Текст книги "Дитрих Бонхёффер. Праведник мира против Третьего Рейха"
![](/books_files/covers/thumbs_240/ditrih-bonheffer-pravednik-mira-protiv-tretego-reyha-72442.jpg)
Автор книги: Эрик Метаксас
Жанр: Зарубежная эзотерическая и религиозная литература, Религия
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 11 (всего у книги 50 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]
Наставник
Перед отъездом в США Бонхёффер сдал экзамен на право читать лекции по богословию в Берлинском университете и по возвращении немедленно занял должность преподавателя, стал вести лекции и семинары. Его метод преподавания богословия оказался несколько неожиданным на вкус большинства. Произошедшая в нем перемена давала себя знать и на учебных занятиях.
Вольф-Дитер Циммерман входил в число первых студентов Бонхёффера, впервые он увидел его осенью 1932 года. В первый день слушателей собралось совсем мало, Циммерман даже подумывал, не уйти ли. Но что-то его привлекло, и он предпочел остаться. Ту лекцию он запомнил навсегда.
На возвышение быстрой, легкой походкой вышел молодой преподаватель с очень светлыми, редеющими волосами, с круглым лицом, очки без оправы скреплялись золотой перемычкой. Кратко поприветствовав нас, он твердым, слегка гортанным голосом сообщил задачи и план лекции, развернул приготовленную рукопись и начал читать. Он напомнил нам, что ныне мы то и дело задаемся вопросом, нужна ли нам по-прежнему Церковь, нужен ли Бог. И это неправильная постановка вопроса. Не нам вопрошать – нас вопрошают. Церковь существует, и Бог существует, а мы стоим перед вопросом, готовы ли мы служить, ибо Господь нуждается в нас172.
Подобные речи в ту пору редко раздавались с немецких церковных кафедр, с университетской же кафедры это было и вовсе что-то неслыханное. Однако Бонхёффер не сделался вдруг более эмоциональным или менее рациональным, стиль его лекций оставался «полностью сосредоточенным, нисколько не сентиментальным, почти бесстрастным, кристально ясным, с рациональным холодком, точно он вел репортаж». Сочетание непоколебимой веры с блестящим интеллектом покоряло. Другой студент, Ференц Лехель, вспоминал, что слушатели «следили за его словами с таким вниманием, что слышно было гудение мух. Порой, когда в конце лекции мы откладывали ручки, нам приходилось буквально утирать взмокший лоб» 173.
Но не всегда он был таким серьезным и напряженным. Ему и тогда была присуща веселость, даже игривость, которая и годы спустя радовала друзей. Как-то раз он пригласил Лехеля остаться на обед, и когда студент из вежливости отказался, Бонхёффер принялся его уговаривать: «Это же не мой хлеб, это наш хлеб, если мы преломим его вместе, останется еще дюжина корзин».
Студентов к себе домой он приглашал нередко, он принимал участие в их жизни, как принимал участие в жизни детей из воскресной школы Грюневальда и молодых людей из своего четвергового кружка. Лехель вспоминает, как Бонхёффер способствовал укреплению его веры.
В моих интеллектуальных затруднениях он поддержал меня как пастырь, братски и дружески. Рекомендуя мне книгу Карла Хайма «Вера и мысль», он подчеркнул, как Хайм умеет сочувствовать сомневающимся: он не прибегает к дешевой апологетике, не расстреливает с занебесных высот бастионы естественных наук. Думать надо вместе с сомневающимися, сказал мне он, и даже сомневаться вместе с ними174.
Другой студент, Отто Дудзус, рассказывал о том, как Бонхёффер собирал студентов на музыкальные вечера в доме своих родителей.
Всем, что он имел и чем он был, он делился с другими. Величайшим его сокровищем был элегантный, культурный, образованный – высокообразованный – открытый всему новому дом его родителей, куда он привел нас. Каждую неделю, а позднее раз в две недели происходили эти вечера, и атмосфера на них царила такая, что его дом стал нашим домом. Нас прекрасно принимала мать Бонхёффера175.
Даже когда сам Бонхёффер в 1934 году уехал в Лондон, его родители продолжали обращаться с этими студентами, как с родственниками, включали их в свой семейный и социальный круг. Бонхёффер не отделял свое христианское служение от личной жизни: его родители общались со студентами-богословами, а студенты знакомились с замечательным семейством Бонхёфферов.
* * *
Инге Кардинг, одна из немногих женщин в семинаре Бонхёффера, вспоминала его первую лекцию:
В первый момент я подумала: как же он молод!.. Он был хорош собой, с красивым лицом и осанкой… Со студентами обращался очень естественно… но была в нем и уверенность, достоинство, удивительные для такого молодого человека… Он умел соблюдать дистанцию… с ним рядом никто не осмелился бы глупо шутить176.
Поделился своими впечатлениями и бывший студент Бонхёффера Альберт Шёнхер:
На многих фотографиях он выглядит не совсем таким, каким был в жизни. Он часто выходит полноватым, пухлым, а на самом деле был сложен атлетически, крупный, с большим лбом – со лбом, как у Канта. Но его голос не соответствовал телу – он был тонковат, так что обаять голосом он бы никого не смог, демагога из него не вышло бы. И это Бонхёффера весьма устраивало, потому что он ни в коем случае не хотел бы превратиться в демагога, гипнотизировать людей звучанием своего голоса, своей внешностью, «харизмой» – нет, ему важна была сущность177.
Личное очарование всегда казалось Бонхёфферу скорее «проблемой», он не доверял ему, хотел, чтобы слушатели отзывались только на его слова и на его логику.
Тем не менее вокруг Бонхёффера в ту пору собирается группа преданных студентов, и темы их бесед выходят далеко за пределы университетских. Часть из них собиралась еженедельно в мансарде у Вольфа-Дитера Циммермана поблизости от Александерплатц. Набивались в помещение битком, торчали там часами, куря и болтая. Даже на этих сборищах Бонхёффер установил строгую дисциплину, как и в своем четверговом кружке. Никакой праздной болтовни, серьезное, направленное исследование вопросов, «чистая, абстрактная теория, попытка полностью охватить проблему».
Бонхёффер был готов к открытому обсуждению любых идей и призывал к этому же своих учеников. Они прослеживали каждую логическую цепочку до неизбежного вывода и проверяли всякий ракурс, чтобы добиться полной объективности, не оставлять ничего на волю эмоций. К богословским идеям Бонхёффер относился с таким же уважением, как его отец и брат Карл-Фридрих – к основам науки, а брат Клаус – к основам юриспруденции. Вопросы о Библии, этике, богословии подлежали столь же строгому рассмотрению, «болтовня» и идеологические заклинания разоблачались и отбрасывались. Бонхёффер стремился в этих дискуссиях получить результаты, которые выдержали бы любую проверку, ведь и жизнь предстояло строить в соответствии со сделанными выводами. Теоретические выводы воплощались в поступки, в субстанцию человеческой жизни. Как только удавалось с полной отчетливостью постичь смысл Слова Божьего, приходилось, как бы это ни было трудно, действовать в соответствии с ним и выводами из него. А в ту эпоху в Германии подобная позиция могла навлечь на человека весьма серьезные последствия.
Студенты ценили открытость Бонхёффера и его безграничное терпение. Гельмут Трауб отмечает, что Бонхёффер «отличался невероятной сдержанностью, он соглашался обсудить любую представленную ему на рассмотрение проблему, не упускал из виду даже самые отдаленные ассоциации»178.
Примерно в 10:30 они перебазировались в пивной погребок по соседству и там в неформальной обстановке продолжали разговор. Угощал неизменно преподаватель. Циммерман вспоминал, как однажды на эту встречу Бонхёффер принес записи «негритянских духовных песнопений», купленные им в Нью-Йорке.
Он рассказывал нам о своем цветном друге, с которым он путешествовал по Штатам… рассказывал о набожности негров… Под конец он сказал: «Когда я прощался с моим чернокожим другом, тот сказал мне: «Расскажите о наших страданиях в Германии. Расскажите им, как с нами обращаются и какие мы». Нынче я хотел исполнить свой долг перед ним179.
По-видимому, в эту пору он начал задумываться над призванием Церкви «быть с теми, кто страждет».
Многие ученики той поры надолго вошли в жизнь Бонхёффера. Некоторые участвовали вместе с ним в экуменическом движении, многие впоследствии присоединились к подпольным семинариям в Цингсте и Финкенвальде. Отто Дудзус, Альберт Шёнхер, Винфрид Мехлер, Иоахим Каниц, Юрген Винтерхагер, Вольф-Дитер Циммерман, Герберт Йеле и Инге Кардинг принадлежали к их числу.
Бонхёффер не ограничивался преподаванием, обязанностями университетского лектора. Он хотел «наставлять» своих учеников в жизни истинного христианина, а эта задача охватывала множество аспектов, от анализа текущих исторических событий через призму Библии до чтения Писания глазами не просто студента-богослова, но последователя Иисуса Христа. Подход неслыханный для немецких университетских богословов той эпохи.
У Бонхёффера это получалось благодаря аристократическому воспитанию и культуре, а также благодаря его незаурядному уму: он высказывался в строго академической манере, однако выводы из его высказываний применительно к современным событиям были недвусмысленными. В 1933 году один из студентов заявил: «Ныне распространились ожидания, будто спасение германского народа придет от Гитлера, но с кафедры нам напоминают, что спасение – единственно от Иисуса Христа»180.
Инге Кардинг вспоминала о том, как Бонхёффер однажды заговорил с ней о невозможности приветствовать кого-либо, кроме Бога, возгласом «Хайль!» («Свят!»). Он не избегал политического комментария, и с самого начала ему чужда была довольно распространенная мысль, будто политика не имеет отношения к христианской вере. Согласно воспоминаниям Инге Кардинг, Бонхёффер проявлял такую же последовательность в восприятии Библии как Слова Божьего. В Берлинском университете, где все еще бродил по ночам дух Шлейермахера, где еще не остыло профессорское кресло Гарнака, подобный подход казался соблазном или безумием.
[Он говорил]: Читая Библию, нужно думать, что прямо здесь и сейчас с тобой говорит Бог… Он не прятался за абстракции, как греческие и прочие учителя, но с самого начала учил нас читать Библию так, словно она обращена непосредственно к нам, как предназначенное лично каждому слово Бога. Не что-то общее, не что-то применимое где-то когда-то, но непосредственно и лично – к нам. Он с самого начала твердил нам, что отсюда проистекает все остальное181.
Интеллектуальные абстракции Бонхёффера не интересовали. Богословие имело практическую направленность: научить христианской жизни. Кардинг удивилась, когда Бонхёффер задал студентам вопрос, поют ли они рождественские колядки. Ответ оказался неудовлетворительным, и лектор заявил: «Хотите стать священниками, пойте колядки». В его глазах музыка была не факультативным дополнением к обряду, но обязательной его частью, и он тут же решил исправить обнаружившийся изъян. «В первый день Адвента мы встретимся в полдень, – пригласил он Инге, – и будем петь колядки». Инге также припоминает, что он «великолепно играл на флейте» и «чудесно» пел.
Иоахим Каниц запомнил, как Бонхёффер наставлял их: «Каждое слово Священного Писания – личная весть любви Бога к нам». Затем Бонхёффер спросил студентов, «любят ли они Иисуса».
Выезд на выходные, семинары в костелах и сельской местности также входили в преподавательский метод Бонхёффера. Они ездили в Пребелов и жили там в молодежном общежитии, многократно наведывались в хижину, которую Бонхёффер оборудовал для себя под Бизенталем. Как-то в походе Бонхёффер предложил спутникам после завтрака помедитировать на тему одного библейского стиха. Они выбрали место, расположились на траве и целый час сидели тихо, медитируя. Большинству упражнение показалось трудным, как почти неисполнимым покажется оно и «послушникам» в Финкенвальде. В числе тогдашних его спутников была Инге Кардинг: «Он учил нас, что Библия непосредственно входит в нашу жизнь, в наши проблемы».
Бонхёффер уже в тот год разрабатывал те идеи, которые он будет проповедовать в подпольных семинариях Исповеднической церкви. Медитация на стихи Библии и пение уже стали для него неотъемлемой частью богословского образования. Он также постоянно размышлял о Воплощении и о том, что Господь сотворил нас не бестелесными духами, но людьми из плоти и крови, и пришел к мысли, что христианская жизнь строится по определенному образцу. Иисус не только делился идеями, правилами, принципами жизни – Он жил среди своих учеников и таким образом показывал им, как надо жить, какую жизнь предназначил для нас Бог. Эта жизнь не сводилась к чисто духовной или интеллектуальной, она была чем-то большим, она многое вмещала в себя. Бонхёффер старался выстроить такую христианскую жизнь для своих учеников. Он уверился в том, что быть христианином значит жить вместе с христианами.
Одна из его учениц утверждала, что понятия вины и благодати она усвоила из общения с Бонхёффером. Однажды в 1933 году Бонхёффер и его группа студентов отправились в очередной поход по лесам и наткнулись на голодную семью, рыскавшую в поисках хоть какой-то пищи. Бонхёффер ласково заговорил с этими людьми, расспросил их, давно ли дети ели горячее. Услышав от отца семейства ответ: «Нечасто», он предложил прихватить двоих детей с собой: «Мы идем домой обедать, – пояснил он. – Пусть поедят с нами, а потом мы снова приведем их к вам».
Курс подготовки к конфирмации в Веддинге
Способность Бонхёффера находить общий язык с людьми совершенно иного социального положения сама по себе замечательна, однако особенно выпукло она проявилась, когда он вел курс подготовки к конфирмации при церкви Сиона в Веддинге – этот район северного Берлина, поблизости от Пренцлауэр Берг, считался попросту опасным. Назначение Бонхёффер получил вскоре после принятия сана в ноябре 1931 года[26]26
Бонхёффер был рукоположен 15 ноября 1931 года в церкви Св. Матфея возле Потсдамского дворца.
[Закрыть]. Одновременно его начальник, Отто Дибелиус, поручил ему окормлять студентов технического колледжа Шарлоттенберга. Последняя должность мало привлекала Бонхёффера в отличие от весьма ярких приключений с непокорными мальчишками с курсов подготовки к конфирмации.
Старый священник церкви Сиона, суперинтендент Мюллер, отчаянно нуждался в помощнике – класс состоял из пятидесяти мальчиков, чье поведение слова описать бессильны182. Сам Бонхёффер отзывается о районе как о «буйном» с «тяжелой социальной и политической ситуацией». У него был опыт преподавания в воскресной школе Гарлема, но тут имелось существенное различие: в США Церковь отделена от государства, посещение церкви – дело частное и добровольное, а потому, если ребенок ходил в воскресную школу, это, скорее всего, означало, что таково желание его родителей, и, если ребенок начинал плохо себя вести, родители могли призвать его к порядку. Но в Германии для большинства детей курсы подготовки к конфирмации были столь же обязательны, как школа. Государство настаивало на религиозном обучении, и родители тех мальчишек, что шумно приветствовали нового учителя, вероятно, относились к нему не с большим почтением, чем их дети. То есть они ничего не имели против занятий, все лучше, чем по улицам болтаться, но если дети себя плохо ведут, пусть учитель справляется как знает. Многие взрослые считали Церковь коррумпированной и только порадовались бы, если б ребяткам удалось показать почем фунт лиха молодому священнику со светлыми волосами и чересчур мягкими манерами.
Это были не чернокожие херувимчики из Гарлема, а банда закоренелых хулиганов. Бонхёффера должным образом предупредили, но по-настоящему подготовиться к этой встрече он никак не мог. Эти четырнадцати-пятнадцатилетние подростки столь скверно себя вели и так умело доводили старика, на смену которому пришел Бонхёффер, что тот скончался, едва передав смену своему молодому преемнику, отправился прямиком в небесные классы конфирмации. Бонхёффер вскоре уверился, что его предшественник подорвал здоровье как раз пытаясь обучить этот неуправляемый класс. Бетге описал это незабываемое занятие:
Пожилой священник медленно поднимался бок о бок с ним по лестнице школы, им предстояло одолеть несколько этажей. Дети глазели на них сверху через перила, дико вопили и швыряли мусор в головы обоим взрослым. Когда они добрались до верхнего этажа, спутник Бонхёффера попытался оттеснить толпу обратно в класс, он орал на подростков и пускал в ход кулаки. Он прокричал им, что привел нового преподавателя, и назвал его имя – Бонхёффер. Все разразились воплями: «Бон-бон-бон!» и вопили без удержу, пока старик не бежал в отчаянии. Бонхёффер остался стоять, прислонившись к стене, руки он держал в карманах. Время шло. Постепенно, благодаря тому, что новый учитель не реагировал на шум, безобразие стихло. Тогда он заговорил – очень тихо, так, что лишь сидевшие в первом ряду разбирали отдельные слова. Вдруг все разом замолкли. Бонхёффер обронил лишь одну фразу по поводу их поведения – мол, неплохой приветственный концерт закатили – и продолжал рассказ о Гарлеме. Оборвав рассказ на середине, он распустил класс и пообещал продолжение на следующем занятии – если будут сидеть тихо. С тех пор у него не было причин жаловаться на недостаток внимания со стороны этих учеников183.
В письме Эрвину Суцу Бонхёффер подробно описывал сложившуюся ситуацию:
Сначала мальчики вели себя, как безумцы, и у меня впервые в жизни возникли проблемы с дисциплиной… Но наилучшим выходом оказалось попросту рассказывать им истории из Библии, подбирая самые выразительные, в особенности захватили их эсхатологические пассажи184.
Молодость Бонхёффера, атлетическое сложение и аристократическая повадка помогли ему снискать уважение мальчишек, но зачастую ему удавалось произвести столь же замечательное впечатление на людей, казавшихся просто невыносимыми. Он действовал так и на некоторых из тюремных надзирателей в пору заключения.
Годы спустя один из тогдашних мальчишек вспоминал, как во время занятия кто-то из одноклассников вынул бутерброд и принялся жевать.
Для северного Берлина – обычное дело. Пастор Бонхёффер ничего не сказал, он только поглядел на этого ученика, спокойно, по-доброму, однако достаточно долго и пристально, и парень смущенно отложил бутерброд. Любая попытка досадить нашему пастору срывалась из-за его спокойствия и доброты, а также, вероятно, потому, что он понимал мальчишескую страсть к проказам185.
Юный пастор из аристократического семейства обязан был также посещать на дому родителей своих учеников. Веддинг был мрачным и бедным районом, многие родители пускали священника в свои жилища скрепя сердце, лишь потому, что так надо. Разговор не вязался, это было мучительно. Бонхёфферу такие визиты казались худшей из его обязанностей. В письме Суцу он признавался:
Иногда, а вернее, часто, я стою перед ними и думаю, что с тем же успехом мог подготовиться к этим визитам, изучая не богословие, а химию… Жуткие минуты и часы, когда пытаешься завести пастырскую беседу, а она хромает и сбивается с курса! И ужасные условия, в которых живут эти люди, а ведь об этом нельзя проронить ни слова. Многие охотно и многословно повествуют о своем весьма прискорбном образе жизни, говорят об этом легко и свободно, так что видно, что неодобрение или сочувствие их весьма удивило бы186.
Однако и от этой обязанности Бонхёффер не уклонялся. Более того: чтобы сблизиться с этими семьями и больше времени проводить с мальчиками, он перебрался в меблированные комнаты по соседству, на Одербергштрассе, номер 61. Применив полученный в «Юнионе» опыт, он ввел политику открытых дверей: юные подопечные могли навещать его в любое время без предупреждения. То было отважное и необычное решение для некогда замкнутого молодого человека. Помещение он арендовал у булочника, магазин которого занимал нижний этаж. Жене своего хозяина Бонхёффер велел допускать мальчишек внутрь даже в его отсутствие. На Рождество он роздал им подарки. Суцу он признавался:
Я с нетерпением жду праздника. Вот где настоящее дело. Домашняя их жизнь по большей части неописуема: бедность, беспорядок, распущенность. Но дети еще не закрылись. Меня часто поражает, каким образом юные не ломаются и не погибают окончательно в подобных условиях, и, естественно, задаешь себе вопрос, как бы ты сам реагировал на такие обстоятельства.
Через два месяца он снова писал Суцу:
Вторая часть учебного года почти полностью посвящена подготовке к конфирмации. С Нового года я жил тут, на севере, чтобы каждый вечер принимать у себя мальчиков – не всех сразу, разумеется, по очереди. Мы ужинали вместе, потом играли – я научил их играть в шахматы и они теперь играют с большим энтузиазмом… В завершение вечера я всегда читаю отрывок из Библии, а затем провожу краткую катехизацию, которая порой перерастает в весьма серьезный разговор. Опыт работы с этими детьми оказался настолько важен, что я едва могу оторваться от него187.
Именно в это время Бонхёффер арендовал четыре гектара земли к северу от Берлина и построил там небольшой домик. Участок находился в Бизентале, домик был примитивный, из бревен и рубероида. Внутри находились три кровати, несколько стульев, стол и керосинка. На фотографии он позирует в этом убежище в духе Торо, принимая вполне романтическую позу – на ногах гетры, в зубах трубка. Он часто удалялся в это жилище отшельника, порой приглашал сюда студентов, порой – мальчишек из Веддинга. Как и берлинская квартира, этот дом был всегда открыт для них. Незадолго до конфирмации Бонхёффер спохватился, что у многих ребят нет ни приличного костюма для такой оказии, ни денег, чтобы его пошить, и купил рулон шерстяной ткани, из которого вышло по достаточно большому куску для каждого парня.
Заболевшего ученика Бонхёффер посещал в больнице дважды и трижды в неделю и молился с ним перед операцией. Врачи опасались, что придется отнять мальчику ногу, но, словно чудом, ногу удалось спасти, мальчик полностью оправился и явился на конфирмацию вместе со всеми остальными.
Конфирмация состоялась в воскресенье 13 марта 1932 года. В тот же день проходили и общенациональные выборы президента страны. Нацистские банды проносились по улицам на грузовиках с мегафонами, будоражили, запугивали. Месяцем ранее Гитлер был отстранен от участия в выборах, поскольку он родился и вырос в Австрии, однако тут же нашлась возможность обойти это препятствие, и фюрер все-таки выдвигался на должность президента. В Веддинге в то воскресенье тоже было шумно, но вся эта подогреваемая нацистами суета не помешала спокойному течению службы. Обращенная к детям проповедь звучала мягче, нежели большинство выступлений Бонхёффера в ту пору:
Дорогие конфирманты! В последние дни перед конфирмацией я снова и снова спрашивал вас, что вы хотели бы услышать в обращенной к вам в этот праздничный день речи, и часто слышал один и тот же ответ: нам нужно серьезное предостережение, такое, какое мы бы запомнили на всю жизнь. Обещаю вам: каждый, кто будет сегодня слушать внимательно, получит предостережение, и даже не одно, однако ныне сама жизнь посылает нам много очень серьезных предостережений – и мне бы не хотелось еще более омрачать ныне ваши представления о будущем. Вы и так хорошо разбираетесь в суровых жизненных фактах. Сегодня вас не запугивать надо, но ободрять, сегодня здесь, в церкви, мы будем говорить о надежде, которую мы имеем и которую никто не отнимает у вас188.
Он пригласил мальчиков прийти через два дня на службу и причаститься всем вместе. В следующее воскресенье наступила Пасха, и Бонхёффер с большой группой учеников уехал во Фридрихсбрунн. Кузен Ханс-Кристоф поехал вместе с ним, чтобы помочь присматривать за мальчиками. Родителям Бонхёффер писал:
Я счастлив побыть здесь с моими конфирмантами. Хотя к лесам и к природе в целом они особого пиетета не выказывают, но им нравится лазить повсюду в долине Боде и гонять мяч на лугу. Порой бывает нелегко удержать под контролем этих довольно-таки асоциальных мальчишек… Надеюсь, что впоследствии вы не обнаружите в доме каких-либо нежелательных следов их присутствия. За исключением одного разбитого окна, все осталось в прежнем виде… хотя фрау С. [экономка] несколько негодует на пролетарскую оккупацию… В четверг все уже будет позади189.
* * *
Через пять месяцев Бонхёффер вернется во Фридрихсберг уже по другому поводу. Четыре поколения соберутся на девяностолетие Юлии Тафель Бонхёффер. Сыну Кристель и Ханса фон Донаньи Кристофу еще не исполнилось и двух лет, но по доброй семейной традиции он выучил и прочел стих в честь прабабушки:
Когда ты была такой, как я,
Люди ездили на лошадях,
Когда я стану таким, как ты,
Мы полетим на Луну.
Многие из собравшихся не были христианами, но все эти люди были воплощением тех ценностей, которые привели Дитриха к христианству в мире, шарахавшемся от христианства во все стороны – к голому материализму, к иррациональности национализма. Эти люди сохраняли культуру и приличия посреди варварского безумия. К пиетической ветви христианства, которая разлучила бы его с семьей и с «миром», Бонхёффер всегда относился скептически, а поскольку он оставался всегда частью своей семьи, родные во всей полноте видели его жизнь – жизнь христианского священника и богослова.
Не так-то просто быть богословом в семье, где отец – один из известнейших в мире врачей, а старший брат расщепляет атом вместе с Эйнштейном и Планком, но еще труднее было выйти за пределы богословия, которое проповедовал почтенный прадед Карл Август Хазе, и того, что проповедовал всеми уважаемый сосед по Грюневальду Альфред фон Гарнак, и пробиться к тому богословию, которое побуждало его говорить с университетскими студентами о любви к Иисусу и рассуждать о Боге с бедняками, ютящимися на съемных квартирках в Веддинге.
Семья Бонхёффера не могла не заметить перемену, произошедшую в младшем сыне с тех пор, как он отбыл из Берлина на Манхэттен, и эта перемена не казалась каким-то странным и неуклюжим заскоком, от которого молодой человек оправится, когда обретет большую зрелость и более широкие взгляды. Эта перемена не шла вразрез с тем, что было раньше, скорее, это было продолжение и углубление прежнего. Никогда Дитрих не совершал резких поворотов, которые смутили бы его близких, никогда не «евангелизировал» их с кондачка. Он, как и прежде, почитал родителей, с уважением относился ко всем членам семьи и глубоко дорожил теми ценностями и правилами, в которых был воспитан. Для него естественно было отказаться от «фраз» и потакания сантиментам любого вида и столь же естественно было его противостояние национал-социализму и всему, что он влек за собой. С такой верой, как и с верой его матери Паулы, затруднительно было бы спорить, хотя кое-кто из родственников, возможно, и хотел бы их просветить.
Несколько лет спустя, в 1936 году, Бонхёффер написал своему зятю Рюдигеру Шляйхеру, столь же либеральному в богословии, как сам Бонхёффер был консервативен, письмо, которое многое говорит об их отношениях:
Прежде всего я должен со всей простотой признаться: я верю, что одна только Библия дает ответы на все наши вопросы и что нам нужно лишь постоянно и капельку смиренно просить, чтобы принять этот ответ. Нельзя просто читать Библию, как обычную книжку, нужно вникать в нее, чтобы она раскрылась. Мы получим ответ на главный вопрос, только если будем надеяться его получить. Через посредство Библии с нами разговаривает Бог, а о Боге нельзя попросту думать своими силами, нужно искать Его – только когда мы обращаемся к Нему, Он отвечает нам. То есть Библию можно, конечно, читать как книгу, изучать методом критического анализа текста и так далее – против этого мало что можно возразить, вот только подобный метод не раскроет нам сердце Библии, он затронет лишь поверхность. Мы бы не смогли понять слова близкого человека, если б принялись их анализировать. Надо просто выслушать их и принять, чтобы они остались у нас на уме, продолжали звучать еще много дней – просто потому, что мы любим этого человека и, как Мария, «положим это на сердце своем», чтобы эти слова постепенно все полнее раскрывали нам человека, сказавшего их. Так должно быть и со словами Библии: если мы отважимся принять их как слова, обращенные к нам Богом, который любит нас и не хочет оставить нас без ответов на наши вопросы, тогда и только тогда мы научимся радоваться Библии…
Если я раз навсегда решу для себя, где мне искать Бога, я всегда смогу найти там Бога, который в той или иной форме вступает со мной в общение, который весьма любезен и приятен и соответствует моей натуре. Но если место встречи назначает Бог, то это место не во всем будет приятно и сообразно моей природе. Место встречи – Крест Христов, и тот, кто хочет обрести Бога, должен идти к подножию Креста, как сказано в Нагорной проповеди. Это вовсе не сообразно нашей природе, это нам тяжело и страшно. Но такова весть Библии, причем не только Нового, но и Ветхого Завета…
И теперь я хочу поговорить об этом с тобой лично: с тех пор как я научился читать Библию таким образом (а это не так давно), она с каждым днем становится для меня все большим чудом. Я читаю ее по утрам и вечерам, а зачастую и днем и каждый день размышляю над текстом, выбранным на неделю, стараюсь глубоко погрузиться в него, чтобы по-настоящему расслышать его смысл. Я знаю, что без такой помощи не смогу жить правильно190.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?