, что он может продолжать.
– Проток, – начинает диктовать Иона, – это скорость, с которой система генерирует деньги в результате продаж.
Я записываю слово в слово. Потом спрашиваю:
– А как же производство? Не будет ли более правильным сказать…
– Нет, – перебивает меня он. – В результате продаж, не производства. Если ты что-то произвел, но не продал, это не проток. Понятно?
– Понятно, я просто думал, что я как директор завода мог бы заменить…
Иона не дает мне договорить.
– Послушай, Алекс, я тебе вот что скажу. Эти определения, несмотря на всю их кажущуюся простоту, сформулированы крайне тщательно. Определение и должно быть сформулировано очень точно. Нечеткое определение не просто бесполезно, оно опасно. Так что я очень рекомендую тебе отнестись к ним как к группе взаимосвязанных определений. И если ты изменишь одно из них, тебе придется изменить, по крайней мере, еще одно из оставшихся двух.
– Ладно, – осторожно говорю я.
– Следующий показатель – товарно-материальные ценности. Товарно-материальные ценности – это общая сумма денег, инвестируемая системой в покупку того, что она намеревается продать в конечном итоге.
Я записываю это определение, хотя звучит оно очень странно: оно совсем не похоже на традиционное определение товарно-материальных ценностей.
– И последнее определение? – спрашиваю я.
– Операционные затраты, – отвечает Иона. – Операционные затраты – это общая сумма денег, затраченная системой на перевод товарно-материальных ценностей в проток.
– Так, – говорю я, записав последнее определение. – А что насчет вложенного в товарно-материальные ценности живого труда, непосредственно затраченного на их производство? По твоему определению, это получаются операционные затраты?
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?