Читать книгу "Магический мир. Введение в историю магического мышления"

Уже упоминалось о привычке Де Мартино возвращаться, по прошествии времени, мыслью к собственным трудам, чтобы яснее осознать смысл культурного проекта, лежавший в их основании, и, приняв во внимание контекст, подвергнуть выдвигаемые тезисы критической проверке и, возможно, расширить сферу их применения. Что касается «Магического мира», то автор оставил нам полный важных деталей фрагмент интеллектуальной автобиографии, который дает нам представление о предыстории возникновения этой книги. Мы остановимся на двух моментах, которые показались нам особенно существенными: они содержатся в работе 1953 г. «Этнология и национальная культура последних десяти лет».

Подтолкнула меня к занятиям этнологическими исследованиями не […] «страстная любовь к отдаленному архаическому опыту», а, напротив, дело защиты современной цивилизации и требование более широкого понимания историзирующего гуманизма, которое могло бы стать немаловажным вкладом в обновление культуры. То были мрачные годы, когда Гитлер шаманствовал в Германии и Европе: вместе с тем, за эти годы наше поколение постепенно формировало свои представления о гуманности и человечности на основе «Истории как мысли и действия». Перед лицом возвращения примитивного, варварского, дикарского я избрал, в качестве формы культурной реакции, этнологическое исследование – историю «подлинного» примитивного мира, питая несколько наивную надежду на то, что если в историографии закрепится образ «подлинного» примитивного мира этнологических цивилизаций, мы освободимся также и от того сочетания древнего языка и современной лжи, которое все еще отчетливо заявляет о себе в культуре и политике того времени. Вместе с тем (но об этом не идет речи в этой моей первой книги), примитивное, варварское, дикарское не просто окружало меня, ведь бывало так, что также и внутри меня я различал, не без тревоги, архаические голоса, я чувствовал, как во мне пробуждаются наклонности и пристрастия к беспричинному, иррациональному, тревожному поведению: нечто хаотическое и смутное, требовавшее порядка и света. Так вызрело исследовательское направление, которое легло в основание фундаментального положения «Магического мира» – тезиса, согласно которому для нас останутся неясными генезис и ценность культурных институтов архаических цивилизаций, если они не будут рассмотрены в связи с драмой присутствия, которой грозит опасность не удержаться в человеческой истории […], и, чтобы защититься от этого риска, она предпринимает культурное спасение священного, обретая тем самым способность раскрыться, обрести историю, насколько возможно, «человеческую»[82]82
  De Martino E. Etnologia e cultura nazionale negli ultimi dieci anni // Società. 1953. Vol. IX (3). P. 4 sg. Текст этой статьи был воспроизведен в переработанном и очищенном от ошибок, вызванных идеологическими предубеждениями, виде (так, были устранены ложные обвинения против Ч. Павезе) в издании Promesse e minacce dell’etnologia // De Martino E. Furore Smbolo Valore… P. 84–118.


[Закрыть].

Этому отрывку предшествует цитата из введения к «Натурализму и историзму», которая анализируется в первом параграфе этого произведения, подобного настоящему «программному манифесту». Историческая этнология характеризуется как «культурный катарсис» или, если воспользоваться излюбленной формулой Де Мартино, как «публичный экзорцизм», направленный против фасцинации, повсеместно распространившейся по Германии и по Европе в целом, – всеобщей завороженности архаическим и варварским, провоцировавшей отторжение от современной западной цивилизации. Этой завороженности отдали дань и сам Де Мартино, и все его поколение; публичный экзорцизм изгоняет все смутное, все нездоровое, что проникло в душу ученого и других людей, принадлежавших к его поколению: объективное и субъективное измерение, социологическое исследование и интерсубъективный анализ образуют единое целое, подводящее прочное основание истины под этот культурный проект, особое значение которого обусловлено тем, что он одновременно оказывается и «историей души».

Мы не знаем, к какому специфическому личному опыту юности апеллирует Де Мартино. Мы этого не знаем, да, в конечном счете, это и не важно: значение имеет интеллектуальное мужество, с которым он признает свое отступничество от «духа» западной цивилизации (возвещенное в самых разнообразных формах), тем более важное, чем больше, выходя за границы индивидуального опыта, оно превращается в обращенный в будущее порыв, в стимул, обращенный как к другим, так и к самому себе, в путь к обновленному пониманию того, «что есть человечность и цивилизации». В этом контексте особенно ярко проявляется ученичество Де Мартино у Кроче: «История как мысль и как действие» (1938) становится символическим текстом, путеводной звездой гуманистического сознания и исторического разума, обосновывая, в то же время, публичный экзорцизм, о котором шла речь выше. В этом пункте мы располагаем всеми элементами, необходимыми для более детального анализа отношений между Кроче и Де Мартино, которые развивались на двух уровнях: один из которых этико-политический, а второй – в более точном смысле этого слова «научный». Нелегко отделить один от другого, однако невозможно отрицать их некоторой взаимной автономии. Если труды Кроче, излучавшие «порядок и ясность», вызывали неизменный интерес у его беспокойного ученика, то на уровне исторического исследования, расширенного до пределов этнологии, мы можем заметить разрывы, попытки нащупать точки соприкосновения, моменты недопонимания, вызванные революционной новизной «Магического мира», принять которую было нелегко.

Подводя итоги, мы можем сказать, что историческая этнология определяется в противопоставлении тому типу культуры (нелепой смеси архаики и неверия в исторический разум), из которого черпал силу и энергию нацизм, отрываясь от культурной и политической традиции Запада. В сфере своих собственных научных изысканий Де Мартино подвергает критике ведущих представителей этнологии и истории религии, принадлежавших к иррационалистическому и антиисторическому направлению (можно привести имена Л. Фробениуса и В.Й. Гауэра), повинных, в том или ином качестве, в союзничестве с гитлеровской идеологией. Это решительное дистанцирование персонифицируется в фигуре Гитлера как «свирепого европейского шамана»: распространение нацистской власти сделало эту гротескно трагическую метафору особенно опасной для будущего Европы. По прошествии времени Де Мартино сумел безошибочно различить политико-культурный замысел, образующий центральный нерв «Магического мира»:

Речь шла о том, чтобы проанализировать исторические условия, при которых в примитивных цивилизациях возникли формы опыта и культурных реакций, отличные от наших, и объяснить, как эти формы опыта и культурных реакций, которым удалось вновь заявить о себе в условиях современной цивилизации, утрачивали свой исконный характер и приводили к конфликтам и противоречиям, которые, в конечном счете, должны были привести современную цивилизацию к катастрофе […]. Первым плодом этих размышлений стал мой «Магический мир»[83]83
  De Martino E. Furore Simbolo Valore… P. 86 sg.


[Закрыть].

Точка зрения Де Мартино станет яснее, если феномен разрыва с Западом – и, соответственно, поиска культурной альтернативы, – рассмотреть «глазами недруга». Подобная диалектическая возможность открывается нам благодаря недавней монографии историка Иоганна Шапуто, который взялся проанализировать основания «мышления и практик нацистов». Мы имеем здесь дело с радикальным обращением перспективы: разрыв, на который решается Де Мартино, принимает вид решительного отторжения Запада с целью положить конец процессу инкульутрации, извратившему естество немецкого народа. Об этом предмете Шапуто оставил глубокие размышления, из которых мы заимствовали следующий фрагмент:

Легализм, формализм и позитивизм шаг за шагом, медленно и постепенно проникали в плоть германско-нордических народов. История этого смешения, начавшегося с евангелизации Германии, продолжившегося с рецепцией иудаизированного римского права, далее заявила о себя в явлении Возрождения, эпохе Просвещения, а затем во Французской революции и ее последствиях […]. Действуя вопреки естественному ходу вещей, Французская революция, с ее химерическими принципами, посеяла семена хаоса. Если до 1789 г. кровь, почва и групповая принадлежность были неотделимы друг от друга, то Революция смешала карты так, как никогда прежде, перемешала идентичности и кровь различного достоинства[84]84
  Chapoutot J. La legge del sangue. Pensare e agire da nazisti. Torino: Einaudi, 2016. P. 71.


[Закрыть].

Извращенная идея «смешения», проступающая в этом фрагменте, позволяющая точно определить смысл возвращения к Urzeit – примордиальному прошлому, предшествовавшему процессу инкультурации, навязанной извне. Это возвращение наделяется катартическим смыслом, в той мере, в какой оно предполагает искоренение принципов, чуждых германской традиции, и, следовательно, реактуализацию архаического наследия, опирающуюся на триаду кровь-почва-раса, в которой должно было быть укоренено существование немецкого народа, обретающее новое, национальное основание. Наиболее тревожный аспект этой конструкции заключается в примате биологического фактора – крови, который закономерно вытекает из приоритета, приписываемого природному: так дистанцирование от ценностей западной цивилизации заканчивается выходом за пределы культурного порядка.

Эммануэль Левинас, с удивительной дальновидностью, различил на пересечении двух только что описанных тенденции центральный пункт «философии гитлеризма». Как следует из очерка, написанного в 1934 году, т. е. на следующий год после прихода Гитлера к власти, под названием «Некоторые размышления о философии гитлеризма» [Quelques réflexions sur la philosophie de l’hitlérisme], – этот текст Джорджо Агамбен справедливо считает, возможно, единственной успешной попыткой философии XX в. разобраться с ключевым политическим событием века: нацизмом[85]85
  Agamben G. Introduzione // Levinas E. Alcune riflessioni sulla filosofie dell’hitlerismo. Macerata: Quodlibet, 1996. P. 9.


[Закрыть]. Нам представляется, что помещение работы Левинаса в контекст мысли Де Мартино напрашивается само собой: значение этой мысли благодаря такому сравнению можно оценить с большей критической глубиной. Левинас видит характерную черту гитлеризма в дистанцировании от философско-политической традиции Запада, вдохновляемой идеей свободы. На этой предпосылке строится концепция, действительно противостоящая европейскому понятию человека, ибо она полагает в основание человеческого бытия ситуацию, к которой человек фатальным образом прикован (rivé): ситуацию изначальной связанности с собственным телом, тождественности «я» и тела. Все это находится в очевидном противоречии с принципом автономии личности и с ощущением исконной чуждости нам тела, которое питало как христианство, так и современный либерализм[86]86
  Ibid. P. 31.


[Закрыть].

Биологическое, со всей той фатальностью, которую оно подразумевает, становится не просто объектом духовной жизни: оно становится ее сердцем. Загадочный голос крови, зов наследия прошлого, таинственным носителем которой является тело, перестают быть проблемами, подлежащими решению суверенного и свободного «Я» […]. Сущность человека заключается уже не в свободе, а в своего рода скованности. Быть поистине самими собой не означает подняться над контингентными обстоятельствами, неизменно чуждыми свободе «Я»: напротив, это означает осознать изначальную скованность, неотъемлемо присущую нашему телу; это означает, прежде всего, принять эту скованность[87]87
  Ibid. P. 33 sg. Курсив наш – авт.


[Закрыть].

Бездна, отделяющая нацистскую идеологию от основополагающих ценностей западной цивилизации, воплощается как в отрицании эллинистически-христианской культуры, так и в инвертировании понятия человеческого присутствия, определяемого как возвышение над ситуацией, нацеленное на трансцендирование ее в ценность: таковы два краеугольных камня образа мысли, отличающего «Магический мир». Мы не можем знать, был ли Де Мартино знаком с текстом Левинаса. Значение имеет, в любом случае, совпадение их точек зрения, особенно показательное, если принять во внимание различие их методов исследования. Это совпадение, пожалуй, лучше всего позволяет оценить значимость проекта, нашедшего воплощение в «Магическом мире», где научное измерение переплетается с политическим столь тесно, что различить эти два плана становится невозможно. Задача, которую берет на себя Де Мартино, не ограничивается уровнем обычных ламентаций: он обличает культурные отклонения, принимающие форму нацизма, стремясь пробудить – как он неоднократно повторяет – обновленное историографическое сознание западной цивилизации, способное на критическую реаппроприацию принятых в ее лоне решений для того, чтобы открыться навстречу новым путям развития. Эта программа, в которую органично вписывается исследование магизма, опирается на этнологию, переопределенную в историзирующем ключе как наука о сравнении своего и чужого.

Подобными принципами вдохновляется выбор «места в строю», который Де Мартино совершает в «Натурализме и историзме в этнологии», чтобы противостать кризису Запада. Его участие в освободительной войне против нацизма и фашизма, ставшей предельным выражением этого кризиса, стало логическим следствием этого выбора: это еще одно «место в строю». Участие Де Мартино в движении Сопротивления и работа над «Магическим миром» происходили одновременно, хотя два эти процесса и оставались относительно автономными друг от друга. Невозможно, однако, отрицать, что они проистекали из общего источника, что они были плодом одного и того же морального и интеллектуального усилия, одного и того же гражданского долженствования[88]88
  Вклад Де Мартино в Освобождение от фашизма и нацизма включает в себя целый ряд политических трудов, среди которых особое место занимает небольшое сочинение «Религия свободы», опубликованное в июне 1944 г., в котором обосновывается примат принципа свободы как этически обновленного фундамента гражданской жизни. Чаволелле мы обязаны детальным анализом этих текстов, который совершенно необходим для того, чтобы понять смысл политической борьбы нашего автора в период его жизни в Романье (Ciavolella R. L’etnologo e il popolo di questo mondo… P. 161–198).


[Закрыть].

У нас уже был случай указать на линию преемственности между «Магическим миром» и «Концом мира». В обеих этих работах, в различной мере и с разными акцентами, проступает диалектическое напряжение между двумя контрастными моментами: стремлением к расширению самосознания нашей цивилизации и, в то же время, осознанием надвигающейся угрозы, связанной с отклонением от естественного для нее пути. По сравнению с «Магическим миром» в этом посмертно опубликованном труде разрыв между этими двумя полюсами, вызванный ослаблением или угасанием исторической памяти, которое приводит к торжеству «беспочвенности» и утрате собственной культурной точки опоры, стал еще глубже. В этих обстоятельствах Де Мартино, снова идя против течения, не упускает случая напомнить Западу о необходимости пробудить собственное самосознание и указывает на необходимость установления контакта с «чужим» на почве этнографии. Этот контакт понимается им как «двойственная тематизация своего и чужого», образующая сердцевину нарождающегося этнографического гуманизма[89]89
  De Martino E. La fine del mondo… P. 319–326.


[Закрыть].

Между двумя книгами, о которых мы здесь говорим, прошло меньше двадцати лет – за это время в обществе произошел масштабный нравственный и политический переворот, результаты которого мы все можем наблюдать. По сравнению с эпилогом «Магического мира», обращенным в будущее, открытым историческим задачам Запада, в посмертно вышедшем труде итальянского ученого горизонт будущего сжимается до едва заметной точки. Причина тому – угасание чувства принадлежности к культурной истории Запада, déracinement [утрата корней], выходящая за исторические границы нацизма.

Теперь у нас уже есть все необходимое, чтобы ответить на вопрос, поставленный в начале этого очерка. «Магический мир» – классика современной мысли, способная интеллектуально нас увлечь, потому что труд этот касается самой сути проблемы, по-прежнему актуальной, – проблемы верности или неверности нашей цивилизации ее исторически сложившемуся характеру, неоднозначности политических и культурных импликаций нашего мышления, а равно и нашего недавнего, трагического прошлого, – побуждая нас решиться на осознанный выбор.

Марчелло Массенцио

Сентябрь 2021 г.

В 1995 г. в Риме и Неаполе состоялась конференция «Эрнесто де Мартино в европейской культуре», имевшая целью поместить мысль неаполитанского антрополога и историка религий в международный контекст, в котором богатство ее внутреннего содержания должно было обеспечить ей достойное место. Среди докладчиков был Джулио Эйнауди, сообщение которого, которое можно считать также и свидетельством, под названием «Эрнесто де Мартино и издательский дом Эйнауди»[90]90
  Einaudi G. Ernesto de Martino e la casa editrice Einaudi // Ernesto de Martino nella cultura europea / C. Gallini e M. Massenzio (a cura di). Napoli: Liguori, 1995. P. 337–341.


[Закрыть], мы сочли целесообразным воспроизвести здесь, учитывая важность затрагиваемых в нем тем, проливающих новый свет на «Магический мир».

Эйнауди рассказывает о различных стадиях интенсивных взаимоотношений между Де Мартино и издательским домом, главой которого был докладчик, уделяя особое внимание «Фиолетовой серии» – знаменитому «Собранию религиозных, этнологических и психологических исследований», которое стало результатом сотрудничества или, точнее, подобной взрыву встречи между Чезаре Павезе и Де Мартино, поэтом и этнологом. Оглядываясь назад, можно сказать, что «Фиолетовая серия» стала предметом гордости для итальянской культуры, ибо она способствовала благосклонному приему в Италии новых наук о человеке. Доклад Джулио Эйнауди проливает свет на издательские перипетии, приведшие к этому результату, отмечая прецеденты недоразумений и враждебных реакций, которые некоторые книги серии (как и вся эта серия в целом) нередко вызывали из-за господствовавших в тяжелые послевоенные годы идеологических догм. Тем большее уважение вызывает задача, которая была воспринята Де Мартино от Павезе: задача вдохнуть жизнь и обеспечить продолжение проекту, который, несмотря на противоречия и столкновения разных точек зрения, придал решающий импульс обновлению гуманитарных исследований после мрачной эпохи фашизма.

«Магический мир», вышедший в свет в 1948 г., положил начало «Фиолетовой серии»: это обстоятельство, существенная важность которого становится ясна, если рассматривать его на фоне сказанного выше.

Марчелло Массенцио

Эрнесто Де Мартино и издательский дом Эйнауди

Чезаре Казес в своем предисловии к изданию «Магического мира» 1973 г.[91]91
  Cases C. Introduzione a de Martino // Id. Il testimone secondario. Saggi e interventi sulla cultura del Novecento. Torino: Einaudi, 1985. P. 132–167.


[Закрыть] вспоминает, что, когда у Де Мартино спрашивали, какой он окончил университет, тот отвечал: «Тот, что в Тринита Маджоре». В этих словах можно видеть оммаж Кроче, уважение к которому он сохранил даже после того, как отошел от его взглядов. Это расхождение и дистанцирование продлилось с начала сороковых годов (см. в связи с этим письмо к Банфи от 1941 г., опубликованное Карло Гинзбургом в «Rivista storica italiana») до 1949 г., как справедливо отмечал Анджелини в своем исследовании об отношениях между Павезе и Де Мартино, опубликованном Боллати Борингьери в 1991 г.[92]92
  Pavese C., E. De Martino. La Collana viola. Lettere 1945–1950 / P. Angelini (a cura di). Torino: Bollati Boringhieri, 1991.


[Закрыть] 11 мая 1949 г. Де Мартино передал в издательство Эйнауди предисловие к «Истокам магической власти» Юбера и Мосса, которое, как пишет Анджелини, «стало первым «публичным» шагом на пути отказа от основного тезиса «Магического мира» (историчности категорий). Это было так называемое возвращение Де Мартино к Кроче, начавшееся приблизительно в 1951 г.», в год публикации книги Юбера и Мосса.

Кроче, отдаление от Кроче, возвращение к Кроче, вступление в Коммунистическую партию, встреча с Павезе, поэтом мифа, человеком из Санто Стефано Бельбо и Турина, родом из патриархальной деревни современного города: встреча, подобная взрыву, которую Анджелини в своей книге сумел в кратких словах описать, затрагивая самые существенные стороны обсуждавшихся на ней проблем и идей. Я мог бы сделать только одно дополнение к его рассказу, а именно к тому эпизоду, где он говорит, что подборка писем от Павезе к Де Мартино, сделанная Кальвино в монографии, вышедшей в свет в 1966 г., оказалась «слишком скудной». Кальвино отобрал, как он сам объясняет в одном примечании, из числа писем «наиболее интересные, как для характеристики личности Павезе, так и для культурной истории послевоенного периода». Однако писем Павезе, опубликованных Кальвино, насчитывается тридцать пять, а всего их пятьдесят одно. Разумеется, значимость фигуры Де Мартино в тексте, подготовленном Анджелини, проступает со всей рельефностью: он публикует письма Павезе рядом с письмами Де Мартино, так что получившееся целое стало не просто документом культурной истории, а превратилось в теоретическое исследование в подлинном смысле этого слова.

Перед нами, таким образом, интенсивная переписка Де Мартино с Павезе, которая отражает разные этапы в истории «Собрания религиозных, этнологических и психологических исследований», фиолетовой серии. Это единственная серия издательства Эйнауди, получившая известность по цвету обложки, если только не считать, что именно от цвета обложки получили свое название «Белые книги» – белые как по названию, так и по цвету. В переписке, опубликованной Анджелини, можно выделить два этапа: первый отражает сотрудничество с Павезе, во втором заявляют о себе внутренние противоречия. Противоречия эти побудили Де Мартино, после смерти Павезе в 1950 г., отказаться от того направления, которое Павезе придал серии, «с чем я не полностью был согласен, потому что вдохновлено это направление было слишком горячей симпатией к некоторым формам иррационализма, ложным с научной точки зрения, а с политической точки зрения – подозрительным. Иррационализм, который преклоняясь перед миром примитивного, сакрального, мифологического и т. д., поспособствовал появлению на свет целого сонма порождений культурной (и политической) деградации агонизирующей буржуазии».

Именно в этот период происходит возвращение к Кроче, и тогда же Де Мартино сближается с Пачи. В 1948 г., в год публикации «Магического мира», умер Жданов, в то время еще остававшийся влиятельной фигурой. «Товарищи», в лучшем случае, просто проигнорировали книгу Де Мартино: они склонны были видеть в нем просто популяризатора иррационалистических текстов.

Он, должно быть, испытывал чувство вины: тяжелыми были эти годы для свободного духа, который отчаянно стремился остаться таковым. В фиолетовой серии были опубликованы книги, получившие одобрение как Павезе, так и Де Мартино, однако последний, под влиянием пережитых страданий, почувствовал потребность предварить книги серии суровыми критическими замечаниями, перемежающихся открытыми предостережениями читателям. И Павезе, не возражавший против большей части тезисов Де Мартино, иногда все-таки вмешивался в текст, прося автора лучше «представить точную и детальную библиографическую справку», чем «предостерегающую проповедь», ставя под сомнение уместность того, что Де Мартино называет «наставительным введением, вакциной от опасностей». В недатированном письме, которое предположительно было составлено в октябре 1949 г., Де Мартино пишет Павезе: «Я думаю, ты хотел бы знать мое мнение о критике фиолетовой серии со стороны «ортодоксов», которую, по их бескомпромиссному суждению, следовало бы скорее называть «черной», т. е. «нацистско-фашистской», серией. Разумеется, нам следует занять решительную позицию в отношении этих кавычек, однако мы должны остерегаться ошибок, которые могли бы дать основания, хотя бы отчасти, для подобных обвинений». Возможно, намек на позицию Де Мартино можно найти в написанном от руки письме от Павезе Мушетте, вероятно, не отправленном адресату, которое впервые было представлено публике на стенде, посвященном истории издательского дома Эйнауди, в 1987 г. и частично издано в приложении к интервью, данном Северино Чезари в 1991 г.: «серия, частью которой является исключенная тобой книга («Каннибализм» Воларда), оказалась настоящим подпольным бастионом контрреволюции». Саркастический тон, отличающий рассуждения Павезе в этом месте, прекрасно отражает ту атмосферу, о которой пишет Де Мартино.

После смерти Павезе, при всех отмеченных выше оговорках, Де Мартино продолжил работать над серией. Еще будут выходить в свет монографии, задуманные в сотрудничестве с Павезе, но Де Мартино уже не будет считать эту серию своей, как это было, несмотря на разногласия, при жизни его друга. И связь издательства с Де Мартино постепенно теряется, так как у него больше нет в Эйнауди постоянного собеседника. Перед нами письма, адресованные мне, Боллати, Кальвино, Лучано Фоа, Панцьери: все они содержат предложения и проекты, большей части которых не суждено было осуществиться. Когда же главным редактором научных изданий Эйнауди стал Борингьери, отношения Де Мартино с издательством окончательно прервались, а работа над фиолетовой серия прекратилась после выхода в свет «Смерти и ритуального оплакивания» в 1958 г.

И тут произошло чудо. После неудачного опыта с другими издателями Де Мартино нашел в Эйнауди нового собеседника, с которым он мог общаться и взгляды которого были ему близки: Ренато Сольми, того самого Сольми, с которым в далеком 1952 г. он горячо спорил – об их спорах упоминает Казес в предисловии 1973 г. к «Магическому миру». Перенесемся в январь 1960 г. Начинается обсуждение новой серии, посвященной религиоведческим исследованиям: сначала она задумывалась как отдельная, но впоследствии была включена в «Новую научную библиотеку Эйнауди».

Проект, обретший окончательный вид летом 1962 г., содержит в себе, среди прочего, позитивный отклик о фиолетовой серии: «По прошествии почти пятнадцати лет после ее основания результаты ее можно оценить скорее позитивно, о чем свидетельствует всеобщее признание, которым она пользуется у публики, попытки подражать ей и нередко встречающиеся выражения ностальгического чувства в ее адрес, после того, как она перешла, – в силу печальной необходимости – из рук семьи Эйнауди и постепенно утратила не только свой первоначальный характер, но и в целом способность сохранять жизненную силу, отличавшую ее когда-то».

Однако в конце 1963 г. Сольми покинул издательство. Отношения Де Мартино с Эйнауди вновь сделались спорадическими. Боллати сообщил Де Мартино, что книги, запланированные для публикации в собрании религиозных исследований, будут объединены «в единую серию, разделенную на столько же подсерий, сколько будет дисциплин». Следовательно, этнология и история религий получили статус разделов в рамках серии, объемлющей все науки – «Новой научной библиотеке Эйнауди». Этот проект мог бы оказаться успешным, если бы издательство смогло выполнить данные обещания. Первые книги серии вышли в свет в 1965 г., и среди нескольких монографий, посвященных праву, экономике и естественным наукам была опубликована также и «Общая теория магии» Марселя Мосса, снабженная предисловием Де Мартино. В этой же серии впоследствии выйдет и другая книга, рекомендованная Де Мартино, «Дионис» Анри Жанмари, однако случится это только через семь лет после смерти Де Мартино, в 1972 г. В этой же серии в 1977 г. посмертно выйдет под редакцией Клары Галлини «Конец мира», незаконченная книга, которая продолжает линию «Магического мира» и о публикации которой в серии религиозных исследований Де Мартино сообщил в своей работе 1962 г.

Публикация этой книги позволила научной общественности заглянуть в лабораторию Мастера. Лаборатория эта собрана из множества элементов, ее работа построена на чтении и анализе современных текстов. В заключение моего свидетельства я хотел бы привести цитату из этой захватывающей книги:

Когда у вас возникает соблазн нажать на ту самую кнопку […], вспомните не о двухстах тысячах погибших в Хиросиме, не о шести миллионах истребленных евреев: вспомните искаженное болью человеческое лицо, лицо какого-нибудь конкретного человека, которого вы любили и чьи страдания вы видели, например, плачущей девочки в лохмотьях, которую вы однажды встретили на улице, в конкретный месяц, в конкретный день нашей жизни: вспомните – а не «воображайте себе» – этот мимолетный незначительный эпизод, эпизод, который в другой ситуации показался бы «сентиментальностью», за которую может быть даже стыдно, как за проявление «слабости». И если вы не увидите в этом лице лица всех людей, включая ваше собственное, или если вам еще будет нужен Христос для такого воспоминания, или вы вовсе ничего не вспомните, или скажете, что забыть об этом – признак мужества, тогда кто-нибудь, может быть, даже вы сами, сегодня или завтра нажмет на кнопку.

Работа над «Концом мира» началась в 1962 году. Частью этого процесса был и весьма оригинальный фрагмент, посвященный Павезе и опубликованный Анджелини: «Поэт и этнолог, мнимая случайность издательской инициативы: встреча, предпосылки которой изначально были мне понятны гораздо хуже, чем ему, и которые только после его смерти начали для меня проясняться: сначала в форме смутного и неотступного воспоминания, ощущения будто бы какого-то долга перед ним. А потом настал день – в августовские праздники 1962 г., в рыбацком поселке, описанном в «Земле сожаления» – настал день, когда, возвращаясь мыслью к теме «конца мира» и набрасывая первые контуры историко-культурного труда, который он собирался этой теме посвятить – эти смутные и неотступные воспоминания начали все более проясняться во мне, и все отчетливее я стал понимать, как именно я должен вернуть свой долг перед Павезе».

Джулио Эйнауди