Текст книги "Скрип на лестнице"
![](/books_files/covers/thumbs_240/skrip-na-lestnice-296462.jpg)
Автор книги: Эва Бьёрг Айисдоттир
Жанр: Зарубежные детективы, Зарубежная литература
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 5 страниц)
– Да, очень. – Она старалась говорить бодрым голосом, но ей самой показалось, что ее ответ прозвучал как-то нелепо. Она надеялась, что кругов у нее под глазами не заметно – но реальность была далека от ее надежд. В ярком свете флюоресцентных ламп малейший симптом усталости был виден как на ладони.
– Я слышал, ты в столице в полиции работала. А почему ты решила вместо этого податься к нам? – спросил Сайвар.
– Я здесь выросла, так что… наверное, я просто по родным соскучилась, – ответила Эльма.
– Да, это самое важное, – согласился Сайвар. – Под старость понимаешь, что как раз родня главнее всего.
– Под старость? – не поняла Эльма. – Ну, не настолько ты старый.
– Наверное, нет, – согласился Сайвар. – Но мне уже за тридцать, лучшие годы еще впереди.
– Надеюсь, – ответила Эльма. Обычно она старалась не думать о возрасте. Она знала, что сама еще молода, но чувствовала, что подозрительно сильно замечает, как быстро летят годы. Часто вопрос о том, сколько ей лет, ставил ее в тупик. Поэтому чаще всего она просто называла свой год рождения. Как будто она была автомобилем такого-то года выпуска.
– И я надеюсь, – ответил Сайвар и ушел.
Вскоре он вновь заглянул в кабинет:
– На выходных к нам поступил вызов: соседи услышали, что из квартиры выше этажом доносятся женские крики и сильный шум. Когда мы прибыли, положение оказалось, мягко говоря, скверным. Там мужчина так сильно избил женщину, что и собственные кулаки разбил в кровь. А пострадавшая, тем не менее, не хотела писать на него заявление в полицию. Но я думаю, что на него все равно заявят. Даже при наличии справки о побоях и других доказательств, лучше, если она сама даст показания. Сейчас она выписалась из больницы, а я собрался поговорить с ней, но решил, что будет лучше, если со мной будет сотрудница женского пола. А если эта сотрудница вдобавок еще и психолог по образованию, то будет еще лучше, – лукаво улыбнулся он.
– Да я и училась-то там всего два года, – пролепетала Эльма, удивляясь, как он узнал про то, что до поступления в Школу полиции она училась на психолога. Она не помнила, чтобы сама кому-нибудь об этом говорила. Наверное, он читал ее резюме. – Я с тобой поеду, но не гарантирую, что от моего психологического образования будет прок.
– Да ладно. Я в тебя верю.
Сильный запах еды встретил их, когда они постучали в двери дома. Вскоре они услышали, как внутри кто-то ходит. По дороге Сайвар говорил, что женщина, к которой они едут, ночует у своей престарелой бабушки.
Вскоре дверь с жутким скрипом отворилась, и на пороге показалась маленькая сморщенная старушка с глубокими морщинами. Ее лицо было испещрено бурыми пятнами, а волосы были светло-седые и необычно густые и красивые для такого возраста. Они доходили до плеч и были забраны заколкой. Старушка вопросительно посмотрела на них.
– Мы разыскиваем Аусдис Сигюрдардоттир. Она здесь? – спросил Сайвар. Старушка развернулась и молча пригласила их за собой.
Кажется, этот дом почти не изменился с года постройки, то есть с семидесятых годов, догадалась Эльма. На полу было ковровое покрытие, стены отделаны темными деревянными панелями. В доме едой пахло еще сильнее.
– Этот придурок несчастный, – вдруг заговорила старуха, так торопливо, что Эльма вздрогнула. – Я бы этого гада в аду сгноила. А моя Диса меня и слушать не хочет. Ни в какую, нет-нет. Я ей тогда говорю: «Ну и уходи! Уходи из моего дома, раз слушать не желаешь!» – Старуха вдруг обернулась и схватила Эльму за руку. – А я сама слабохарактерная. Наверное, у нее это от меня. Я не могу ее выставить – не могу, и все. Может, ты с ней поговоришь, она там сидит, в своей старой комнате. – Она указала в направлении коридора и ушла, бормоча под нос что-то нечленораздельное.
Эльма и Сайвар так и остались стоять, пытаясь сообразить, на какую дверь указывала им старуха. Дверей в коридоре было целых четыре, и Эльма задумалась, зачем престарелой женщине такой большой дом, если живет она там одна. Наконец Сайвар легонько постучал в одну из дверей. Ответа не последовало, и он тихонько открыл ее.
Девушка, сидевшая на кровати, была гораздо моложе, чем представляла себе Эльма. Она держала на коленях компьютер и подняла от экрана глаза, когда они вошли. Ей было не больше двадцати пяти, на ней была синяя кофта-худи и белые пижамные штаны с розовым узором. Волосы были собраны в тонкий хвостик, а брови покрашены черным – гораздо темнее, чем русые волосы. Но прежде всего бросалось в глаза ее лицо со следами побоев: треснувшие губы, под глазами синяки, которые уже приобрели зеленоватый и бурый оттенок.
– Можно? – спросила Эльма, указывая на компьютерное кресло у изножья кровати. Они с Сайваром договорились, что вести беседу будет в основном она. После того, что с потерпевшей сделал мужчина, разговаривать с женщиной ей будет комфортнее. Когда девушка кивнула, Эльма села.
– Ты знаешь, кто я? – спросила она затем.
– Нет, откуда же мне знать?
– Я из полиции. Мы помогаем в расследовании жалобы на твоего парня.
– Да не собираюсь я на него жаловаться. Я это и в больнице говорила. – В ее голосе звучала решительность. Она приподнялась в кровати.
– Увы, это больше не зависит от твоего желания, – сказала Эльма. Она пыталась придерживаться дружелюбного тона, поэтому пояснила: – Когда вызывают полицию, то она имеет право дальше расследовать дело и при необходимости выдвигать обвинения.
– Но понимаешь, я на него заявлять не хочу… Томми, ну, он… ему самому было в жизни тяжело… Он не должен был так поступать, – взволнованно проговорила она.
– Я все понимаю, но для него это не оправдание. Нам самим многим было в жизни тяжело, но мы же не все из-за этого так себя ведем. – Эльма наклонилась вперед и заглянула Аусдис в глаза. – А он раньше так поступал?
– Нет, – быстро ответила та. И тихим голосом добавила: – Никогда меня не бил.
– Врач нашел у тебя следы старых побоев, которым был, наверное, месяц.
– Сама не знаю, откуда они. Я падаю часто, – сболтнула в ответ Аусдис.
Эльма испытующе посмотрела на нее. Ей не хотелось сильно давить на девушку: та была такая маленькая, такая беззащитная в своей кровати, в этой чересчур широкой одежде.
– Он почти на сорок лет старше тебя, это правда?
– Нет. Ему шестьдесят пять. А мне скоро будет двадцать девять, – ответила она.
– Ты бы нам очень помогла, если бы согласилась пройти с нами в полицейское управление, и мы могли бы поговорить об этом официально, – сказала Эльма. – Для тебя это была бы возможность изложить свое видение ситуации.
Аусдис помотала головой и погладила вышивку на одеяле рядом с собой. Эльма прочитала буквы: «А.Х.С.».
– Для женщин в такой ситуации, как у тебя, есть разные выходы, – продолжала Эльма. – У нас есть консультант, с которым ты можешь поговорить, а в Рейкьявике есть Центр помощи жертвам насилия. Они уже многим женщинам помогли… – Тут Аусдис подняла глаза и посмотрела на Эльму таким взглядом, который заставил ее замолчать посреди предложения.
– А что означает «Х»? – после короткой паузы поинтересовалась Эльма.
– «Харпа». Меня так зовут: Аусдис Харпа. Но мне это имя никогда не нравилось. У меня маму Харпой звали.
Эльма настроилась расспросить Аусдис о ее матери. Наверняка там случилось что-то, что послужило причиной, почему ей не нравится носить имя в честь нее – даже после ее смерти. И почему она, дожив почти до тридцати лет, живет то у бабушки, то у мужа, который обращается с ней вот так. Но Эльма, к сожалению, уже была научена опытом и тотчас увидела, что здесь она мало чем может помочь – по крайней мере, до тех пор, пока Аусдис не станет готова сама что-то сделать. Она только надеялась, что это не произойдет слишком поздно. Аусдис снова повернулась к компьютеру, ведя себя так, словно в комнате, кроме нее, никого нет. Эльма обреченно взглянула на Сайвара и встала. Больше сказать было нечего.
Уже в дверях Эльма обернулась:
– Ты к нему снова собираешься?
– Да, – ответила Аусдис, не отрываясь от экрана компьютера.
– Ну, тогда удачи. И не стесняйся, сразу звони, если… Если тебе потребуется, – сказала она, собираясь закрыть дверь.
– Вы не понимаете, – зло пробучала Аусдис ей вслед. Эльма остановилась в дверях и оглянулась. Аусдис немного помешкала, но затем тихо произнесла: – Я не могу на него заявить. Я беременна.
– Тем больше у тебя причин его избегать. – Эльма заглянула ей в глаза. Она говорила медленно, спокойно, с ударением на каждом слоге, в надежде, что слова дойдут до собеседницы. Но сама не очень-то в это верила.
В пятом часу Эльма не спеша вошла в кафетерий. За окном уже стемнело. Кофе в кофейнике был чуть теплым и, судя по вкусу, стоял там с самого утра. Она вылила содержимое чашки в раковину и начала открывать створки шкафа в поисках чая.
– Чай в ящике, – раздался голос сзади, и Эльма вздрогнула. С той девушкой она сегодня уже здоровалась, знала, что ее зовут Бегга и что она сотрудница полиции. Она выглядела гораздо моложе самой Эльмы, очевидно, ей не было еще тридцати, высокая, крупная, с русыми волосами до плеч. Ее нос с горбинкой украсил бы лицо любого короля. Эльма заметила, что на щеках у нее были ямочки, даже когда она не улыбалась.
– Прости, не хотела тебя пугать. – Бегга открыла ящик и показала на коробочку, где хранились чайные пакетики.
– Благодарю, – ответила Эльма. – А ты хочешь?
– Да, спасибо. Пожалуй, выпью чашечку с тобой за компанию. – Бегга уселась за маленький кухонный столик. Эльма подождала, пока электрочайник закипит, и разлила воду по двум чашкам. Из холодильника она достала пакет молока и поставила на стол вместе с сахаром.
– Ты мне вроде бы знакома. – Бегга медленно мешала в чашке и смотрела на Эльму испытующим взглядом. – Ты в Грюндской школе[2]2
В Исландии общеобразовательные школы имеют не номера, а названия, произведенные от района города или местности, где располагаются. (Прим. пер.)
[Закрыть] училась?
Эльма кивнула. Она училась в той школе, расположенной в южной части Акранеса.
– Кажется, я тебя помню. Когда я была в восьмом классе, ты явно была в десятом. Ты ведь в восемьдесят пятом году родилась?
– Верно, – ответила Эльма, отхлебывая дымящийся чай. Бегга оказалась старше, чем она посчитала вначале: они были почти ровесницы.
– Я тебя помню, – продолжила Бегга и улыбнулась так, что ямочки на щеках стали еще заметнее. – Я так обрадовалась, когда узнала, что у нас в полиции будет работать девушка. Как ты, наверное, заметила, мы тут в меньшинстве, здесь прямо-таки царство мужчин.
– Так и есть. Но мне среди этих мужчин хорошо, – сказала Эльма. – С большинством из них очень приятно иметь дело.
– С большинством – да. Во всяком случае, мне здесь нравится, – ответила Бегга. Она была одной из тех, кто, в сущности, не перестает улыбаться никогда. Даже если на самом деле не улыбается. Такие уж у них черты лица.
– А ты всегда здесь жила? – спросила Эльма.
– Да, всегда, – ответила Бегга. – Обожаю здесь жить. Люди отличные, на улицах движения почти никакого, до всего близко. Мне другого и не надо. А еще я верю, что мои друзья, которые переехали, вернутся обратно. Ведь большинство из тех, кто уезжает из Акранеса, возвращаются, – заверила она. – Как ты, например.
– Как я, например, – повторила Эльма, глядя в свою чашку.
– А почему ты решила вернуться? – спросила Бегга.
Эльма задумалась, сколько же раз ей приходилось отвечать на один и тот же вопрос, и собралась было снова воспроизвести в ответ свою привычную тираду – но замешкалась. Общество Бегги было приятным.
– Я по родным скучала. И когда машин мало, это тоже хорошо. Но… – Эльма замялась. – Я с парнем рассталась.
– Понимаю. – Бегга пододвинула к ней корзиночку с печеньем и сама взяла одну штуку. – И долго вы были вместе?
– Долго – девять лет.
– Ух ты, а мои отношения продержались только полгода, – ответила Бегга и рассмеялась переливчатым смехом. – Хотя сейчас я очень тесно общаюсь с одним красавчиком. Он такой весь волосатый и обожает спать у меня под бочком по вечерам.
– Собака? – попыталась угадать Эльма.
– Почти, – ухмыльнулась Бегга. – Кот.
Эльма улыбнулась. К Бегге она сразу почувствовала расположение. Той было все равно, что о ней думают другие, она была не как все, даже хотя не прилагала к этому особых усилий.
– А что у вас произошло?
– Когда?
– Ну, между тобой и этим, с которым вы были вместе девять лет? – хихикнула Бегга.
Эльма вздохнула. Не хотелось ей сейчас начинать думать о Давиде.
– Он изменился, – ответила она. – Или, не знаю, может, это я изменилась.
– Он изменил тебе? Этот, с которым я пробыла полгода, мне изменил. В смысле, не физически, но я обнаружила, что он ходит на сайты знакомств и сидит в «Тиндере». Я на него там наткнулась, когда это все листала.
Эльма посмотрела на нее:
– То есть ты и сама там сидела?
– Да, правда, с чисто научными целями. Весьма академического характера, – высокопарно проговорила она. – Попробуй сама. Это вообще гениально! Я в «Тиндере» уже на два свидания ходила.
– Ну, и как прошло?
– Во второй раз получилось, – если ты понимаешь, о чем я. – Бегга подмигнула. Эльма не смогла сдержать смех. – Хотя я ничего там и не ищу. Мне нравится быть свободной. Во всяком случае, в данный момент. К тому же мои душу и сердце уже забрал Малыш.
– Малыш?
– Ну да, мой котик, – расхохоталась Бегга. Эльма закатила глаза и улыбнулась. Бегга была совсем не такая, как все.
Когда Сайвар пришел домой, Тельма спала на диване. Ее волосы разметались по белой подушке, грудь под пледом мерно вздымалась. Ее учебники лежали на журнальном столике, а полуприкрытый ноутбук стоял рядом с ней.
Он осторожно закрыл за собой входную дверь. Его встретила собака, и он машинально почесал ее за ухом. В квартире воздух был спертый, пахло вчерашним ужином, который до сих пор стоял на плите. Он распахнул в кухне окно и стал тихонько протирать стол. Тельма собиралась провести этот день за подготовкой к экзаменам, которые должны были начаться в первых числах декабря. Наконец-то она пошла учиться, уволилась с алюминиевого завода в Грюндартаунги, где у нее был полный рабочий день, и устроилась на частичную занятость в магазинчик рядом с их домом. Работала она по вечерам и по выходным, так что сейчас они с ней нечасто виделись. Когда он был в отпуске, она в основном бывала на работе, и вместе они проводили только ночи.
Они уже прожили вместе семь лет. Познакомились они на танцах в сельской местности под Боргарнесом летом две тысячи девятого года. Его покорила красивая улыбка, карие глаза и, как ни странно, то, какая она была маленькая: всего сто шестьдесят сантиметров, самая малорослая среди подруг – в отличие от него, обычно возвышавшегося над всеми приятелями, со своими ста девяносто сантиметрами росту. Они часто шутили, что дополняют друг друга в буквальном смысле и поэтому вместе составляют совершенство.
Он открыл холодильник, вынул поддон яиц, бекон, срок годности у которого уже истекал, несколько побуревших шампиньонов и лук. Наши отношения уже давно не в порядке, – думал он, пока овощи шипели на сковородке. Может, все было не так уж и плохо: они никогда не ссорились – но особенно хорошего тоже ничего не было. Он уже давно сказал сам себе, что, видимо, чересчур многого ожидал. Через столько лет во всех отношениях должен наступать некий штиль: тишь да гладь. Было нехорошо в этом признаваться – но на самом деле ему было бы лучше, если б он возвращался в пустую квартиру. Чтобы на диване никто не лежал. Чтобы никто не будил его по ночам ворочаньем и громким храпом. Судя по всему, это означало, что их любви пришел конец. Если бы любовь еще была – разве он не желал бы больше всего на свете, чтобы он пришел – а она была дома, и улечься с ней на диван и с наслаждением обнять теплое тело?
А ему, наоборот, казалось, что она мешает. Она была вроде соседки, которая только занимает почем зря место. Не то, что бы они были врагами. Но он чувствовал, что и особой дружбы между ними не было. Они мало разговаривали, еще меньше – делали вместе, и ничего не ожидали. После того, как она пошла учиться и они стали проводить вместе еще меньше времени, он понял, что не скучает без нее. Вообще говоря, ему стало даже легче: он наконец получил возможность организовывать свою жизнь в точности как ему хотелось: не считаться с каким-то другим человеком, ни о ком не заботиться. Так что он не видел причины держаться за что-то несуществующее. Дружбы у них не было, любви не было. А что осталось? Прикосновения и все, что раньше было таким желанным, сейчас стало каким-то неприятным. Он был в той или иной степени уверен, что и она переживает то же самое, и кто из них первым заговорит об этом – только вопрос времени.
Он вздрогнул, ощутив у себя на бедре руку.
– Ну, как ты, милый? – спросила Тельма, наклонившись к нему.
– Отлично, – ответил он. Надо ли ему что-то говорить сейчас? Он ощущал, что слова уже готовы сорваться с его губ. Надо ли ему сказать что-нибудь именно сегодня? Он был уверен, что она даже обрадуется, если первый шаг сделает он. Он бы оказал ей этим услугу.
– А мне ты что-нибудь приготовил? – спросила она, усевшись за стол.
Он на нее не рассчитывал, но молча разделил свою яичницу пополам и положил вторую половину ей на тарелку.
– Ты, может, и не гений по части готовки, но это ты умеешь, – сказала она, улыбаясь. Улыбка, которая когда-то казалась ему красивой, теперь не производила прежнего эффекта. Тельма постарела, морщины вокруг глаз стали заметнее, кожа побледнела. Он задумался: а не начал ли он подозревать, что разлюбил ее, из-за того, что она уже не казалась ему такой красивой? Или ее красота исчезла, потому что ушла любовь? Разве не любовь делает все красивее?
Она ела яичницу, одновременно смотря в телефоне, и не подозревала о его раздумьях. Не успел он сказать слова, как она подняла глаза:
– Когда закончатся экзамены, я поеду на дачу, – сообщила она, продолжая двигать большим пальцем по экрану. – Поездку организует студенческое общество.
– Да, хорошо.
Она подняла глаза от телефона и стала смотреть на него, словно ждала, что он еще что-то скажет.
– Пойду Бирту выведу, – сказал он, притворяясь, что не замечает испытующего взгляда, сопровождавшего его до дверей. Наверное, слова застряли у нее в глотке. Прежде чем она успела хоть что-то сказать, он поспешил на улицу, на свежий воздух.
Акранес 1989
Ребенок родился в мае. Погода в тот день была хорошая: светло и на небе ни облачка. Ночью накануне шел дождь, поэтому воздух был влажный, и всюду был разлит аромат листвы; он щекотал ей ноздри, когда она вышла в сад. Морские волны мерно колыхались, а вдали она видела горы за заливом. А еще она видела, как время от времени из-под воды выглядывают шхеры. Она была одета в светлые джинсы и желтую футболку с изображением радуги. Волосы были небрежно забраны в хвостик, но вьющиеся локоны выбивались из-под резинки, так что она постоянно приглаживала волосы, падающие на лицо.
Была суббота, и они проснулись рано, позавтракали тостами с вареньем и послушали радио. Погода была такая хорошая, что они стали обсуждать, не отправиться ли им на берег: погулять вдоль моря, пособирать ракушки. Они нашли пустую коробочку из-под мороженого, чтобы взять с собой. Пока она ждала маму, она уселась на качели. Мама развешивала белье после стирки, а сама она тянула пальцы ног к небесам. Они беседовали. Мама улыбнулась ей, вешая на веревку белую простынь – как вдруг схватилась за живот и согнулась. Она перестала качаться на качелях, не в силах оторвать глаз от мамы.
– Все в порядке. Просто чуть-чуть больно, – сказала мама, пытаясь улыбаться. Но когда она встала, боль началась снова, так что она села прямо на сырую траву.
– Мама? – взволнованно спросила она и приблизилась к ней.
– Беги с соседке Солле и попроси ее прийти! – Она глубоко дышала, на лице была гримаса. По лбу катились градины пота. – Поторопись!
Ее не надо было долго упрашивать: она со всех ног помчалась через улицу к дому Соллы. Она постучалась, но не стала ждать, пока ей ответят, и открыла двери сама.
– Эй! Солла! – громко позвала она. Ей послышался голос из радио, а затем в дверях кухни показалась человеческая фигура.
– Что стряслось? – спросила Солла, удивленно смотря на нее.
– Ребенок… – запыхавшись, проговорила она. – Уже рождается.
Через несколько дней мама вернулась домой с маленьким свертком в голубом одеяльце. Он был самым красивым, что ей доводилось видеть. Черноволосый, с большими щеками, такими невероятно мягкими. Она осторожно гладила крохотные пальчики, удивляясь, как что-то может быть настолько миниатюрным. Но самым лучшим был все-таки запах. Братик пах молоком и еще чем-то сладким, что она не могла назвать. Идаже маленькие беленькие прыщики, возникавшие на щеках, была такими крошечными и тонкими, что гладить их указательным пальцем было одно наслаждение. Его должны были назвать Артнар, совсем как папу.
Но красивый братик прожил в их доме у моря всего две недели. В один прекрасный день он так и не проснулся, как бы мама ни старалась его разбудить.
Единственными звуками в доме были тиканье часов в гостиной и стук вязальных спиц, которые беспрестанно бились друг о друга и делали светлые ровные петли. Маленькая кофточка была почти готова. Закончив убирать последние концы, Ауса положила кофточку на диван и разгладила. Нитки были из шерсти альпаки и шелка, и кофта получилась мягкой как пух и легкой как перышко. Она попробовала подобрать несколько видов пуговиц и остановила свой выбор на белых блестящих, которые хорошо сочетались со светлыми нитками. Она пришьет их, как только выстирает кофточку. Положив ее в стиральную машину, она включила электрочайник. Она набрала заварки в ситечко, залила горячей водой и добавила немного сахара и молока. Затем села за кухонный стол. Перед ней лежала нетронутая воскресная газета. Но она не стала листать ее, а обхватила горячую чашку обеими руками и задумчиво стала смотреть в окно.
От вязания руки так замерзли! Она всегда так туго оборачивала нитку вокруг указательного пальца, что, когда она наконец отложила спицы, он был совсем холодный, и кровь в нем не текла. Но вязание было ее хобби, а замерзшие пальцы – не такая уж высокая цена за радость при виде того, как нитки превращаются в красивые вещи. Красивые вещи, которые стопками оседают в шкафу. Хендрик обычно фыркал по поводу того, какая она расточительная. Ведь нитки дорого стоят, особенно самые лучшие, эти вот мягкие, с шелком. Но она продолжала, несмотря на ворчание Хендрика. Не то чтобы они не могли себе этого позволить. Она всегда была экономной и разумно распоряжалась финансами: так ее учили, так она была воспитана. А сейчас денег у них было много. Больше, чем необходимо, – и она не знала, что с ними всеми делать. Порой ее посещала мысль распродать или раздарить всю эту одежду, чтобы ей кто-нибудь пользовался – но что-то удерживало ее.
Она выглянула во двор, где между деревьев скакали дрозды. Порой время как будто останавливалось. После того как она уволилась с работы, дни стали такими длинными – просто бесконечными.
Ауса услышала, как открылась и закрылась входная дверь. Хендрик вошел в кухню, не поздоровавшись. Он все еще работал, и Ауса сомневалась, что он вообще когда-нибудь перестанет, хотя с тех пор как у него появилась смена в лице Бьяртни, он решил сократить объем своей собственной работы. А когда он не работал, то играл в гольф – а она никогда гольфом не интересовалась.
– Что тебя тревожит? – Хендрик уселся за стол с газетой и, разговаривая, не поднимал глаз.
Ауса не ответила, а продолжила смотреть в окно. Дрозды сейчас расшумелись: пронзительно голосили с деревьев. Все громче и громче.
Хендрик тряхнул головой и фыркнул, как бы сообщая ей, что неважно, как она себя чувствует, какое у нее мнение.
Не говоря ни слова, она так сильно грохнула своей чашкой об стол, что чай расплескался. Затем она встала и быстрым шагом прошла в спальню. Она притворилась, что не замечает изумления на лице Хендрика. Она села на кровать и сосредоточилась на том, чтобы дышать спокойно. Она не привыкла настолько терять самоконтроль, она вообще была по натуре спокойной. Ее мало что тревожило. С детства в сельской местности на востоке страны – и до тех пор, когда она выросла во взрослую женщину и стала работать на рыборазделочном комбинате в Акранесе. В юности она переехала в столицу и поступила в Школу домохозяек, как и многие сельские девушки. Жила в общежитии и обнаружила, что городская жизнь может предложить много такого, чего нет в деревне. В городе были люди, работа и развлечения. Там были и магазины, и учебные заведения, и улицы, которые почти никогда не пустели. Фонари, горящие по ночам, и корабли в порту. В Акранес она переехала, когда познакомилась с Хендриком. Он работал на небольшом судне, которое однажды августовским вечером выгружало улов в рейкьявикском порту, и экипаж отправился в город. Тут ему повстречалась Ауса с подругами из Школы домохозяек: они столкнулись, когда он входил в двери увеселительного заведения.
Ауса говорила, что с первой секунды поняла, что нашла свою вторую половину. Того, с кем согласилась бы прожить всю жизнь. Мужчину с большой буквы. Он был темноволосым, высоким, и подруги бросали на нее завистливые взгляды. И немудрено: она никогда не считалась особенно красивой – волосы с рыжиной и лицо, на котором каждое лето густо высыпали веснушки.
После она убедилась: он увидел, что она нежная и робкая. Что перед ним девушка, которая не будет заявлять о себе во весь голос. Она смущенно улыбалась, скрестив руки на животе. Она накрывала для них обоих на стол, а когда они выходили на улицу, никогда не шла впереди него. Она гладила его рубашки, не дожидаясь, пока ее попросят, а он никогда не благодарил ее за это. Когда они с Хендриком только познакомились, он сказал, что его очаровала именно ее застенчивость. Он терпеть не мог бойких женщин, называл их наглыми. А вот она была в его вкусе: молчала, позволяя говорить другим. Была покорна, спокойна и добра. Такая девушка обещала стать хорошей матерью.
Она тотчас утерла слёзы, как только они навернулись на глаза. Что на нее нашло? Почему она вдруг вспылила? И это она – которая все эти годы мирилась с чем угодно. И она была матерью Бьяртни. Все эти годы Бьяртни не был плохим сыном – отнюдь. Хотя он был похож на отца, в его облике отсутствовала эта жесткость. Хотя ему было уже за сорок, в нем все еще сидело что-то мальчишеское. Когда он улыбался – вокруг становилось светлее, а когда она видела его с мальчишками, которых он тренировал по футболу, у нее внутри что-то обрывалось.
Она знала, что ему хочется иметь ребёнка. Сам он об этом, правда, не упоминал, – что было совершенно естественно, – но она все равно знала. Ведь она была его матерью и понимала его лучше, чем кто-либо. А помехой этому была она. Она была слишком занята собой, чтобы рожать детей. И из-за нее их род прервется на ее сыне. Она не была уверена, что может это стерпеть – но что она вообще могла здесь поделать?
Она задернула занавески, переоделась в ночную рубашку и натянула на себя одеяло, хотя до вечера было еще далеко. Такую бурю эмоций у нее вызвала вовсе не бездетность Бьяртни. Нет, это было из-за одной гостьи, приходившей к ней утром. Происшедшее настолько взбудоражило ее, что сейчас она почувствовала, что нужно прилечь. Она была уже старовата для того, чтобы бередить старые раны. Ей в жизни много приходилось терпеть. А сейчас ей хотелось просто спать. Заснуть и не просыпаться.
* * *
Шкаф был битком набит одеждой. Старые платья и пальто теснились на вешалках, а под ними была гора обуви и сумочек. Эльма не думала, что когда-нибудь снова будет пользоваться чем-нибудь из всего этого.
– Я до сих пор как-то не оправилась от того, что мне пришлось это пережить, – сказала ее мама, Адальхейдюр, и уперла руки в бедра. Ее очки сидели на самом кончике носа, а одета она была в широкую синюю блузку. Она была малорослой, изящной, слегка коренастой, со светлыми короткими волосами. Эльме казалось, что она не меняется.
Они стояли в ее старой комнате и смотрели на битком набитый шкаф, в последние годы служивший своеобразной кладовкой. Предстоящее им дело казалось безнадежным.
– А все-таки хорошо, что ты все это сберегла. Например, вот это я могу надевать на Рождество. – Эльма подняла красное платье из блестящей материи с фестонами на рукавах. – И вот этот, конечно, к нему бы прекрасно подошел, – добавила она, взяв светло-коричневый бархатный жакет.
– Ах, ты в этом жакете была такая красивая! – произнесла Адальхейдюр с ностальгическими нотками в голосе и взяла у нее жакет. – Примерь его для меня.
– Мама, я его надевала на конфирмацию, – рассмеялась Эльма. – Сейчас я в него вряд ли влезу.
– Но ты в последние недели сильно похудела, – сказала Адальхейдюр в обвинительном тоне. Эльма закатила глаза, но ничего не ответила. Она знала, что так оно и есть. Сама она не решалась встать на весы, но чувствовала, что одежда стала на ней висеть.
– Ну, давай примерь! – решительно продолжала мама, суя ей жакет. – Постой-ка, я сейчас найду к нему брюки. – Она повернулась к шкафу и принялась выкидывать одежду на пол до тех пор, пока с торжествующим видом не извлекла широкие светло-коричневые брюки.
– Я так и знала, что они где-то здесь. Ну-ка, надень-ка!
– Ни за что! – ответила Эльма. – И вообще, как тебе пришло в голову нарядить меня в такое? Четырнадцатилетняя девчонка – и вдруг коричневый брючный костюм? Почему я не могла просто одеться в розовое платье?
– Эльмочка, да ты же сама так захотела. Разве не помнишь?
– Да быть того не может, чтобы я такое надела по собственной воле!
– Вы, подружки, все были такие. К тебе на конфирмацию пришли Силья и Кристин, и обе были в таких костюмах. У меня где-то и фотография есть. Погоди, я ее сейчас найду.
– Нет, мама, ради бога, не стоит.
– Вот, а выглядели вы шикарно. Я так считаю, – сказала Адальхейдюр, стряхивая с жакета невидимые пылинки. – А ты что-нибудь слышала про Силью и Кристин?
– Нет, ничего.
– Надо бы тебе с ними пообщаться. Они до сих пор живут в нашем городе. Не сбежали, как ты, – произнесла Адальхейдюр несерьезным тоном, а Эльма понимала, что мама никогда не любила Рейкьявик. Ей казалось, там движение на улицах слишком сильное, народу слишком много, и ехать до него слишком далеко. Хотя с тех пор, как под Квальфьёрдом прорыли тоннель, поездка стала занимать всего полчаса. Но для ее родителей, привыкших к поездкам длиной не более пяти минут, это все равно было долго.
– Я с ними уже много лет не общалась. Вот было бы странно, если б я сейчас с бухты-барахты им позвонила, просто потому что вернулась в родной город.
– Да ничего странного. Люди же звонят старым друзьям. Кто знает, может, они сейчас думают о том же самом.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?