Текст книги "Комната"
![](/books_files/covers/thumbs_150/komnata-156589.jpg)
Автор книги: Эмма Донохью
Жанр: Современная зарубежная литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Я поворачиваюсь у нее на коленях, чтобы посмотреть на мою любимую картину, где младенец Иисус играет с Иоанном Крестителем, который Ему одновременно друг и взрослый двоюродный брат. Богородица тоже здесь, она прижимается к своей матери, которая приходится бабушкой младенцу Иисусу, как abuela[2]2
Бабушка (исп.).
[Закрыть] Доре. Это странная картина: на ней нет красок и не у всех есть руки и ноги. Ма говорит, что она просто не закончена. Младенец Иисус начал расти в животике Марии после того, как к ней прилетел ангел, похожий на привидение, только с крыльями. Мария очень удивилась и спросила: «Как это может быть?» – а потом сказала: «Ну хорошо, пусть будет так». Когда младенец Иисус на Рождество вылез из ее живота, она положила Его в ясли, но не для того, чтобы Его съели коровы, а только для того, чтобы они согрели Его своим дыханием, поскольку Он был волшебным ребенком.
Наконец Ма выключает лампу, и мы ложимся и произносим сначала молитву пастухов о том, чтобы пастбища всегда были зелеными. Я думаю, что пастбища похожи на пододеяльник, только они пушистые и зеленые, а пододеяльник – белый и гладкий. Я немного пососал, на этот раз правую, поскольку в левой молока было мало. Когда мне было три, в обеих в любое время было много молока, но с тех пор, как мне исполнилось четыре, у меня появилось много занятий, поэтому я сосу лишь несколько раз в день или ночью. Жаль, что я не умею говорить и сосать одновременно, потому что у меня только один рот.
Я почти заснул, но не до конца, а вот Ма действительно уснула – я понял это по ее дыханию.
После сна Ма говорит, что она подумала, что нам не нужно просить сантиметр, мы сами можем сделать линейку.
Мы берем коробку из-под подушечек, на которой изображены древние египетские пирамиды. Ма показывает мне полоску длиной с ее ступню и говорит, чтобы я вырезал такую же. На этой полоске она рисует двенадцать черточек. Я измеряю мамин нос – он длиной два дюйма. Длина моего носа – один дюйм с четвертью, я записываю это число. Ма прикладывает нашу линейку к дверной стене, где отмечен мой рост, и, несколько раз переворачивая ее, определяет, что мой рост – три фута три дюйма[3]3
Фут = 30 см, дюйм = 2,5 см, 3 фута 3 дюйма = 97,5 см.
[Закрыть].
– Послушай, – говорю я, – давай измерим комнату.
– Что, всю комнату целиком?
– Так ведь нам все равно нечего делать.
Она смотрит на меня как-то странно:
– Да, ты прав, совершенно нечего.
Я записываю все наши измерения: например, высота дверной стены до того места, где начинается крыша, равна шести футам семи дюймам.
– Кто бы мог подумать, – говорю я маме, – что длина пробковых плиток, покрывающих стену, чуть больше нашей линейки.
– Эх, – восклицает она, хлопая себя по голове, – ведь площадь этих плиток – один квадратный фут, значит, мы сделали линейку чуть меньше, чем нужно. Получается, что надо просто сосчитать плитки, это будет гораздо быстрее.
Я начал считать количество плиток на стене, у которой стоит кровать, но мама говорит, что все стены одинаковой высоты. Другое правило гласит, что ширина стен такая же, как и ширина пола. Я насчитал одиннадцать футов с обеих сторон, значит, пол у нас – квадратный. Стол – круглый, и я не знаю, что с ним делать. Ма измеряет его посередине, там, где он шире всего. Это составляет три фута девять дюймов. Высота спинки моего стула – три фута два дюйма, и у маминого точно такая же. Стулья на один дюйм ниже меня. Тут Ма говорит, что ей надоели измерения, и мы их прекращаем.
Я закрашиваю места, где написаны цифры, мелками разного цвета – голубым, оранжевым, зеленым, красным и коричневым. Других у меня нет. В конце концов страница блокнота становится похожей на наш ковер, только выглядит еще более дико, и Ма предлагает использовать ее как подставку для тарелки и чашки во время ужина.
На ужин я выбираю спагетти, к ним полагается еще сырая брокколи, которую выбираю не я, но она очень полезна. Я разрезаю брокколи на кусочки волнистым ножом. Когда Ма на меня не смотрит, я проглатываю кусочек, а она потом спрашивает:
– Ой, куда же девался этот большой кусок? – Но на самом деле она не сердится, потому что свежие овощи вливают в нас новые силы.
Ма разогревает два круга на плите до красноты. Мне не позволяется трогать ручки плиты.
Ма всегда следит, чтобы в комнате не вспыхнул огонь, как это бывает в телевизоре. Если кухонное полотенце или наша одежда хотя бы коснется раскаленного круга, все вокруг оранжевым языком охватит пламя и наша комната сгорит, а мы будем кашлять, задыхаться и кричать от невыносимой боли.
Я не люблю запах кипящей брокколи, но он еще не такой противный, как запах зеленой фасоли. Все овощи – это реальные вещи, а вот мороженое бывает только в телевизоре. Как бы мне хотелось, чтобы оно тоже было настоящим!
– А наш цветок тоже свежий?
– Да, только его нельзя есть.
– А почему он больше не цветет?
Ма пожимает плечами и помешивает в кастрюле спагетти.
– Он устал.
– Тогда ему надо лечь спать.
– Но, проснувшись, он все равно будет чувствовать усталость. Может быть, в почве его горшка недостаточно еды для него.
– Тогда давай отдадим ему мою порцию брокколи.
Ма смеется:
– Ему нужна другая еда, специальная подкормка для растений.
– Мы можем попросить, чтобы он принес ее в воскресенье.
– У меня уже накопился целый список того, что нам надо.
– Где?
– У меня в голове, – отвечает Ма. Она вытаскивает из кастрюли спагеттину, похожую на червяка, и пробует ее.
– Я думаю, они любят рыбу.
– Кто?
– Цветы, они любят протухшую рыбу. Или только рыбьи кости?
– Фу, какая гадость!
– Может быть, в следующий раз, когда у нас будут рыбные палочки, мы зароем одну из них в землю цветка.
– Только не мою.
– Хорошо, кусочек моей.
Я люблю спагетти больше всего на свете из-за песни фрикаделек; я пою ее, пока мама наполняет наши тарелки.
После ужина происходит совсем неслыханная вещь – мы печем именинный пирог. Клянусь, он будет очень вкусным, да еще со свечами, которых воткнут столько же, сколько мне лет, и с настоящим огнем, которого я еще ни разу в жизни не видел.
Я лучший протыкальщик яиц, их внутренности у меня вытекают без остановки. Для пирога мне надо вылить в тесто три яйца; я использую для этого кнопку, на которой держится картина «Впечатление: Восход», поскольку думаю, что безумная лошадь разозлится, если я сниму со стены «Гернику», хотя я всегда втыкаю кнопку назад. Ма считает «Гернику» самым лучшим шедевром, потому что она самая реальная, но на самом деле на ней все перемешано. Лошадь кричит, обнажив свои зубы, потому что в нее воткнули копье; еще там есть бык, и женщина, которая держит ребенка вниз головой, и лампа, похожая на глаз, но хуже всего – большая выпуклая нога в углу. Мне всегда кажется, что она собирается раздавить меня.
Я облизываю ложку, и Ма засовывает пирог в горячий живот плиты. Я пытаюсь жонглировать яичными скорлупками. Ма ловит одну из них.
– Сделаем Джека с разными лицами?
– Нет, – отвечаю я.
– Тогда, может, сделаем гнезда для теста? А завтра разморозим свеклу и покрасим их в красный цвет…
Я качаю головой:
– Лучше добавим их к яичной змее.
Яичная змея длиннее всей нашей комнаты. Мы начали делать ее, когда мне было три; она живет под кроватью, свернутая в кольца, чтобы ей не вздумалось нас укусить. Большинство скорлупок коричневого цвета, но иногда попадаются и белые. На некоторых из них мы нарисовали узоры карандашами, мелками или ручкой, а к некоторым клейстером прилепили кусочки скорлупы. У змеи есть корона, сделанная из фольги, желтый пояс из ленты и волосы из ниток и кусочков ваты. Вместо языка у нее иголка, от нее через все тело змеи тянется красная нить. Мы больше уже не удлиняем яичную змею, потому что иногда ее кольца цепляются друг за друга и трескаются и далее распадаются, и нам приходится использовать их для мозаики. Я вставляю иголку в дырочку одной из скорлупок – мне надо попасть этой иглой в дырку на противоположной стороне, а это не так уж и просто. Теперь змея стала на три яйца длиннее, и я очень осторожно сматываю ее кольцами, чтобы она уместилась под кроватью.
Вдыхая чудные запахи, мы целую вечность ждем, когда испечется пирог. Когда пирог остывает, мы делаем для него снег, только не холодный, как настоящий, а в виде сахара, растворенного в воде. Ма обмазывает им пирог со всех сторон.
– Теперь я помою посуду, а ты укрась его шоколадом.
– Но ведь у нас нет шоколада.
– А вот и есть, – говорит она, вытаскивая маленький пакетик и встряхивая его шик-шик. – Я отложила его из воскресного подарка три недели назад.
– Какая ты молодец, Ма. А где он лежал?
Она крепко сжимает рот.
– А вдруг мне снова понадобится место, где надо будет что-нибудь спрятать?
– Скажи! – кричу я.
Ма больше не улыбается.
– Не кричи, у меня от крика болят уши!
– Скажи мне, где ты прятала шоколад.
– Послушай, Джек…
– Мне не нравится, что у нас есть места, где могут спрятаться…
– Кто?
– Зомби.
– А.
– Или людоеды и вампиры…
Она открывает шкаф и, вытащив коробку с рисом, показывает мне темную дыру:
– Я спрятала шоколад здесь, вместе с рисом. Понял?
– Понял.
– Ничего страшного здесь нет. Можешь проверить сам в любое время.
В пакете пять шоколадок – розовая, голубая, зеленая и две красные. Когда я кладу их на пирог, краска и «снег» пачкают мои пальцы, и я тщательно их облизываю.
Пришло время ставить свечи, но их нет.
– Ты снова кричишь, – говорит Ма, закрывая руками уши.
– Но ты сказала, что будет именинный пирог, а что это за именинный пирог, если на нем нет пяти зажженных свечей!
Ма с шумом вздыхает:
– Я неправильно выразилась. У нас с тобой пять шоколадок, и они говорят, что тебе пять лет.
– Я не хочу есть этот пирог.
Я ненавижу, когда Ма молча ждет.
– Он противный.
– Успокойся, Джек.
– Надо было попросить свечей в качестве воскресного подарка.
– Ну, на прошлой неделе нам были нужны обезболивающие таблетки.
– Мне они не нужны, это только тебе! – кричу я.
Ма смотрит на меня так, будто у меня появилось новое лицо, которое она видит в первый раз. Потом она говорит:
– И все-таки не забывай, что нам приходится выбирать те вещи, которые ему легче всего достать.
– Нет, он может достать все, что угодно.
– Да, – отвечает Ма. – Но если ему пришлось побегать…
– Почему это ему пришлось побегать?
– Я имею в виду – если ему пришлось зайти в два или три магазина, он мог на нас рассердиться. А если ему вообще не удастся достать то, о чем мы попросили, тогда он, возможно, не принесет нам в следующее воскресенье никакого подарка.
– Но, Ма, – смеюсь я, – он не ходит по магазинам. Ведь магазины бывают только в телевизоре.
Она жует свою губу, а потом смотрит на пирог.
– И все-таки, прости меня, я думала, что шоколадки заменят свечи.
– Глупая Ма.
– Бестолковая. – Она бьет себя по голове.
– Тупая, – говорю я ласково. – На следующей неделе, когда мне будет шесть, постарайся все-таки достать свечи.
– На будущий год, – поправляет меня Ма. – Ты хотел сказать – на будущий год. – Ее глаза закрыты. Они у нее иногда закрываются, и она целую минуту молчит. Когда я был маленьким, то думал, что у нее села батарейка, как однажды в часах, и надо будет попросить, чтобы он в воскресенье подарил нам новую.
– Обещаешь?
– Обещаю, – говорит Ма, открывая глаза.
Она отрезает мне огромассный кусок пирога, а я, когда она отворачивается, сгребаю на него все пять шоколадок – две красные, розовую, зеленую и голубую.
Ма говорит:
– Ой, еще одна пропала, как же это случилось?
– Теперь ты уже не узнаешь, ха-ха-ха, – отвечаю я таким голосом, каким говорит Воришка, когда крадет что-нибудь у Доры.
Я беру одну из красных шоколадок и кладу Ма в рот; она передвигает ее к передним зубам, которые не такие гнилые, и, улыбаясь, жует.
– Смотри, – говорю я ей. – В моем пироге остались вмятины там, где до этого были шоколадки.
– Они похожи на маленькие кратеры, – говорит Ма и засовывает свой палец в одну из вмятин.
– А что такое кратеры?
– Это дырки, в которых что-то произошло, например извержение вулкана, взрыв или еще что.
Я кладу зеленую шоколадку назад в кратер и считаю:
– Десять, девять, восемь, семь, шесть, пять, четыре, три, два, один – бум!
Шоколадка взлетает в открытый космос и попадает мне в рот. Мой именинный пирог – лучшее, что я когда-либо ел.
Ма больше не хочется пирога. Окно в крыше высасывает весь свет и становится почти черным.
– Сегодня день весеннего равноденствия, – говорит она. – Я помню, что в то утро, когда ты родился, его так назвали по телевизору. В тот год в марте тоже еще лежал снег.
– А что такое равноденствие?
– Это слово означает «равный». В этот день количество темноты равно количеству света.
Из-за пирога смотреть телевизор уже поздно, часы показывают 8:33. Мой желтый капюшон чуть было не отрывает мне голову, когда Ма стаскивает с меня майку. Я надеваю свою лучшую футболку и чищу зубы, а Ма завязывает мешок с мусором и ставит его у двери, положив поверх список, который я написал. Сегодня там указано: «Пожалуйста, принеси нам пасту, чечевицу, консервы из тунца, сыр (если не слишком много $). С. Дж. Спасибо».
– А можно попросить винограда? Он ведь очень полезный.
И Ма в конце списка дописывает: «Виноград, если возм. (или любые свежие или консервированные фрукты)».
– Расскажи мне какую-нибудь историю.
– Только короткую. Хочешь… сказку про Пряничного Джека?
Она и вправду рассказывает ее быстро и смешно. Пряничный Джек выскакивает из печи, катится, катится, и никто не может его поймать: ни старушка, ни старик, ни крестьяне, которые молотят зерно, ни пахари, – но в конце концов он по глупости своей позволяет лисе взять себя в рот, чтобы переправиться через реку, и она тут же его съедает.
Если бы я был сделан из теста, я бы сам себя съел, чтобы никому не досталось.
Мы быстро-быстро читаем молитву, сложив руки и закрыв глаза. Я молюсь, чтобы Иоанн Креститель и младенец Иисус пришли поиграть с Дорой и Бутс. Ма молится, чтобы солнечное тепло растопило снег, облепивший наше окно на крыше.
– Я могу немного попить?
– Сразу же, как только проснешься утром, – говорит Ма, натягивая свою футболку.
– Нет, я хочу сегодня.
Она кивает на часы, которые показывают 8:57; осталось всего три минуты до девяти. Поэтому я залезаю в шкаф, и ложусь на подушку, и закутываюсь в одеяло, серое и пушистое, с красным кантом. Прямо надо мной висит рисунок меня, о котором я уже успел позабыть. Ма заглядывает в шкаф.
– Три поцелуя?
– Нет, пять для мистера Пятилетнего.
Она пять раз целует меня и со скрипом закрывает дверцы.
Но в щели пробивается свет, и я могу видеть кое-что на рисунке – черты, похожие на мамины, и нос, который похож только на мой собственный. Я трогаю бумагу – она шелковистая на ощупь. Я вытягиваюсь так, что моя голова и ноги упираются в стенки шкафа. Я слушаю, как Ма надевает свою ночную футболку и принимает таблетку, убивающую боль. Она всегда пьет две таблетки на ночь, поскольку, как она говорит, боль похожа на воду – она разливается, как только Ма ложится в постель. Ма выплевывает зубную пасту.
– Наш друг и приятель Баз чешет свой левый глаз, – начинает Ма.
Я придумываю свой стих:
– Наш друг и приятель За говорит «бла-бла-бла».
– Наш друг Мурзилка живет в морозилке.
– Наша подруга Нола пошла в школу.
– Неудачная рифма, – говорит мама.
– О боже! – рычу я совсем как Воришка.
– Наш друг младенец Иисус… попробовал сыр на вкус.
– Наш друг, несясь на коне, пропел свою песню луне.
Луна – это серебряное лицо Бога, которое появляется только в редких случаях.
Я сажусь и прижимаюсь лицом к щелке. Я вижу кусочек выключенного телевизора, туалет, ванную, свой покоробившийся рисунок голубого осьминога и Ма, которая убирает нашу одежду в ящики комода.
– Ма?
– Да?
– А почему ты прячешь меня, как шоколадки?
Я думаю, она сидит на кровати. Она говорит так тихо, что я ее почти не слышу.
– Я просто не хочу, чтобы он тебя видел. Когда ты был еще младенцем, я всегда перед его приходом заворачивала тебя в одеяло.
– А что, мне будет больно?
– Из-за чего?
– Из-за того, что он меня увидит?
– Нет-нет. Спи давай, – говорит мне Ма.
– Скажи про клопа.
– Ночь, скорее засыпай, клоп, малютку не кусай.
Клопы такие маленькие, что их нельзя увидеть, но я разговариваю с ними и иногда считаю. В прошлый раз я добрался до трехсот сорока семи. Я слышу звук выключателя, и одновременно с ним гаснет свет. Судя по звукам, Ма забирается под одеяло.
В отдельные ночи я видел Старого Ника в щелку, но никогда всего целиком и вблизи. У него много белых волос, которые доходят только до ушей. Быть может, его взгляд способен превратить меня в камень. Зомби кусают детей, чтобы оживить их, вампиры сосут из них кровь, пока они не умирают, людоеды подвешивают их за ноги и съедают. Великаны тоже очень противные: «живой он или мертвый, я из его костей наделаю мучицы и хлеба для гостей». Но Джеку все-таки удалось удрать от него с золотой курицей – он быстро-быстро спускался по бобовому стеблю. Великан спускался за ними, но Джек закричал, чтобы мама принесла ему топор, что-то вроде ножа, только гораздо крупнее. Мама Джека побоялась сама срубить стебель, так что, когда Джек оказался на земле, они срубили его вместе, и великан разбился, и все его внутренности вывалились наружу, ха-ха-ха. И тогда Джек стал Джеком – Победителем великанов.
Интересно, уснула ли Ма?
В шкафу я всегда покрепче закрываю глаза, чтобы побыстрее уснуть и не слышать, как придет Старый Ник. Тогда, когда я проснусь, уже наступит утро, и я заберусь к Ма в постель и пососу молока и все будет в порядке. Но сегодня я никак не могу уснуть – у меня в животе бурчит пирог. Я считаю языком свои верхние зубы справа налево до десяти, потом нижние – слева направо, потом опять справа налево. Каждый раз у меня получается десять, а дважды десять равно двадцати – вот сколько у меня зубов.
Звука бип-бип все не слышно, а ведь уже давно десятый час. Я снова считаю свои зубы и получаю девятнадцать, – наверное, я неправильно сосчитал или один из зубов выпал. Я легонько кусаю себя за палец, потом еще раз. Я жду долгие часы.
– Ма, – шепчу я, – так он придет или нет?
– Похоже, что нет. Иди ко мне.
Я вскакиваю и распахиваю дверцы шкафа. Не проходит и двух секунд, как я уже в кровати. Под одеялом очень жарко, и я высовываю из-под него ноги, чтобы они не сгорели. Я напиваюсь до отвала из левой, а потом из правой груди. Я не хочу засыпать, потому что завтра уже не будет дня рождения.
Неожиданно мне в лицо бьет свет. Жмурясь, я выглядываю из-под одеяла. Ма стоит рядом с лампой, в комнате светло, потом вдруг, щелк, и снова становится темно. Опять свет, через три секунды – тьма, потом свет, который горит всего секунду. Ма смотрит в окно на крыше. Опять наступает темнота. Она иногда делает это в ночи, я думаю, это помогает ей снова заснуть.
Я жду, когда Ма окончательно выключит лампу. Тогда я шепчу в темноте:
– Все сделала?
– Извини, что разбудила тебя, – отвечает она.
– Ничего.
Она ложится в постель, замерзшая, и я обнимаю ее рукой посередине.
Сегодня мне пять лет и один день.
Глупый пенис всегда встает по утрам, я опускаю его вниз.
Когда мы, пописав, моем руки, я пою «Весь мир у него в руках». Другой песни о руках я вспомнить не могу, а в песне о птичках поется только о пальцах.
Улетай, Петр,
Улетай, Пол.
Два моих пальца летают по комнате и чуть было не сталкиваются в воздухе.
Возвращайся, Петр,
Возвращайся, Пол.
– Я думаю, что это песня об ангелах, – говорит Ма.
– Да?
– Ой нет, о святых, прости меня.
– А кто такие святые?
– Очень праведные люди. Вроде ангелов, но без крыльев.
Я смущен.
– Как же они тогда взлетают со стены?
– Это песня о птичках, они умеют летать. Я хочу сказать, что их назвали в честь святого Петра и святого Павла, которые были друзьями младенца Христа.
А я и не знал, что у него, кроме Иоанна Крестителя, были еще другие друзья.
– Святой Петр однажды сидел в тюрьме…
Я смеюсь.
– Детей не сажают в тюрьму.
– Это случилось, когда он и все остальные уже выросли.
А я и не знал, что младенец Иисус был взрослым.
– Святой Петр был плохим?
– Нет-нет, его посадили в тюрьму по ошибке, я хочу сказать – его отправили туда плохие полицейские. Тем не менее он все время молился, чтобы его освободили, и знаешь что? С небес спустился ангел и разбил дверь тюрьмы.
– Круто, – говорю я. Но мне больше нравится думать о них как о младенцах, бегающих голышом.
Тут что-то весело барабанит по стеклу, и я слышу скрип-скрип. В окне на крыше светлеет, и темного снега почти не видно. Ма тоже смотрит вверх и улыбается. Я думаю, Бог услышал ее молитву.
– А сегодня снова свет и тьма равны?
– Ты спрашиваешь о равноденствии? – говорит Ма. – Нет, теперь уже свет будет потихоньку побеждать тьму.
Она разрешает мне позавтракать пирогом, чего раньше никогда не было. Он немного подсох, но все равно вкусный.
По телевизору показывают передачу «Удивительные домашние животные», но изображение совсем нечеткое. Ма не переставая двигает кроликом, но и это не помогает. Я беру пурпурную ленточку и завязываю бантик на его проволочном ухе. Я хотел бы посмотреть «Жителей заднего двора», я не видел этой передачи уже целую вечность. Воскресного подарка мы еще не получили, потому что Старый Ник вчера вечером не приходил, и я считаю это самым лучшим подарком ко дню рождения. Мы попросили совсем неинтересные вещи – новые штаны, поскольку у моих черных брюк на коленях образовались большие дырки. Мне эти дырки совершенно не мешают, но Ма говорит, что в них я похож на бездомного, но объяснить, что это такое, не может.
После ванной я играю с одеждой. Сегодня утром мамина розовая юбка превращается в змею, которая спорит с моим белым носком.
– Лучший друг Джека – это я.
– Нет, я.
– Я тебя укушу.
– А я цапну.
– А я превращу тебя в порошок с помощью моего летающего огнестрельного насоса.
– Ха, а у меня есть реактивный мегатронный трансформер-бомбомет…
– Эй, – говорит Ма, – может, сыграем в мяч?
– Но ведь у нас больше нет пляжного мяча, – напоминаю я ей. Он лопнул, когда я нечаянно слишком сильно ударил его ногой и он стукнулся о дверь кладовки. Лучше бы вместо глупых штанов мы попросили новый мяч.
Но Ма говорит, что мы можем сами сделать себе мяч. Мы собираем листы бумаги, на которых я учусь писать, заталкиваем их в сумку для покупок и мнем ее до тех пор, пока бумага не принимает форму шара, после чего мы рисуем на мяче страшное лицо с тремя глазами. Бумажный мяч летает не так высоко, как пляжный, но всякий раз, когда мы его ловим, он издает звук скранч. Ма ловит мяч лучше меня, хотя у нее иногда возникает боль в поврежденном запястье, зато я лучше ее бросаю.
Из-за того что мы позавтракали пирогом, мы едим воскресные оладьи на обед. Муки осталось совсем немного, и они получаются тонкими и расползаются на сковороде, но мне такие больше нравятся. Я складываю их пополам, и некоторые трескаются. Желе осталось тоже совсем чуть-чуть, поэтому мы его разбавляем водой.
Кусочек оладушка падает у меня на пол, и Ма вытирает пол губкой.
– Пробка уже совсем стерлась, – говорит она сквозь зубы, – как же нам теперь поддерживать чистоту?
– Где?
– Вот здесь, где стоят наши ноги.
Я забираюсь под стол и вижу дырку в полу, на дне которой какое-то коричневое вещество, очень твердое, его не поцарапать ногтем.
– Не скреби там, Джек.
– Я не скребу, а просто пробую пальцем. – Дырка похожа на крошечный кратер.
Мы сдвигаем стол к ванной и укладываемся на ковер позагорать. Ковер лежит прямо под окном на крыше и днем нагревается. Я пою «Солнце не светит», Ма поет «Вот и солнышко вышло», я подхватываю «Ты мое солнце». Потом я сосу, в левой груди сегодня очень жирное молоко.
Когда я закрываю глаза, желтое лицо Бога, просвечивающее через мои веки, становится красным. Я открываю глаза и жмурюсь от яркого света. Мои пальцы отбрасывают на ковер тени, их очертания слегка размыты.
Ма дремлет рядом.
Вдруг я слышу какой-то звук и, стараясь не разбудить ее, тихонько встаю. У плиты кто-то скребется.
Живая вещь, зверек, совсем настоящий, а не из телевизора. Он на полу, ест что-то, может быть кусочек оладушка. У него есть хвост, и я догадываюсь, что это мышонок.
Я подхожу ближе, но малыш юркает под плиту – я и не знал, что можно так быстро бегать.
– Эй, мышонок, – шепчу я, боясь напугать его.
С мышами надо разговаривать тихо, об этом я узнал из книги об Алисе, только она по ошибке зовет свою кошку Дину. А мышь пугается и убегает. Я складываю руки в молитвенном жесте:
– Эй, мышонок, вернись, ну пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…
Я жду долгие часы, но он не возвращается.
Ма, несомненно, спит.
Я открываю холодильник, но там почти ничего нет. Мыши любят сыр, но у нас его не осталось. Я достаю хлеб и, раскрошив кусочек на тарелке, ставлю ее у плиты. Скрючившись, я становлюсь перед ней на колени и снова жду.
И тут происходит чудо – мышонок высовывает свой нос, он у него остренький. Я чуть было не подскакиваю от радости, но вовремя спохватываюсь и сижу неподвижно. Он подходит к крошкам и обнюхивает их. Я стою примерно в двух футах от него, жаль, что линейка осталась в коробке под кроватью, я бы измерил поточнее. Но я понимаю, что двигаться нельзя, а то мышонок снова убежит. Я осматриваю его лапки, усы, загнутый хвостик. Он совсем настоящий, это самое большое животное, которое я когда-либо видел. Он в миллионы раз больше муравья или паука.
Вдруг что-то падает на плиту – шлёп. Я вскрикиваю и нечаянно наступаю на тарелку. Мышонка нет. Куда же он подевался? Может, упавшая книга раздавила его? Это «Объемный аэропорт», я просматриваю все страницы, но его нет. Зал багажа весь изорвался и больше уже не выступает над страницей.
Ма как-то странно смотрит на меня.
– Это ты его прогнала! – кричу я.
Она достает совок и сметает на него обломки тарелки.
– Как она оказалась на полу? Теперь у нас осталось всего две большие тарелки и одна маленькая…
Повар в «Алисе в Стране чудес» бросает в малыша тарелки и кастрюлю, которая чуть было не отбивает ему нос.
– Мышонку понравились крошки.
– Джек!
– Он настоящий, я его видел.
Ма отодвигает плиту, и мы обнаруживаем маленькую щель в дверной стене. Ма достает рулон алюминиевой фольги и начинает засовывать скатанные из нее шарики в эту щель.
– Не надо. Прошу тебя.
– Извини, но если заведется одна мышь, то скоро их будет уже целый десяток.
Что за чушь она несет?
Ма кладет фольгу и крепко хватает меня за плечи.
– Если мы оставим эту мышь, то скоро повсюду будут бегать ее дети. Они будут воровать нашу еду и разносить микробы на своих грязных лапках…
– Пусть едят мою пищу, я не голоден.
Но Ма не слушает меня. Она придвигает плиту к дверной стене.
Потом мы заклеиваем лентой «ангар» в книге «Объемный аэропорт», и он снова начинает выступать над страницей, но «зал багажа» починить уже нельзя – он весь разорван.
Мы сидим в кресле-качалке, и Ма, чтобы загладить свою вину, три раза читает мне «Дилана-землекопа».
– Давай попросим новую книгу в воскресенье, – предлагаю я.
Она кривит рот:
– Я уже просила три недели назад; я хотела подарить тебе книгу на день рождения. Но он сказал, чтобы мы отстали от него – у нас и так уже целая полка книг.
Я гляжу поверх ее головы на полку – на ней может уместиться в сто раз больше книг, если снять с нее другие вещи и положить под кровать рядом с яичной змеей. Или на шкаф… но на шкафу уже живут замок и лабиринт. Нелегко запомнить, где хранится та или иная вещь; Ма иногда говорит, что ненужные предметы надо выбрасывать, но я обычно нахожу для них местечко.
– Он думает, что мы должны все время смотреть телевизор.
Это звучит смешно.
– Если мы будем это делать, то останемся без мозгов, как он сам, – говорит Ма.
Она наклоняется, чтобы взять «Мою большую книгу детских стихов». Она читает мне по одному стихотворению с каждой страницы, которое я выбираю. Больше всего я люблю стихи о Джеке, вроде «Малыша Джека» или «Уголка маленького Джека».
Джек наш ловок,
Джек наш храбр,
Прыгнул через канделябр.
Я думаю, он захотел посмотреть, загорится ли его рубашонка или нет. В телевизоре мальчики всегда ложатся спать в пижамах, а девочки – в ночнушках. Моя ночная футболка самая большая из всех. У нее на плече дырка, в которую я люблю засовывать палец и щекотать себя, засыпая. В книге есть еще стишок «Пудинг и пирог Джека-Уэка», но когда я научился читать, то увидел, что в нем на самом деле говорится о Джорджи-Порджи. Это Ма слегка изменила слова, но это не вранье, а просто притворство. То же самое случилось и вот с таким стихом:
Джеки-Джек, сын трубача,
Украв свинью, дал стрекача.
В книге это сделал Том, но Джек звучит лучше. Украсть – это когда мальчик берет какую-нибудь вещь, принадлежащую другому мальчику. В книгах и телевизоре у всех людей есть вещи, которые принадлежат только им, – все это очень сложно.
Уже 5:39, поэтому мы идем ужинать. Пока лапша размокает в горячей воде, Ма находит трудные слова на пакете с молоком и проверяет меня. «Питательное» означает еду, а «пастеризованное» – что молоко просветили лазерным лучом, чтобы убить микробов. Я хочу еще пирога, но Ма говорит, что сначала надо съесть сочный свекольный салат. Потом я ем пирог, который уже почти совсем засох.
Я забираюсь на качалку, чтобы снять коробку с играми с книжной полки. Сегодня я выбираю шашки и буду играть красными. Шашки похожи на маленькие шоколадки, но я много раз лизал их и обнаружил, что у них нет никакого вкуса. Они прилипают к доске с помощью волшебного магнита. Ма больше любит шахматы, но у меня от них болит голова.
Когда приходит время смотреть телевизор, она выбирает планету диких животных, где показывают, как черепахи зарывают в песок свои яйца. Из скорлупы вылезают маленькие черепашки, но мама-черепаха уже ушла, это очень странно. Интересно, встретятся ли они когда-нибудь в море, мама и ее детки, и узнают ли друг друга или просто будут плавать рядом?
Передача о диких животных заканчивается слишком быстро, и я переключаюсь на другой канал. Здесь двое мужчин в одних трусах и теннисных туфлях бешено мутузят друг друга.
– Эй, вы, драться нельзя, – кричу я им. – Младенец Иисус на вас рассердится.
Но тут мужчина в желтых трусах заезжает волосатому прямо в глаз.
Ма стонет, как будто он ударил ее.
– Мы что, так и будем это смотреть?
Я говорю ей:
– Через минуту приедет полиция со своей этой виий-а, виий-а, виий-а и отведет этих плохих парней в тюрьму.
– Но ведь это же бокс… грубый, но все-таки спорт, и боксерам разрешают драться, если они надевают специальные перчатки. Все, время закончилось.
– Давай поиграем в попугая, для пополнения моего словарного запаса.
– Хорошо.
Ма подходит и переключает телевизор на планету красной кареты, где женщина со взбитыми волосами, играющая роль босса, задает людям вопросы, а сотни других людей хлопают в ладоши. Я напряженно вслушиваюсь, как женщина разговаривает с одноногим мужчиной; я думаю, он потерял ногу на войне.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?