Текст книги "Вся правда и ложь обо мне"
![](/books_files/covers/thumbs_240/vsya-pravda-i-lozh-obo-mne-162272.jpg)
Автор книги: Эмили Барр
Жанр: Современная зарубежная литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Мама могла бы распорядиться своей жизнью как угодно, потому что она умница и прелесть, но она только и сделала, что обзавелась одним ребенком, а затем приковала себя цепями к кулинарной книге с рецептами полезных блюд и комоду с материалами для поделок. И отказалась от всего остального. За это я вроде как уважаю ее. И люблю за то, что она посвятила всю жизнь мне. Разве можно за такое не любить? Мама ждет, когда папа придет домой с работы, и ставит перед ним полезную еду. Она покупает мне все, что нужно для рисования. Заботится о нас. И считает, что это ее работа. И если я благодарю ее за то, что подвезла, или еще за что-нибудь, она так и отвечает: «Да не за что. Это же моя работа».
Она могла бы заниматься чем угодно, а вместо этого решила заботиться обо мне. Если у меня когда-нибудь будет ребенок, я ни за что так не сделаю. Об этом мы уже говорили, правда, ни разу не поспорили. Мама говорит: «Феминизм – это в том числе возможность выбора, вот я и выбрала остаться дома». А я объясняю, что это немного похоже на отговорку, потому что такой выбор можно сделать, только если у тебя есть муж, который обеспечивает тебя, пока ты сидишь дома, но вместо того чтобы заспорить и отстоять свою точку зрения, она соглашается: «Да, дорогая, ты, пожалуй, права».
Она уже на ногах.
– Ну, Элла, – говорит она, – нам пора уезжать. Немедленно.
Не знаю даже, с чего начать.
– Мама, я же в школе. У меня уроки и все такое. В четыре увидимся, ладно?
Я жду поддержки, но напрасно. Я вдруг понимаю, что меня вызвала сама директриса. Значит, случай экстренный. Просто так, без причины, она бы этого не сделала.
Но могла бы сделать, если бы кто-нибудь умер.
Мама здесь.
Значит, папа. Лучше бы она.
Отгоняю эту мысль и делаю вид, как будто ее и не было.
– С папой все хорошо? – обращаюсь я к своим туфлям.
– Да, – подтверждает мама, ничуть не удивляясь вопросу. – Он в полном порядке. И уже едет сюда, к нам. Идем.
– Тогда в чем дело?
Мама жива. Папа жив. Из-за кота забирать меня из школы они бы не стали. Только бы не Хамфри.
– Я тебе по дороге объясню, – говорит мама. – Я же обещала. Пойдем.
Я смотрю на Меркель.
Она кивает.
– Можешь идти, Элла, – говорит она. – Еще увидимся.
У меня внутри все холодеет. Она должна была сказать «завтра увидимся». Но она не знает, когда я вернусь. А мне надо учиться. Надо быть в школе. Я не хочу на терапию. Мы «еще увидимся» – когда-нибудь. Как будто разверзлась бездна. Я хватаюсь за край ее стола, словно привязываю сама себя.
Меркель с виду спокойна, но вертит в руках какую-то картонку, рвет ее на мелкие клочки и складывает их в кучку. На картонке что-то написано от руки. Интересно что. Я заглядываю в лицо Меркель, она отводит глаза. Смотрю на маму, которая уже стоит у двери. Не знаю, как быть. Уходить не хочу. Школу я ненавижу, но хочу остаться здесь.
– Но почему? – выговариваю я. – В чем дело?
Мой голос еле слышен.
– В машине поговорим, – мама не смотрит на меня.
– А мне обязательно надо уехать? – это я говорю миссис Остен. Голос дрожит.
– Да, Элла, – отвечает она. – Уехать тебе надо обязательно. Из-за школы не беспокойся. Мы никуда не денемся. И с тобой все будет хорошо. Можешь идти.
По пути к машине я отправляю сообщение Лили и Джеку. «Кажется, мама меня похитила», – пишу я в нашей группе.
– Убери телефон, – велит мама.
Папу мы застаем паркующимся на учительской стоянке. С ним все в порядке, и для меня это такое облегчение, что неожиданно подкашиваются ноги. В глубине души я не верила маме и думала, что в машине она скажет мне, что папа в коме или что-нибудь в этом роде. Папа гораздо прямолинейнее, чем она. Он просто папа.
Дождь все еще идет, но уже моросящий. Папа пересаживается в мамину машину, даже не обернувшись на свой «Ауди». Вообще-то родителям не разрешают парковаться на стоянке для учителей. А тем более бросать здесь свои машины.
Обычно папа не оставляет машину где попало. Он всегда следует правилам.
Я так рада, что с ним все в порядке. Обнимаю его и шепчу:
– Какая муха ее сегодня укусила?
– Ты уж извини, дорогая, – шепчет он в ответ. – Мама не виновата, честное слово. Сейчас мы тебе все объясним. А пока давай просто уедем отсюда.
Я сглатываю.
– Ладно.
Оборачиваюсь на заднем сиденье и в забрызганное окно смотрю, как исчезает вдалеке школа. Не знаю, когда мы вернемся. Я до смерти напугана. Чувствую, как Бэлла у меня внутри затаилась и ждет, хочет узнать, что это значит, чтобы потом во всем разобраться на свой лад. Надеюсь, папа сейчас и правда все мне объяснит.
По радио передают сигналы точного времени. В школьной комнате отдыха все только обо мне и говорят, а меня там нет.
– Обзор новостей прессы к одиннадцати часам, – говорит радио. – Рост ядерной напряженности на фоне продолжающейся стагнации. Аманда Хинчклифф освобождена из тюрьмы после третьей апелляции. Еще два случая обезьяньего гриппа подтвердились в Великобритании…
Мама нервно тычет в кнопку радио, и оно умолкает, снова включается на миг и выключается опять. Родители одновременно делают резкий вдох. У мамы трясется рука. Папины руки дрожат на руле, он чуть не сбивает длинноволосую женщину, которая останавливается в конце школьной подъездной дорожки, набирая эсэмэску.
– Так что? – спрашиваю я. – Объясните! В чем дело?
– Давай сначала как следует успокоимся, а потом поговорим, – отвечает мама. – Дорогая, извини. Понимаю, все это выглядит странно, но беспокоиться не о чем. Так получилось из-за папиной работы. Некоторое время мы пробудем в отъезде, но в этом нет ничего страшного. Наоборот, будет здорово. Тебе понравится.
М-да. Вот оно, обещанное «объяснение» во всей его жалкой красе.
– Папа?… – еле слышно выговариваю я.
– Попозже, – откликается он.
Мама передает мне «Твикс», я прячу его в карман на потом. Бэлла любит вредную еду, а мне может понадобится подкупить ее.
– Куда мы едем? – спрашиваю я. – Хоть это-то могли бы мне сказать.
– В Хитроу, – говорит папа.
Не глядя в телефон, отправляю Джеку и Лили одно слово – «Хитроу». Не знаю, что удалось набрать и что они получили.
– А оттуда – в Рио.
Мы с папой сидим в кофейне, пока мама уходит улаживать какие-то дела. Я пью кофе – на самом деле молоко со слабым привкусом кофе. Терпеть не могу молоко. Но все равно пью. Надо же мне чем-нибудь занять руки теперь, когда у меня отобрали мобильник. Мама просто схватила его со стола и направилась прочь, делая вид, будто не слышит, как я кричу ей вслед.
– Вы что, прочли мой список? – спрашиваю я. – Список мест, где я хочу побывать? Почему мы летим именно в Рио?
Он улыбается.
– Элли, ты же сама нам этим Рио все уши прожужжала. И нарисовала огромную картину, которая так понравилась нам с мамой. А что за список?
Только папа зовет меня Элли. Мне нравится.
Они знают, что Рио меня буквально завораживает. Он такой чудесный, энергичный, полный самбы, жизни и праздничного настроения. До того как я наткнулась на Рио, пока искала для картины тропические виды (на фотографиях), я понятия не имела, что бывают на свете такие места. Хочу быть хозяйкой дома в Рио-де-Жанейро, а не забитой школьницей из Кента, самый смелый поступок которой – перекраска волос в скандальный цвет, да и то после напряженной душевной борьбы.
Но все же уезжать в Рио вот так я не хочу. Я предпочла бы отправиться туда одна, когда стану старше и смелее, а не в сопровождении странно взвинченных, уклоняющихся от прямых ответов родителей, которые, видимо, даже мой собственный мобильник мне больше не доверяют.
Да и как можно ехать прямо сейчас? Даже выразить не могу, насколько это дико.
– Понимаю, Элли, – кивает папа с усталым видом. Случилось что-то плохое, но он мне не говорит. Уж лучше бы выложил все начистоту, что бы это ни было. – Просто мне по работе подвернулась такая возможность, а мы же знали, как ты хочешь побывать там. Вот и решили устроить путешествие всей семьей.
– Ясно, – отвечаю таким тоном, как будто верю ему. Как будто.
Его взгляд становится умоляющим.
– Неужели ты совсем не рада?
Вздыхаю. Отпиваю кофе, стираю молочную пенку с верхней губы салфеткой. И думаю, как можно изобразить радость от того, что меня взяли с собой «в деловую поездку». Представляю, как восторгаюсь: «Супер! Огромное вам спасибо!» Наверное, у меня не получится.
– Просто немного странно выглядит, – объясняю я. – Вы же хотите, чтобы я училась. Если бы мы уезжали все вместе из-за твоей работы, пришлось бы собираться, готовиться и все такое. Ну как можно ни с того ни с сего забирать меня из школы и везти в аэропорт? И вдобавок отнимать у меня мобильник. Херня какая-то. Не такая уж я дура.
Я сказала папе «херня». В первый раз. Смотрю на него, а он – на меня. Он прищуривается. Мы оба понимаем: при маме я бы на такое ни за что не отважилась. Опять оттесняю подальше Бэллу.
Я ВСЕ ВИЖУ, говорит она.
Знаю, отвечаю я.
– А мы думали, ты будешь в восторге, – говорит папа.
– А как же Хамфри? Кто за ним присмотрит?
По папиному лицу видно, что он понятия не имеет. Мой бедный Хамфри будет озадачен. И возненавидит меня, когда поймет, что я уехала. Кто же его покормит? Он ведь умрет!
Нет, он не умрет. Бывают же дикие и бездомные кошки. Хамфри злой и сильный, он выживет. Уж я-то знаю лучше, чем кто-либо. И все-таки. Когда я вернусь, он будет худой, неласковый и перестанет носить мне подарочки.
– Мама наверняка что-нибудь придумала, – помолчав, говорит папа.
– А Джек? – вспоминаю я. – Сегодня вечером придет Джек. А меня не будет дома.
Я знаю, что на самом деле Джек не придет – я же написала, что меня везут в Хитроу. А остальное ему объяснят мои школьные знакомые: что меня уволокли в разгар занятий, сразу после того, как я нагрубила миссис Браунинг.
– М-да?…
Папе явно не по себе. И это пугает. Как будто мы убегаем, но нам же незачем убегать, мы нормальные, скучные и законопослушные – по крайней мере, родители именно такие. Мы удираем от чего-то, о чем они мне не рассказывают. События развиваются очень и очень странно; хорошо еще, пока меня не упрятали в психушку.
– А позвонить Джеку можно? – спрашиваю я. – Хотя бы объяснить ему, что я уехала в «путешествие своей мечты» и вернусь… на следующей неделе? Так и сказать? Или сколько мы там пробудем?
– М-м, точно не скажу. Слушай, знаешь, не звони ему. Не надо, чтобы кто-нибудь был в курсе, что мы едем в Рио.
– А, у тебя какие-то дела в Бразилии и это совершенно секретная информация? – Меня вдруг осеняет. – А вещи мы хотя бы собрали? Господи, папа, где мой багаж?
Я обвожу зал ожидания взглядом для пущего драматизма, с радостью вижу, что кто-то идет в нашу сторону, и даже издалека понимаю, что это Джек. Я знаю его светлые волосы и длинную тощую фигуру. И походку знаю.
– Вот с этим сложно, – наконец отвечает папа. – Кое-что мама собрала. Остальное там купим.
– Господи.
Но смотрю я не на папу, а на Джека и улыбаюсь. Я знала, что он приедет. У Джека есть машина, мы оба пользуемся функцией «найди мой айфон».
Папа смотрит туда же, куда и я, прикрывает глаза и тяжело вздыхает.
– Элли… – говорит он. – Ох, господи.
Но я уже вскакиваю и мчусь к Джеку. Он заключает меня в объятия.
– Спасибо тебе огромное! – говорю я. – За то, что приехал!
– Но что случилось?
– Без понятия.
Папа, конечно, тоже подходит. И говорит «Рад видеть тебя, Джек» таким тоном, что сразу ясно: он имеет в виду обратное.
– Элла прислала мне пару сообщений, – Джек видит, что надо объясниться, – а у меня как раз был свободный урок, машина стояла у школы, вот я и решил съездить попрощаться.
– Ну что ж, очень романтично.
Папа не понимает даже, что тут происходит. Мои родители так обрадовались, когда я начала зависать с Джеком, что ни один из них не заметил, что никакой романтики между нами и в помине нет. Меня это устраивает, Джека тоже, хотя трудно было не расхохотаться, когда мама настойчиво и торжественно вручила мне несколько месяцев назад упаковку презервативов.
– Папа, – говорю я, – можно нам с Джеком поговорить минутку? Обещаю, я ничего не скажу о том, что ты просил не рассказывать.
Он закатывает глаза.
– Я принесу тебе чего-нибудь попить, Джек, – обещает он. – Что будешь?
– Можно кофе с молоком? – отвечает Джек. – Спасибо.
Несколько минут с Джеком – именно то, что мне нужно. Мы наклоняемся над столом, подпираем ладонями подбородки и говорим, сблизив головы.
– Так о чем тебя просили не рассказывать мне? – спрашивает он, а вокруг бурлит аэропорт.
– Что мы уезжаем в Рио. Только никому не говори.
– Офигеть, Рио! А мне можно с вами?
– Если бы! Вообще не понимаю, что происходит.
– Тогда просто получай удовольствие. Что бы это ни было.
– А ты? Все будет хорошо?
Джек вздыхает.
– Да, хорошо. Буду по тебе скучать. В субботу я чуть не влип. Ходил в «Адмирал Дункан» вместе с Тони и напоролся там на учителя из моей школы. Мистера Джонса. Он у нас недавно. Молодой. Спортивный. Короче, и он меня увидел, и я его, и испугался, как бы он не сдал меня другим учителям, – а почему бы и нет? Он же видел, что я выпивал и, строго говоря, нарушал закон. Так что сегодня утром я перехватил его возле школы и упросил никому не рассказывать. Он вроде бы согласился. Надеюсь, не соврал.
– Скорее всего. Он ведь знает, чем это грозит. Сам такое проходил. А ты скоро уедешь отсюда.
– Обязательно.
– Так ты продержишься какое-то время без своей девушки?
– Ага. А ты – без своего парня?
– Понятия не имею.
У меня наворачиваются слезы. Не хочу расставаться с Джеком. Мы познакомились однажды вечером в «Уэзерспунсе», когда я увязалась с компанией Лили, а он делал вид, что с тем парнем у него вовсе не свидание. Бедняга Джек. Только заказал выпивку, как ввалилась чуть ли не половина нашего класса. Я видела, как он вздрогнул и сделал вид, что он здесь один, без спутника. И заинтересовалась: я всегда замечаю других белых ворон. Мы разговорились, и я вдруг поняла, что у меня появился новый лучший друг. А когда все стали считать, что мы встречаемся, это устроило нас обоих, вот мы и продолжали прикидываться парочкой.
Ясно же, что быть геем – совершенно нормально. На дворе уже далеко не середина двадцатого века. Но попробуйте объяснить это родителям Джека и их церкви! Ему и нужно всего-то – чтобы его не таскали на репаративную терапию, пока не закончатся экзамены и он не свалит из дома навсегда. Никогда не видела, чтобы кто-нибудь вписывался в окружающую обстановку хуже, чем Джек.
Протягиваю руку и ерошу его светлые волосы. Он хватает меня за руку и пожимает ее.
– Я буду скучать по тебе, – говорю я. – Пиши мне по электронке. Не пропадай. Я постараюсь вернуться поскорее.
Он смеется.
– Вот-вот. Ты наверняка вернешься через пару дней, а я буду выглядеть как кретин из-за того, что рванул в аэропорт провожать тебя.
– Ничего лучше этого для меня никто не делал.
Бэлла молчит. Ей тоже не хочется расставаться с Джеком.
Когда он уходит, мы с папой сидим молча. Звучат какие-то объявления, которые я не слушаю, всюду люди, и никто, похоже, не путешествует просто так, ради удовольствия.
Еще сегодня утром мама отвезла меня в школу и пожелала удачного дня. А через несколько часов похитила, чтобы увезти в Бразилию, и вдобавок забрала мой мобильник.
Нет, я так не могу.
– Пойду в уборную, – небрежным тоном сообщаю я в надежде, что папа ничего не заподозрит.
Он ерзает в кресле, приглаживает пятерней волосы.
– А может, дождешься, когда вернется мама?
– Нет. Не дождусь. Мне что, теперь даже в туалет нельзя?
Я иду прочь, не слушая его, и держу курс на далекий желто-черный знак с женщиной в растопыренной юбке. Папа встает и следует за мной. Не хочу даже думать о том, как это дико и неловко, поэтому притворяюсь, что его со мной нет. Я и не собиралась убегать в машину к Джеку (кто-то же должен вести себя прилично, а к родителям это явно не относится), но приходится идти через весь зал ожидания под конвоем отца. Когда мы подходим к двери, я, посторонившись, даю понять, что пропускаю его в дамскую уборную первым.
– Я здесь подожду, – бормочет папа и встает возле двери, будто охраняет туалет.
Сижу на унитазе и пытаюсь думать. Мои родители – зануды. Они просто не могли натворить ничего такого, из-за чего нам пришлось бы убегать в Рио.
А ПО-МОЕМУ, ОНИ СДЕЛАЛИ ЧТО-ТО УЖАСНОЕ, – спешит на помощь Бэлла.
Что, например?
УКРАЛИ ЧТО-НИБУДЬ. ПОДОЖГЛИ. ВОДИЛИ МАШИНУ В НЕТРЕЗВОМ СОСТОЯНИИ. ЧТО ТАМ ЕЩЕ ВЫТВОРЯЮТ ЛЮДИ.
Она права, что-то такое они наверняка совершили, но ведь это почти невозможно.
Папа работает финансовым консультантом. По работе он время от времени уезжает, так что я почти верю, что и сейчас он едет по делам, и он ни за что бы не согласился бросить все и сбежать из страны.
Спускаю воду и мою руки, при этом разглядываю себя в зеркало. Какая-то азиатка моет руки рядом со мной. Она встречается со мной взглядом в зеркале, усмехается, кивает в сторону моих волос. Я улыбаюсь в ответ.
Я все еще похожа сама на себя. Волосы по-прежнему смотрятся классно. Но нетипично для Эллы. Скорее это волосы Бэллы, а не Эллы.
На мне школьная форма. Я лечу в Бразилию в черной школьной юбке, белой блузке и зеленом джемпере с треугольным вырезом. Хорошо бы мама все-таки подумала, собирая вещи. И взяла мне книги, карандаши, маленький скетчбук. Я отгоняю от себя восторженную мысль, что теперь, после того как я нарисовала для оценки по искусству в аттестат огромную панораму Рио, мне представится возможность порисовать его с натуры. Наушники при мне, но поскольку мобильник у меня забрали, они бесполезны. А мне все это необходимо. Если вокруг нет моего мира – моих книг, моей музыки, моей живописи, – пустого места остается слишком много, и я заранее знаю, кто поспешит выскочить и заполнить его. Мне нужны привычные вещи, чтобы забить голову до отказа чем-нибудь нормальным и отогнать зло.
Но не объяснять же родителям.
Папа сопровождает меня обратно к нашему столику в кафе. Наши сумки никто не украл и не взорвал, и даже остатки нашего кофе на месте. Я глазею на папу поверх стакана, а он отводит взгляд, смотрит куда угодно, только не на меня. Надо было попросить Джека задержаться до самой последней минуты. Сейчас мне очень не хватает его здесь.
Когда мама наконец возвращается, она сама на себя не похожа. Усмехается сквозь слезы и размахивает посадочными талонами. Она где-то пропадала целую вечность.
– Готово. Я прошла регистрацию за всех. И багаж сдала. Так что можно сразу на досмотр, – ее губы улыбаются, а глаза нет. Она смотрит на меня, и в ее глазах отражается какое-то огромное чувство, которому нет названия. – Доставим тебя в Рио, дорогая.
Это даже неплохо – сидеть взаперти в металлической коробке, которая летит по воздуху на энергии сгорающего ископаемого топлива. Мы здесь как в ловушке, но всем начхать. Все добровольно выбрали лишение свободы. Мы в гигантской бомбе, а ее медленный контролируемый взрыв означает, что она приземлится, целая и невредимая, когда мы доберемся до Рио. И попутно загрязнит окружающую среду.
Насчет бомбы я не совсем уверена (наверное, я имела в виду космическую ракету), но сама идея, по-моему, ничего.
Я лечу в Рио. Странно, стремно и вместе с тем интересно. Ведь именно об этом я мечтала, когда изнывала в школе от скуки и всеобщего игнора.
Но меня не отпускает очень-очень скверное предчувствие.
Я смотрю то в окно, то в экран с фильмом про женщину, которая решила стать суррогатной мамой, а теперь не желает отдавать ребенка. Фильм не увлекает, я почти не слежу за действием, но в нем есть движущиеся фигурки, на которые можно таращиться. На коленях у меня книга, мне правда хочется ее прочесть, я сама выбрала ее в аэропорту, но и на ней сосредоточиться не удается. Пассажиры, сидящие впереди, громко обсуждают свою поездку в Латинскую Америку.
– Она встретит нас в Лиме, – говорит незнакомая женщина, – если мы приедем туда до двадцать пятого. А если нет, попытаемся пересечься в Куско – и так далее, и тому подобное, сплошные подробности и сложности. Сидящие сзади тоже болтают без умолку, но я их совсем не понимаю. Опять надеваю наушники.
В Бразилии я вообще не пойму ни слова – я совсем не говорю по-испански, а французский забросила в прошлом году, хотя он у меня неплохо шел. Но на одном французском в Рио далеко не уедешь.
Лететь в Бразилию втроем наверняка недешево. За счет родительских сбережений? Растраченных чужих? Украденных? Отмытых? Во все перечисленное мне не верится. Это могли быть только деньги, которые лежали у родителей в банке.
Для всего остального мои родители слишком нормальные. Это непреложный факт. И все-таки мы здесь. В самолете слегка попахивает потом. И спертым воздухом. Я выпила малюсенькую бутылочку белого вина, и мама говорит, что теперь мне придется ограничиться газировкой. Хоть мне уже семнадцать, они ведут себя так, как будто мне пять лет. А я могла бы сидеть здесь и напиваться сама по себе – ничего особо прикольного, зато отвлеклась бы. Через месяц мне восемнадцать.
Родители то и дело поглядывают на меня, быстро и украдкой. Каждый раз, когда я осматриваюсь, кто-нибудь из них как будто проверяет исподтишка, все ли хорошо. Это страшно нервирует; может, все из-за Бэллы. Если они узнали, в каком состоянии моя психика, возможно, в эту странную поездку меня потащили, только чтобы избежать трудного разговора.
Не представляю, зачем еще им понадобилось везти меня в «путешествие моей мечты». Ясно ведь, что я не больна.
Совершенно ясно.
У меня ничего не болит.
У
меня
вообще
ничего
не
болит.
Когда удается сосредоточиться, я во всех красках вижу свою сказочную жизнь в Бразилии. Воображаю, как заканчиваю школу возле самого пляжа, а те горы, которые я рисовала, служат идеальным фоном. У меня новые друзья, и все они такие классные и заграничные, и меня все любят, а не презирают. Не пройдет и нескольких недель, как я начну надевать в школу только верх от бикини и крошечные шорты, и у меня будет целая толпа друзей из Латинской Америки и со всего мира. А мои новые подруги будут гламурными красотками с блестящими черными волосами, так что прежние по сравнению с ними будут казаться унылыми замухрышками. И я прекрасно впишусь в новую компанию с моей лиловой асимметричной стрижкой: меня будут считать крутой и стильной англичанкой.
Но если папа растратил чужие деньги, тогда его разоблачат, арестуют и отправят домой. И везде будут вспышки камер, и весь мир узнает, что он украл деньги и мы сбежали в Рио. От нас будут шарахаться, из самолета нас выведут в наручниках.
Нет, папа не мог сделать ничего подобного. Просто не мог.
Я снимаю наушники.
– И все-таки, что это? – спрашиваю я у мамы, которая притворяется, будто читает самолетный журнал.
– «Это» – это что?
– От чего мы убегаем.
Я смотрю ей в глаза, но не могу прочесть выражение в них, хотя, кажется, это наш самый откровенный разговор с тех пор, как она забрала меня из школы – не далее как сегодня утром. У мамы глаза серовато-голубые. А мои светло-карие, как у папы. Ее глаза больше подошли бы к моим волосам: они почти лиловые.
– Просто наслаждайся поездкой, – помолчав, советует она. – Уверяю тебя, никто ни во что не влип. Это совсем другое дело.
– Какое «другое»?
Мы снова смотрим друг на друга в упор. Ей явно хочется объясниться. Затаив дыхание, я хочу, чтобы она наконец решилась. В ее глазах целая приливная волна эмоций, но больше она не говорит ни слова. И все-таки беспокоится за меня, я же вижу.
Значит, дело во мне.
Не в папиной работе и не в мамином нервном срыве.
Все
дело
во
мне.
В страну, которая стоит первым пунктом в моем списке, они повезли бы меня, только бы если бы знали, что это мой единственный шанс там побывать.
Если бы предчувствовали: вот-вот произойдет что-то ужасное.
Если бы хотели, чтобы я развлеклась, пока еще могу.
Хватит гадать.
Я надеваю наушники и возвращаюсь к фильму. Немного погодя стюардесса подкатывает к маме тележку с едой, и хотя я прошу курицу, на самом деле мне ее не хочется. Смотрю на нее, принюхиваюсь к тошнотворному запаху и гадаю, почему мы с этой курицей встретились здесь и сейчас, в запечатанной консервной банке на высоте тридцати тысяч фунтов над землей.
Кто-то вырастил и убил эту курицу. Она, наверное, росла на птицефабрике, ожиревшая настолько, что не могла толком стоять на ногах. Ни разу не взлетела. Ни разу даже не расправила крылья. Была просто продукцией, как капуста на грядке, и жизнь у нее не отнимали только для того, чтобы мясо оставалось свежим.
А потом ее умертвили, отправили на совсем другую фабрику и приготовили из нее самолетный обед: устроили в гнезде из картошки и склизкой брокколи, залили клейким серым соусом, подняли высоко в небо, там разогрели и принесли мне.
Я быстро съедаю ее. Как ни странно, курица вкусная, и я улыбаюсь при мысли о том, что мир заточен специально под нас, людей, чтобы мы могли творить любую хрень, какую только пожелаем.
Я просыпаюсь с отпечатавшейся на лице складкой от крошечной подушки. Прошу родителей пропустить меня и встаю в очередь в туалет. Понятия не имею, который теперь час, но, наверное, дома уже ночь.
Интересно, кто сейчас вспоминает меня. Джек и Лили. Девчонки в школе потреплются обо мне пару дней и перестанут, переключатся на что-нибудь другое. Только Лили будет скучать по-настоящему. Только Джек знает, где я.
Зевнув, я вспоминаю, как в первый раз увидела Лили. Других учениц смешанного происхождения в классе не было, и я еще издалека залюбовалась ее волосами, похожими на тугие пружинки. А когда нас поставили вместе на экскурсии на природу, я заметила, что у меня звенит в ушах, и поняла: надо как можно скорее напроказничать, чтобы звон прекратился, и обрадовалась, что Лили составит мне компанию.
– Кажется, вон там целая куча еловых шишек, – сказала я и взяла ее за руку.
– А может, и ежевика есть, – ответила Лили, и мы вдвоем направились прочь от тропы. Перелезали через ветки, продирались через кусты ежевики и крапивы, наконец наткнулись на поляну в самой чаще, сели и разговорились. До этого мы вообще ни разу не болтали друг с другом. От Лили я узнала, что от них только что ушел ее папа, а мама на лето везет ее обратно в Гану. А я рассказала ей, что на следующей неделе мне подарят котенка и я назову его Хамфри.
Там, на поляне, мы просидели очень долго. Я только радовалась, что можно побыть вдали от одноклассников, которые или не обращали на меня внимания, или потешались надо мной, потому что иногда я вела себя тихо и застенчиво, а порой словно с цепи срывалась, закатывала чудовищные истерики, и все считали, что я сбесилась. Лили я до этого совсем не знала, но вдруг мне показалось, что она моя единственная подруга.
Прошла вечность, прежде чем нас хватились и подняли крик. А мы тем временем успели поговорить обо всем на свете. Я рассказывала ей истории, наполовину позаимствованные из книг, на ходу сочиняла сказки о сиротах, замках и приключениях в лесу, вдруг сообразив, что рядом с Лили могу быть самой собой. У нее красивый голос, она тихонько спела мне несколько песен. И научила нескольким словам на ганском языке.
Мы слышали, как остальные кричат, но я не боялась, что нам влетит, ведь мы были вдвоем, зато звон в ушах утих, я стала прежней. Мы упорно не отзывались и только хихикали. Наши платья были изодраны колючими ветками, а волосы растрепались.
Нас звали и звали, и наконец мы вернулись к остальным.
– Все хорошо, – шептала Лили, пожимая мне руку.
Мы стали подругами.
Учителя были вне себя. Остальные девочки уже стояли парами на опушке, держались за руки и испуганно озирались. Мы побежали к ним, я отпустила руку Лили, кинулась к миссис Барретт, обняла ее и разрыдалась.
– Мы заблудились, – всхлипывала я. – Мы свернули с тропы, потому что увидели кролика, а тропа вдруг потерялась. Нам было так страшно!
Я слышала, как часто у нее колотится сердце. Она положила ладонь мне на голову.
– Ну-ну, – сказала она. – Теперь все хорошо. Но больше никогда не сходите с тропы, девочки.
Я отвернулась от миссис Барретт и увидела, как Лили поодаль плачет, а остальные девочки суетятся вокруг – всем очень хотелось утешить ее. Наши глаза встретились, и мы с ней еле заметно улыбнулись друг другу.
– Вот, держи, – мама протягивает мне мой паспорт и белый бланк. – Это твоя иммиграционная форма. Я сама ее заполнила за тебя.
– Очень кстати, ведь я неграмотная.
Она вздыхает.
– Элла, ты же спала.
Я отворачиваюсь. Мы стоим в очереди раздраженных пассажиров. Все хотят поскорее в Рио, а я – больше всех. Многие быстро тараторят на непонятных мне языках – или каком-то одном языке, которого я не знаю. Я пропускаю их болтовню мимо ушей. Никто из пассажиров не выглядит так, будто его похитили люди, которым полагалось бы заботиться о нем.
Никто не выглядит так, будто с ним что-то не в порядке.
А на самом деле среди них есть и такие.
– Здравствуйте, – говорит сотрудник иммиграционной службы и быстро, равнодушно улыбается мне. Я протягиваю паспорт и белый бланк, он ставит штамп в паспорт и возвращает его вместе с оторванным корешком бланка. Я благодарю его и отхожу туда, где мама с папой, конечно же, ждут меня. Мама протягивает руку, я отдаю ей мой паспорт и обрывок бланка. Она убирает его к себе в сумочку. Как будто мне пять лет.
У нас на всех один чемодан и почти нет ручной клади.
– Купим подходящую одежду, когда будем на месте, – обещает мама (только богу известно, что она вообще взяла из вещей). Стараюсь придать своей школьной форме менее школьный и форменный вид, но когда на тебе короткая черная юбка, черные колготки и белая рубашка и при этом ты не в школе, то выглядишь как официантка. Я накручиваю на палец длинную прядь, стесняясь не столько своих лиловых волос, сколько дурацкой одежды. Не хочу носить колготки в Латинской Америке. Даже здесь, в помещении, воздух влажный и душный. Все кажется странным и непривычным.
Потом мы садимся в такси. Водитель бросает наш чемодан в багажник. Игнорирую попытки обоих родителей заговорить мне зубы и забираюсь на переднее сиденье. И хлопаю дверью, прежде чем кто-нибудь из них велит мне сесть сзади с мамой.
Уже стемнело, но можно разглядеть деревья с огромными листьями причудливой формы. Повсюду сверкают огни. В этом городе живут люди, это их мир, а я про него ничего не знаю. И это ужасно будоражит.
Таксист едет быстро и часто сигналит. Полный улет. Лихо вписывается в повороты и рассекает по туннелям. А я, его пассажирка, в диком восторге. Чувствую, как сзади родители напрягаются, нервничают, боятся аварии, но мне плевать.
Автобусы повсюду: с шумом проносятся мимо, увозят своих невообразимых пассажиров к невообразимым местам их назначения. Потрясающие автобусы, полная противоположность тем дурацким у нас дома, которые даже скорость набрать между остановками не успевают. Один подрезает было нас, вывернув с соседней полосы, но наш водитель вовремя пресекает попытку истошным и длинным сигналом. Папа кашляет, прочищая горло, и я знаю, как хочется ему попросить сбавить скорость и вести машину, как обычно делает он, – чинно-благоразумно, поглядывая то в зеркало, то на приборы и строго следуя дорожному кодексу. Но я хорошо понимаю, что ничего он не скажет, потому что не знает как, а если бы и знал, решил бы, что вмешиваться невежливо.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?