Текст книги "Вся правда и ложь обо мне"
![](/books_files/covers/thumbs_240/vsya-pravda-i-lozh-obo-mne-162272.jpg)
Автор книги: Эмили Барр
Жанр: Современная зарубежная литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
2
37 дней
– Элла! – зовет она, стоя у подножия лестницы.
Я заметила: после того, что случилось в среду, ко мне в комнату Лили старается не заглядывать. Хватаю сумку и с улыбкой сбегаю вниз по лестнице, готовая весь день быть хорошей.
– Привет!
Энтузиазма в моем голосе хоть отбавляй.
Она усмехается.
– Ты шикарно выглядишь.
Вообще-то нет, но с ее стороны это очень мило.
– Не я, а ты, – возражаю я. На ней джинсы-скинни и мешковатая белая рубашка. – Честное слово. Классика и красота.
Рядом с ней мне сразу кажется, что в своих легинсах и футболке с длинными рукавами я выгляжу зачуханно. Я чувствую себя ребенком, ну и ладно.
Мы с Лили лучшие подруги вот уже почти десять лет, больше половины нашей жизни. Подружились мы в восемь, когда нас поставили в пару во время школьной экскурсии на природу, а мы забрели в лес с листом бумаги и списком всякой всячины, которую надо собрать. Мы шли куда глаза глядят и все дальше уходили от базы. Мне хотелось заблудиться, чтобы посмотреть, что будет (в то время Бэлла тоже была младше и развлекалась чем попало), а Лили охотно согласилась, потому что она любит приключения.
Приключение получилось так себе, зато мы подружились.
Мы заглядываем в кухню, чтобы попрощаться с мамой и папой. Те сразу умолкают, и к лицам приклеиваются фальшивые улыбки. Лучше бы они нормально ссорились, а не переходили на шепот, завидев меня. Папа недавно ездил в командировку, поэтому сегодня у него выходной – значит, будут целый день шипеть друг на друга, просто супер.
– Привет, девочки! – говорит мама.
Папа поднимает глаза от газеты, как будто на самом деле зачитался. Мог бы и вверх ногами ее держать, все равно же видно, что не читал.
– Все в порядке? – спрашивает он.
Мама звенит посудой, что-то готовит. Лучше бы хоть изредка почитала газету, пока готовит папа, но нет. Разве их уговоришь? А мне хотелось бы видеть, как она хотя бы изредка дает себе передышку. Папа иногда предлагает подменить ее, но она упорно делает все сама, а нам разрешает только накрыть на стол или вывалить объедки червякам.
Да-да. У моей мамы действительно есть вермикомпост – компост, который делают червяки. Это все равно что держать триста питомцев, которые питаются нашими объедками и какают компостом. Обожаю их. Иногда снимаю крышку и подолгу на них глазею. Однажды Бэлла уговаривала меня залить их кипятком, и ради их спасения мне пришлось сломя голову броситься к себе в комнату и разрезать ножом один из своих рисунков.
Так вот, мама готовит. Она рослая блондинка, какой я была раньше (к сожалению, я по-прежнему рослая, но уже не блондинка). Когда мы проходим по кухне, она с сияющей улыбкой спрашивает:
– Супчику не хотите, девочки?
Лили отвечает:
– Большое спасибо, но нам уже пора к Молли.
– А пахнет вкусно, – добавляю я, хоть это и неправда.
Мамин чечевичный суп густой, как клейстер – прямо бери и клей обои. Однажды я прилепила им к стене свой набросок, просто чтобы посмотреть, приклеится он или нет, и он держится до сих пор. На этом наброске Хамфри охотится на мышь, он висит в простенке слева от окна.
Мамы в то время не было дома, вот мы с Джеком и веселились на всю катушку. Даже поспорили, отвалится рисунок или нет, а он не отвалился и висит уже несколько месяцев. Мы хохотали до слез. Обожаю Джека.
Мама с папой старательно делают вид, будто бы мы вовсе не прервали очередной тихий спор, и от этого всем становится страшно неловко. Папа улыбается нам с Лили и переворачивает страницу. Обычно ладить с ним гораздо проще, чем с мамой: он занят своим делом и на мое жизненное пространство не претендует, а мне его нужно много. С папой можно говорить о чем угодно, и он охотно поддерживает разговор. Однажды он заявил, что абстракционизм – фуфло, а я объяснила ему, почему он не прав, он все понял и теперь так не думает.
– Вы кино смотреть? – спрашивает он.
– Ага, – говорю я.
– Сегодня «Психо», – отвечает Лили.
– Ага, мотель Бейтсов, – кивает папа.
Я не отвечаю. Лили подыгрывает ему за нас обеих, напевая музыку из сцены в душе, а папа замахивается, будто сейчас ударит ножом, и я замечаю, что целится он в маму.
Мы садимся на велики и уезжаем. Обожаю кататься на велосипеде. Ветер треплет волосы, даже когда на голове шлем. А потом приятно ноют мышцы ног и кажется, будто сделала что-то хорошее. Иногда ездой на велосипеде мне даже удается отогнать от себя Бэллу.
Я еду следом за Лили, волосы которой пружинисто выбиваются из-под шлема, думаю о том, что мама с папой как-то подозрительно легко и радостно отпустили меня сегодня из дома, и понимаю, что они, наверное, просто хотят без помех продолжить свою тайную ссору. Я всегда радовалась, что мои родители не в разводе, как у других, потому что я бы лучше уж пожила с папой (а скорее всего, пришлось бы жить с мамой), но теперь мне хочется, чтобы они уже наконец развелись. Мне семнадцать, так что я смогу жить, где захочу. Понятия не имею, что происходит и почему, но даже думать не хочу, что у кого-нибудь из них роман на стороне, так что, пожалуй, пусть разбираются сами.
Лили не виделась со своим отцом с восьми лет, хотя до сих пор получает от него деньги. Ужас, наверное, но она говорит, что больше ничего не знает, и ей этого достаточно, и она на самом деле счастлива и всем довольна.
Пару часов спустя мы сидим в огромной гостиной у Молли, а в «Психо» вот-вот начнется самое захватывающее. Здесь я не могу расслабиться: я же знаю, что попала сюда только потому, что я с Лили. Главные здесь – Молли, близнецы и Лили, а я – так, сбоку припека, поэтому тихонько сижу на пухлом диване рядом с Лили и прижимаюсь ногой к ее ноге, чтобы не так волноваться. Минуту назад папа Молли поставил перед нами миску с шоколадным драже «Молтизер», а сейчас миска уже наполовину пуста, и почти все слопала я на нервах. Остальные таращились в экран, так что даже ничего не заметили. Придется лишний раз потренироваться, чтобы сжечь калории. Молли разозлится, если увидит, что все вкусняшки умяла я.
Я знаю, меня здесь не любят, потому что я нудная, зашуганная и неловкая. Хоть и кажется, что я одна из них (или была когда-то), на самом деле я не такая. Я или молчу, или ляпаю что-нибудь невпопад, и остальные делают вид, что я – пустое место. Зато до ненависти с их стороны не доходит, и то ладно.
Молли поступает на киноведение, поэтому теперь старается пересмотреть знаменитые фильмы всех времен, чтобы потом со знанием дела рассуждать о них на собеседованиях и получить приглашение в любой колледж, куда захочет. И мы смотрим вместе с ней (точнее, Молли пригласила смотреть кино вместе с ней Лили и близнецов, а Лили позвала с собой меня), потому что все мы в следующем году разъедемся на учебу, а им хочется, что все вокруг считали их крутыми и стильными киноманами. И мне тоже хочется, но в первую очередь просто нравится иногда расслабиться и посмотреть кино. Когда я окунаюсь в чужие проблемы, мои собственные отступают на второй план. То же самое и с книгами, и с рисованием.
Но думать об отъезде на учебу как-то странно. Я не Молли, я понятия не имею, чем хочу заниматься и кем быть. Если уж поступать, то разве что в школу искусств, но с таким образованием карьеру не сделаешь (по крайней мере, если верить школьным консультантам по профориентации). Как бы там ни было, не могу дождаться, когда уеду отсюда, потому что здесь у меня есть только Лили и Джек, а больше никому до меня нет дела, и может, чем дальше я свалю от Кента, тем лучше. Может, тогда я стану полноценной Бэллой, а может, наконец сумею победить и уничтожить ее. И смогу все время быть Эллой. Быть хорошей.
Я делаю глубокий вдох. Может, и мне стоит поступать на киноведение. Этот фильм мне нравится. Конечно, было бы неплохо, если бы они перестали болтать, но сказать им об этом я не решусь.
А Лили, как назло, уже рассказывает им про ту птичку. В тот раз промолчала, а теперь рассказывает.
– Боже, Элла! – У Молли такой вид, будто она меня немного боится, и, наверное, стоило бы. – Офигеть просто. Птичка, значит, попадает в беду, а избавляет ее от страданий не кто-нибудь, а Элла Блэк!
И она вместе с близнецами покатывается со смеху. Я смотрю на Лили. Она одними губами выговаривает: «Извини».
– Но вообще-то, – заявляет Ниша, – это очень мерзко. Я бы так точно не смогла. – Она смотрит на меня как на чудовище – значит, по школьной комнате отдыха эта история распространится мгновенно, как лесной пожар, и от этого жить мне станет еще труднее. Я точно знаю, что станет.
Пытаюсь беззаботно улыбнуться ей в ответ, но чувствую, что улыбка выходит кривой.
– Я просто сделала то, что должна была, – говорю я, – ради бедняжки.
Кажется, я нашла верные слова. В компании альфа-девчонок мне все время приходится следить за языком. Всего один неверный шаг, пусть даже самый крошечный, – и они сорвутся с цепи. Эти еще далеко не самые плохие, но они все равно опасны и жутко болтливы.
На секунду представляю себе, что было бы, если бы я объяснила им: на самом деле птичку убила не я, а мое второе «я», Бэлла. Чудовище у меня внутри, которое время от времени завладевает мной и с каждым разом наглеет все сильнее, чем пугает меня. Мое объяснение было бы началом конца. Уже через пару минут моя дурная слава гремела бы не только по всей школе, но и далеко за ее пределами.
Героиня фильма как раз идет в душ, значит, сейчас будет знаменитая сцена. Все, кажется, теряют интерес ко мне, глядят в экран не отрываясь, звучит та самая музыка, и Джанет Ли убивают.
– Элла, прости, пожалуйста, – шепчет Лили прямо мне в ухо. – Я не думала, что они…
– Да ничего, – перебиваю я. – Честное слово.
Это правда. Я могла бы обидеться на нее за то, что она разболтала им про птичку, но не буду. Она просто хотела, чтобы мне посочувствовали, и не ее вина, что не получилось.
Она берет меня за руку.
– Ты прелесть.
До конца вечера я изо всех сил стараюсь быть хорошей. Я всегда так делаю. Я боюсь гадости, которая живет во мне, а тут еще и Лили застала меня, пока мной управляла Бэлла, так что теперь нужно стараться еще усерднее. Я думаю лишь о том, как быть доброй и отзывчивой, хоть никому до меня и нет дела, кроме Лили. Подсаживаюсь к Молли, обсуждаю с ней сочинение по «Сыновьям и любовникам», которое я в отличие от нее уже написала, и она принимает мою помощь и даже говорит «спасибо». По-моему, это прогресс.
– Зачем ты себе волосы испортила? – спрашивает она, пока мы трудимся бок о бок, поддевает прядь моих волос пальцами и с отвращением разглядывает ее.
Я пожимаю плечами.
– Хотелось попробовать что-нибудь новенькое, – говорю я.
Так нагло я еще ни разу не врала. Раньше волосы у меня были длинными и белокурыми, как у Молли, а теперь они асимметричные (подстрижены с одной стороны гораздо короче, чем с другой) и лиловые. Асимметрия появилась после жуткого конфликта в школе с Тессой, хобби которой – максимально усложнять жизнь всем, кто не вписывается в ее компанию. А лиловый – условие договора, который я заключила с Бэллой, чтобы та не отобрала у Тессы нож и не напала на нее. А окружающим я говорю, что мне захотелось чего-то новенького и я и впрямь люблю лиловый цвет. Раз уж я не такая, как все, значит, и внешне надо выделяться.
– Ну-ну, – Молли ухмыляется.
А я жду не дождусь, когда наконец унесу отсюда ноги.
– В общем, миссис Морел держит Пола под контролем даже после своей смерти, – объясняю я. – Вот что я написала. Так пишут в Интернете. Она разрушает все его отношения, чтобы он никогда и никого не любил больше, чем свою мамочку.
– Слышишь, Ануша? – окликает Молли. – Как будто про Дина сказано.
Все смотрят на Анушу и смеются над ее парнем, а я довольна, что от меня наконец-то отвязались.
3
35 дней
– Лили! – вызывает миссис Браунинг. – Может быть, ты ответишь?
Я перевожу взгляд на Лили. Она ковыряет ноготь, упорно не поднимая глаз. И понятия не имеет, что надо отвечать. Я знаю, что даже вопроса она не слышала, потому что под партой в блокноте рисовала себя в образе героини из манги. Кожу раскрасила светло-коричневым, волосы сделала розовыми, а глаза – огромными. И подписала внизу: «Лили-тян».
Нам полагается вести себя разумно, ведь это наш последний школьный год. Мы уже взрослые. К учебе мы должны относиться серьезно, потому что это наша обязанность. А не зевать, бездельничать и рисовать картинки под партой, но мы, конечно, как раз этим и занимаемся, ведь это же школа, мы провели здесь уже много лет, и она осточертела нам.
– Извините… – бормочет Лили.
Остальные приглушенно хихикают.
– Лили, отвечай на мой вопрос по тексту. В этом году выпускные экзамены. Если ты не в состоянии ответить на элементарный вопрос, тебе не следовало выбирать этот предмет.
Миссис Браунинг – хорошая учительница, она мне нравится. Только мне, наверное. Но я не люблю, когда она цепляется к Лили, которая на английском витает в облаках, потому что понятия не имела, какой предмет выбрать третьим, и выбрала английский только со мной за компанию. Сердце Лили отдано вовсе не английскому, и хотя я знаю, что она умеет сосредоточиваться, как никто другой, на уроках миссис Браунинг предмет ее сосредоточенности – не учебник, а посторонние мысли, как правило о музыке и театре.
И вот теперь она ерзает на стуле, оправляет юбку и смотрит в книгу, лежащую перед ней. На всякий случай я забираю у нее из-под парты рисунок. Дождь сменяется градом, частые градины барабанят в окна. Через год нас здесь уже не будет, а миссис Браунинг так и останется сидеть за своим столом и расспрашивать учеников, витающих в облаках, о книгах, которых они не читали. Жаль, что нельзя поделиться этой мыслью с Лили прямо сейчас.
«Сыновья и любовники» я читала. Мне нравится. Я слышала вопрос. Прокашлявшись, я выпаливаю быстро, чтобы не передумать:
– Миссис Морел ревновала Пола к Мириам, и это…
– Нет, Элла, спасибо, я спрашивала Лили. Что ты знаешь ответ, мне известно.
Тишина становится осязаемой. Сгущается, повисает в воздухе, как туман. В этом классе нас всего десять, и я, оглядевшись, вижу, что все остальные старательно отводят глаза, лишь бы не прицепились и к ним.
У меня звенит в ушах, начинается лихорадочный внутренний торг с Бэллой. Уступать ей в школе нельзя. Просто нельзя. В классе она еще ни разу не появлялась и никогда не появится.
ТОРТ.
Нет.
ДРУГОЙ ЦВЕТ ВОЛОС.
Нет. Позже. Мы что-нибудь придумаем потом.
ОТОМСТИ УЧИЛКЕ. ОНА ОБИДЕЛА ЛИЛИ.
Учительнице мстить нельзя.
Миссис Браунинг, не подозревая о том, какая опасность ей угрожает, смотрит на Лили в упор, а Лили втягивает голову в плечи, не сводя взгляда с собственных коленей. Никто не имеет права так обращаться с моей лучшей подругой. Лили – ангел. Мое поле зрения сужается.
В школе это недопустимо. Так нельзя. Раньше такое случалось лишь однажды, и я продержалась только потому, что заперлась в туалете и просидела там одна, пока Бэлла не сдалась. Только не сейчас и не здесь, в классе. Нет. На периферии зрения все уже черным-черно, я отчаянно напрягаю глаза, чтобы очертания предметов снова стали четкими.
– Отличная у вас сегодня прическа, мисс, – говорит Бэлла учительнице моим ртом.
Я в ужасе. В классе я говорю, только когда меня вызывают. Ничего подобного я раньше не вытворяла.
Миссис Браунинг трогает свои волосы, прилизанные и неухоженные, как всегда.
– Ну что ж, я, к сожалению, не могу ответить тебе тем же, Элла, – отзывается она и поджимает губы.
– Но это же правда. Где вы делали укладку?
Все смотрят на меня, вытаращив глаза.
– Лили, отвечай на вопрос.
– На вопрос? – еле слышно лепечет Лили.
Я закрываю глаза и делаю несколько нарочито глубоких вдохов и выдохов, потому что не могу позволить Бэлле выкинуть еще что-нибудь. Мало ей было надерзить миссис Браунинг. Я уже предчувствую, что будет дальше. На меня накатывает изнутри. Я не успеваю водить из стороны в сторону взглядом, чтобы перед глазами не расплывался туман. И становлюсь Бэллой. Мне хочется наброситься на миссис Браунинг. Хочется закричать. Так и тянет ее ударить.
ДЕРНИ ЕЕ ЗА ВОЛОСЫ.
Нельзя.
ВЫБРОСИ ЕЕ СУМКУ В ОКНО.
Нельзя.
УДАРЬ КУЛАКОМ.
Надо держать себя в руках.
ЛАДНО, ПОМОГИ ТОГДА ЛИЛИ. ТЫ ВЕДЬ ЛЮБИШЬ ЛИЛИ БОЛЬШЕ ВСЕХ. ТЫ СМОЖЕШЬ.
Мы с Бэллой заключаем предварительное соглашение.
Я открываю под партой блокнот и начинаю царапать в нем, не забывая глубоко дышать, отгонять звон в ушах и туман перед глазами. Сосредоточиваюсь только на словах, дописываю, подталкиваю блокнот Лили, она быстро пробегает взглядом мои записи и говорит:
– Миссис Морел ревновала Пола к Мириам и Кларе и этим негативно влияла на него. Так что хоть она и умерла, я готова поспорить, что она все равно победила.
Браунинг закатывает глаза. Я вижу, что ее так и подмывает с возмущенным видом покинуть класс, хоть до звонка еще двадцать минут. Надеюсь, все-таки уйдет. Пусть уходит. Этим все и кончится.
– Ты готова поспорить – да, Лили? – уточняет она.
– Да, мисс.
– Элла, Лили ты нисколько не помогла, – заявляет она. – Да, я знаю, что ты прочитала эту книгу и в состоянии доказать свою точку зрения. Но ты не сможешь ответить за Лили на экзаменах, верно? Ей придется или подготовиться самой, или отказаться от этого предмета. Но если она не удосужилась прочитать совсем нетрудный роман – или хотя бы несчастные «Йорк Ноутс»![2]2
York Notes – серия учебных пособий по произведениям, входящим в программу по английской литературе.
[Закрыть] – значит, в этом классе ей делать нечего. А что касается твоих дерзостей, о них мы поговорим потом.
– Лили получит высший балл, – объявляю я, дотягиваюсь до ее руки под столом и пожимаю ее.
Она отвечает на пожатие, цепляется за мою руку. Вселенная-Вселенная-Вселенная. Это я пытаюсь отогнать Бэллу. И не отпускаю руку Лили.
Дышать становится легче. Я уже слышу как полагается и вижу тоже. А самое лучшее – это ни с чем не сравнимое облегчение. Прикрыв глаза, я радуюсь, что снова могу себя контролировать. Бэлла исчезла, я никому не причинила вреда. Даже себе.
Урок тянется еще пятнадцать минут, одновременно нудных и напряженных, потом я беру Лили за руку, и мы вдвоем выходим из класса. С другой стороны от Лили шагает Молли (вот только где она была, когда Лили требовалась поддержка?), никто из нас не оглядывается. Мы идем прямиком в комнату отдыха.
Лили смаргивает слезы и нерешительно смеется. Я замечаю, какой маленькой она кажется в последнее время. Мне хочется отплатить ей за постоянную заботу обо мне.
– Вот гадство, – говорит Лили. – И ведь она права. Я же понимаю. Я собиралась прочитать эту книгу. И… не стала.
– Так прочитай, – тихонько советую я, – и все будет в порядке. Ты обязательно получишь высший балл, а потом школа для нас кончится. А учителя так и останутся здесь до самой смерти.
Лили слушает и улыбается.
– Кофе? – предлагает Молли нам обеим.
– Конечно!
Меня все еще немного потряхивает, но, кажется, на меня вообще никто не смотрит. Мы с Бэллой пришли к компромиссу, так что почти все в порядке. Вот только не вляпались мы чудом. Если бы я сделала так, как хочет Бэлла, и ударила учителя, меня бы мигом исключили. Даже думать об этом и то мучительно.
Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы такое повторилось.
Но как это сделать, я не знаю. Становится все хуже, а не представляю, как положить этому конец. Бэлле хочется вылезать наружу каждый день. Требуются почти все силы, чтобы запихнуть ее обратно. Мне уже кажется, что это невозможно.
Я смотрю, как Молли выливает старый кофе из кувшина и заново наполняет фильтр. Комната отдыха для учеников просторная, с диванами и креслами-мешками, с кухонным уголком, где есть чайник, кофемашина и холодильник, от которого воняет тухлым молоком. А вся комната пропахла кофе и дезодорантом. Здесь всегда полно девчонок, которые или расслабляются вовсю, или лихорадочно доделывают домашку, пока ее не накопилось слишком много, или переживают кризисы и разрывы – в одиночку, вдвоем, в компании. Я точно знаю: все мы здесь не без тараканов. Но, наверное, только у меня вместо них целый демон.
Не хочу торчать здесь. У меня на тумбочке у кровати лежит список мест, где я бы не отказалась побывать. Его видел только Джек. В то время, когда составлял свой список. Наши списки были не трагическими «предсмертными», как у неизлечимо больных детей, – мы просто перечислили места, куда нам хотелось бы съездить. Последние два пункта я добавила, когда осталась одна. Мой список гласит:
СПИСОК ЖЕЛАНИЙ ЭЛЛЫ
1. Съездить в Рио, особенно на пляж Копакабана. Нарисовать его с натуры, а не по фотке.
2. Побывать на каком-нибудь тропическом острове с песком и пальмами. Найти пляж, который будет полной противоположностью тому корнуолльскому, куда мы ездили в прошлом году.
3. Пожить в огромном вдохновляющем городе, например в Нью-Йорке.
4. Найти работу и зарабатывать деньги каким-нибудь интересным делом, которое приносит удовлетворение, и стать независимой от родителей.
5. Уехать подальше от моей жизни в Кенте. КУДА УГОДНО, ТОЛЬКО ПОДАЛЬШЕ ОТ ДУРАЦКОЙ АНГЛИИ И МОЕЙ ДЕПРЕССИВНОЙ ЖИЗНИ.
6. Быть кем угодно, только не Эллой Блэк, потому что я УЖАСНО СКУЧНАЯ.
7. Научиться соседствовать с моей темной стороной.
Мы так смеялись, пока составляли эти списки. У Джека он прямо лопался от скандальных идей, и могу поспорить, что несколько пунктов он добавил уже в мое отсутствие.
Свой список я переписывала несколько раз, это его нынешнее воплощение. Каждый раз, когда я пытаюсь придать ему сдержанность, Бэлла отнимает у меня ручку, вносит свои мысли, и все заканчивается вспышкой раздражения и гнева. А я планирую подать документы в какие-нибудь крутые университеты и школы искусств (само собой, не настолько крутые, как в Рио или Нью-Йорке) и, наверное, пройду в несколько сразу. Я хорошо учусь, этим летом я буду сдавать на аттестат повышенного уровня английский, искусство и историю.
Не хочу вкалывать, не поднимая головы, только чтобы попасть в университет, а потом найти какую-нибудь скучную работу, как папа, и уже ничем другим, кроме работы, не заниматься. Здесь никто даже не подозревает, что я авантюристка: я шифруюсь. А сама только и жду, когда избавлюсь от всего, что мне сейчас известно. В этой комнате отдыха мне не место. Во всем мире у меня только двое друзей – Лили и Джек. Хочу сбежать от всего сразу: от тех, кто считает меня жалким ничтожеством, от Бэллы, от мамы, которая так и норовит запереть дверь на все замки, как только я благополучно окажусь дома. Хочу свободы.
– Спасибо, Молли, – говорю я и беру заляпанную кружку с черным кофе, которую она протягивает мне.
Это целое событие: Молли принесла мне кофе! Все потому, что я по-хамски вела себя с миссис Браунинг. Я широко улыбаюсь Молли и отпиваю глоток: кофе горячий, довольно мерзкий – в общем, какой мы обычно пьем.
– Ну, Элла, – говорит Молли, – это было что-то! – В ее глазах читается что-то вроде восхищения. – Без шуток, – она поворачивается к близнецам, которые не ходят на английский. – Браунинг привязалась к Лили. А тут Элла такая: «Отличная у вас сегодня прическа, мисс».
– Элла?! – ахает Ануша.
– Представляешь, да?!
Все, кто нас слышит, взрываются хохотом. И я стараюсь подыграть им улыбкой. Все тот же случай пересказывают снова и снова – для тех, кто не слышал в первый раз. Я сжимаюсь на своем месте и переглядываюсь с Лили.
– Ты ничего? – тихонько спрашиваю я.
– Ага, – кивает она, – все хорошо. Но с чего вдруг тебя прорвало – «отличная у вас прическа, мисс»?
Она хихикает, я тоже, и мы обе смеемся. Даже не замечаем, как в комнату входит учительница, и спохватываемся, только когда она уже почти рядом.
Вообще-то на учителей в комнате отдыха никто не обращает внимания. А они, когда заходят сюда, стараются держаться по-свойски, будто относятся к нам как к взрослым. И потому от них можно услышать: «Привет, девчонки!» и «А, расслабляетесь!». Они ведут себя немного развязно, чтобы показать нам, что когда-то тоже были молодыми, хотя в это не очень верится.
Но сегодня наша классная, миссис Фиппс, вроде бы вообще не собирается выяснять, что там и как у ребяток. Она смотрит прямо на меня.
Миссис Браунинг предупредила, что про мои дерзости мы еще поговорим, так что я ждала чего-то подобного. Меня бьет дрожь. Я же всегда веду себя примерно.
– Элла! – говорит Фиппс. – Элла, пойдем со мной, пожалуйста. Сумку и куртку возьми с собой.
Широко раскрыв глаза, я переглядываюсь с Лили и Молли, чтобы они не заметили, как я вся похолодела. Меня отправляют домой за то, что я нагрубила учительнице. Я подхватываю сумку, отбрасываю назад волосы с длинной стороны и пробую улыбнуться.
– А куртку? – напоминает Фиппс.
Смотрит она на меня как-то странно. Нервирует взглядом. Обычно она меня любит. Даже говорит порой: «Хорошо, что есть хотя бы ты, Элла», и от этого остальные ненавидят меня еще сильнее.
– Вообще-то… я без куртки? – говорю я вопросительным тоном, слегка растягивая слова по-австралийски: я слышала, так делают другие девчонки, когда хотят побесить учителей.
Они терпеть не могут, когда утверждение звучит как вопрос. Я просто не знаю, что еще делать. У меня колотится сердце.
– Правда?
– Правда.
Она собирается добавить еще что-то, но умолкает. Платье на ней уродское, Лили за ее спиной тычет в него пальцем и гримасничает, переглядываясь с остальными, а те хихикают.
Все вокруг пялятся на меня, и мне хочется удрать. Не поднимая головы, выхожу из комнаты вслед за Фиппс. Задира Тесса вскидывает голову и закатывает глаза, когда я прохожу мимо.
Я вдруг замечаю, что делаю шаг в сторону, чтобы пнуть ее сумку.
Во мне шевелится Бэлла.
Я выхожу из комнаты отдыха навстречу неприятностям.
В директорском кабинете ждет моя мама. Она сидит на стуле для посетителей, а наша директриса миссис Остен, как обычно, прихлебывает из бутылки с этикеткой «Вода», хотя всем известно, что обычно внутри водка. Обе хмурятся.
Ну знаете, это уже перебор.
Представляю себе, как буду втолковывать им: «Это не я. Это Бэлла. Она вроде как демон, который живет у меня внутри. Там она сидит с тех пор, как я себя помню, а ты думала, что у меня просто детские истерики. Когда мне было лет семь, я поняла, что про нее никто не должен знать. Честно говоря, до шести лет я себя плохо помню. Наверное, я была таким противным ребенком, что пришлось стереть мне память». И тогда можно считать, что все пропало. Родители, наверное, отправят меня в какую-нибудь пафосную психушку, где мне придется высиживать сеансы групповой терапии, пока кто-нибудь из врачей не поверит, что я «исправилась». Вся школа будет несколько недель только обо мне и сплетничать, как бывает, когда кто-нибудь загремит лечиться от анорексии, и я сюда больше никогда не вернусь.
– А вот и она, – объявляет Фиппс, остановившись в дверях и положив мне руку на плечо.
Наверное, чтобы я не сбежала, хотя с виду вроде бы это жест ободрения. Мне хочется яростно стряхнуть с плеча ее руку, но я, конечно, не могу. Вообще-то Бэлла уже приглядывается к школьному кубку на полке за спиной миссис Остен, примеривается, как бы отметелить им присутствующих, но сейчас она почти полностью под моим контролем.
– Видимо, для шестиклассниц ливень с градом – еще не причина являться в школу в куртке, но сумка у нее с собой.
– Благодарю, Сара, – отзывается миссис Остен, дверь закрывается, щелкает замок, и мы остаемся в кабинете втроем.
И зачем тут моя мама? Да, я разговаривала с учительницей грубо, но это же в первый раз, и потом, не так уж сильно я ей нахамила. Я защищала подругу и всего-то и сказала: «Отличная у вас прическа». А они вызвали мою маму. Они вообще понятия не имеют, что еще легко отделались.
Вообще
никакого
понятия.
Мама глядит на меня с самым странным выражением лица, какое я у нее видела. Мокрые от дождя волосы облепили голову. Она тоже без куртки.
Я жду, когда кто-нибудь заговорит, но обе молчат. Нет уж, подавать голос первой я не собираюсь. Пауза затягивается, я чувствую это. Все мы в подвешенном состоянии и чего-то ждем. Так тому и быть. Что-что, а молчать я умею. Легко. И Бэлла пока довольствуется тем, что наблюдает.
– Элла, – мама не выдерживает, – Элла, дорогая. Нам пора. Немного неожиданно, так что извини, дорогая.
– Не понимаю, что я такого сделала, – я обращаюсь к миссис Остен. Слова сыплются одно за другим. – Это несправедливо. Да, я немного нагрубила миссис Браунинг, но…
Я умолкаю, потому что вижу по лицам обеих, что они совершенно не понимают, о чем я говорю. Я только что признала свою вину, о которой они не знали.
– Нагрубила? – переспрашивает миссис Остен, склонив голову. У нее стрижка «под горшок», она похожа на Ангелу Меркель. – Это на тебя не похоже, Элла. Но миссис Браунинг тут ни при чем, – по ее лицу видно, как ей хочется задать важный вопрос, но она удерживается. – Твоей маме надо забрать тебя, дорогая, – она кивает в мамину сторону.
– Да. Элла, дорогая! Нам надо уехать прямо сейчас. Твоей вины тут нет нисколько. Конечно же, нет. Но не следовало тебе грубить учителям…
Ее голос угасает, отдаляется. Видно, в каком она сильном стрессе. Я сочувствую ей, но вообще перестаю понимать, что происходит.
– Куда мы едем?
– По дороге объясню. Туда, где ты будешь счастлива. Только надо поспешить, иначе мы не сможем…
Я смотрю на маму в упор. Она отводит глаза. Мне надо, чтобы она договорила, объяснила мне, чего мы не сможем. Все мое тело напрягается. Не знаю, что происходит, но ужасаюсь при мысли, что она могла найти мои спрятанные под кроватью рисунки – мрачные, как темная сторона у меня внутри.
Если она их нашла, значит, потащит меня прямо к какому-нибудь психиатру. Я-то знаю. Причина наверняка в чем-то важном. «Только надо поспешить, иначе мы не сможем… попасть на прием»?
Теперь все откроется. Я так старалась отгородиться от Бэллы, а теперь вся моя жизнь будет разбита вдребезги. Вот почему с семи лет, как только я поняла, насколько я плохая, я изо всех сил старалась скрывать это от всех. Я с дрожью во всем теле жду, когда звон в ушах начнет усиливаться, потому что знаю: по такому случаю молчать в тряпочку Бэлла не станет.
– К сожалению, уезжаем мы сейчас же, – говорит мама и сжимает губы. Моя мама обычно одевается как хиппи, но сегодня постаралась нарядиться поприличнее – я сразу заметила. На ней легкое платье в цветочек и ожерелье с подвеской-ракушкой, которое она надевает на свадьбы и родительские собрания.
По выражению ее лица я пытаюсь определить, боится ли она меня. Родители даже не представляют, что творится у меня в голове, и просвещать их я не намерена. Хватит и того, что я всеми силами стараюсь убедить их, будто бы я неуклюжая, застенчивая (и то и другое – чистая правда) и другой никогда не бываю.
Мама беспокоится обо мне. Отмалчивается, осторожничает. Наверное, отвезет меня в какую-нибудь клинику.
Я всегда знала, что ради меня она готова на все – в строго определенных рамках. Например, когда я захотела учиться играть на гобое, она немедленно все устроила. Балет – однозначное «да» (так и было много лет подряд), а чирлидерство – «нет». А если бы я пожелала записаться на прием к психологу и рассказать о чудовище у меня в голове, мама, наверное, вылезла бы вон из кожи, чтобы убедить меня, что в этом нет абсолютно никакой необходимости.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?