Текст книги "Страх. Как бросить вызов своим фобиям и победить"
![](/books_files/covers/thumbs_240/strah-kak-brosit-vyzov-svoim-fobiyam-i-pobedit-213515.jpg)
Автор книги: Ева Холланд
Жанр: Психотерапия и консультирование, Книги по психологии
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]
В 1991 году Шелли Адлер, докторантка Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, опубликовала работу, в которой изложила теорию смертей от SUNDS в The Journal of American Folklore. Адлер – фольклорист, так что, казалось бы, ее интерес к этой странной медицинской проблеме парадоксален. Но, как она объяснила в своей статье «Синдром внезапной необъяснимой ночной смерти среди иммигрантов-хмонгов: исследование роли ночного кошмара», ее образование оказалось решающим для формирования гипотезы. В конце концов, ее учили слушать истории обычных людей (такие, на которые специалисты-медики могут просто не обратить внимания) и на основе этих историй выстраивать более общие закономерности.
Подтвердив свои «полномочия», Адлер переходит к теории. В каждой культуре есть история, или легенда, или событие, которое она называет «Ночной кошмар»: она связана с какой-то потусторонней силой. Часто ее представляют в виде злого духа, который садится на грудь своей спящей жертвы и выжимает из нее жизнь, пока она лежит, беспомощная, в сознании, но видит сон. В культуре хмонгов этот ночной дух называется dab tsog. Обычно нападение dab tsog необязательно приводит к смерти, но Адлер утверждает, что в результате сочетания ряда факторов ситуация изменилась. Хмонги понесли ошеломляющие потери в войне, бушевавшей во Вьетнаме, Лаосе и Камбодже с конца пятидесятых по семидесятые годы. Хмонгов, которые сотрудничали с американским ЦРУ, умирало в десять раз больше, чем американских солдат во Вьетнаме. Было подсчитано, что к тому времени, как война закончилась, хмонгов в Лаосе осталось на треть меньше. Затем пришла новая опасность: смерть от рук коммунистов, «перевоспитание» – или рискованное бегство через реку Меконг в лагеря беженцев в Таиланде. К тому времени как лаосские беженцы попадали в Соединенные Штаты, они уже пережили травмы, голод, утрату любимых, причем в невообразимом масштабе, а также дезориентацию и отчуждение, которые неизбежны, когда человека выдергивают из сплоченного сообщества и традиционного образа жизни.
Адлер утверждала, что именно стресс от всех этих социальных факторов в сочетании с верой хмонгов в dab tsog превратили ужасные сны в трагедии. Образы, существовавшие лишь в сознании этих мужчин, воздействовали на их тело, что, как мы все лучше понимаем, они действительно могут делать. Чувства этих людей были неотделимы от их физического существования; их страхи не были четко отделены от реальности. В некотором роде получилось так, будто их страхи превратили кошмар в реальность. Это было как мое спровоцированное страхом падение на эскалаторе, только доведенное до смертельного масштаба.
Иногда, в мои худшие дни после маминой смерти, я задавала себе вопрос, не моя ли боязнь ее потерять, как она потеряла Джанет, стала причиной ее смертельного инсульта. У меня было ощущение, что это горе вызвала я – собственным ужасом.
Конечно, все это противоречит здравому смыслу, просто мой горюющий разум пытался найти в произошедшем какую-то логику. Мое детское убеждение в том, что кошмары могут вызвать припадки, возможно, тоже не было рациональным или научным. Но, как оказывается, иногда кошмары могут стать реальностью.
3
Страх, ставший реальностью
В пятницу мы отключили систему жизнеобеспечения мамы. Выходные я провела с семьей и друзьями в Оттаве, а в понедельник полетела домой в Уайтхорс. Все время я чувствовала себя странно, хрупкой и измотанной. В промежутках между длинными периодами глубокого сна я бродила по городу, ощущая себя невидимым инопланетянином, который, если кто-нибудь заметит его присутствие, распадется на кусочки от малейшего человеческого прикосновения. Но временами состояние апатии прерывалось неожиданными всплесками гнева и сопутствующей ему энергии, и у меня возникало желание ударить идущего рядом прохожего или накричать на сотрудника службы безопасности аэропорта, рассматривающего мой посадочный талон. Состояние было ужасное. Помню, что я молилась всем богам: «Что бы это ни было, пожалуйста, дайте мне вынести это и не попасть в тюрьму».
Поскольку мои худшие опасения уже сбылись, я поняла, что мне предстоит бояться кое-чего еще. С самого раннего детства я знала, что смерть матери – это событие, полностью переворачивающее жизнь. И теперь мне казалось, что это ожидает и меня. Я боялась, что все разрушится – моя карьера, дружеские отношения, вся жизнь. В те моменты, когда я не пребывала в состоянии апатии, я чувствовала себя сумасшедшей, дикой, мне казалось, что может случиться все что угодно. Профессиональный альпинист и кинорежиссер Джимми Чин в своем фильме «Меру» как-то сказал, что всегда обещал своей маме, что не умрет раньше ее. И, когда она умерла, у него появилась возможность рисковать без ограничений. Такую же сумасшедшую свободу ощущала и я.
Я представляла себе, что буду самозабвенно заниматься бегом, чтобы перенаправить энергию своего гнева и печали на какое-нибудь достижение. Представляла себе, что перееду в пляжный домик в Таиланде и буду заполнять пустоту своей жизни вечеринками при полной луне, дешевым пивом и сексом с молоденькими туристами-европейцами. «Наверное, я поеду в Афганистан, – как-то вечером сказала я одной своей подруге по телефону, – и стану военным корреспондентом». «Ну, это… тоже вариант», – сказала она, и в голосе у нее звучало беспокойство.
Я и сама ощущала беспокойство. Я пообещала себе, что не стану ничего кардинально менять в жизни, по крайней мере в течение года. Все казалось очень шатким – абсолютно все (и я сама) виделось мне таким хрупким, что вот-вот разобьется.
Неделю я провела дома, а потом вернулась в Оттаву – это была запланированная поездка: подготовка к командировке в Гренландию и на Канадский арктический архипелаг. Я хотела было все отменить, но поездка планировалась месяцами, и в случае отказа ее пришлось бы отложить на целый год. Я подумала, что эти лишние дни в Оттаве принесут мне больше пользы, чем терзания в пустой квартире в Уайтхорсе. Папа и его жена были очень заботливы, школьные друзья приносили мне пироги, группа редакторов журнала, для которого я регулярно писала статьи, организовала доставку еды прямо до двери. Я все еще чувствовала себя опустошенной, иногда ночами засыпала в слезах, но в целом справлялась. Я функционировала.
Однако были и исключения, и очень болезненные. Как-то вечером три давние подруги повели меня в кино на «Супер-Майк XXL». Предполагалось, что комедия о мужчинах-стриптизерах поднимет мне настроение. Но перед началом фильма показывали трейлеры, и вдруг я поняла, что на экране вижу Мерил Стрип: в «Рики и Флэш» она играет стареющую рок-звезду, которая пытается наладить взаимоотношения с самостоятельной взрослой дочерью. Увидеть это было все равно что наступить на мину. К тому моменту как Мерил заявила, что «иногда девушке просто нужна мать», я уже вскочила и бежала к светящемуся знаку выхода, в длинный коридор кинотеатра, полностью поддавшись реакции «бей или беги». Я добежала до туалета, заперлась в кабинке – и зашлась в рыданиях, мне казалось, что я сейчас перестану дышать и умру. Меня трясло, я задыхалась.
Пять или десять минут спустя, когда приступ прошел, я отперла дверь и пробралась обратно в зал. Стриптизеры стриптизерствовали, и остаток вечера прошел спокойно.
Я полетела в Гренландию. Села на небольшой круизный корабль, с камерой и блокнотами, готовая – как я надеялась – к работе. Я познакомилась со своей соседкой по каюте, с которой мне предстояло путешествовать на протяжении двенадцати дней. Эта дама путешествием отмечала свой шестьдесят пятый день рождения, и я вдруг осознала, что рассказываю ей о том, что три недели назад умерла мама. Думаю, я хотела ее предупредить, дать ей знать, что я буду не очень надежной попутчицей. Но она все поняла. В таком же возрасте она тоже потеряла мать. Она обещала уходить из каюты, если мне потребуется побыть в одиночестве и поплакать или пошвырять вещи. «Просто ты сейчас немножко не в себе», – сказала она.
Через пару вечеров я уже рассказывала свою печальную историю у барной стойки. Барменшей была молодая женщина примерно моего возраста, и она перегнулась через стойку и крепко взяла меня за руку. Она рассказала мне, что, когда пару лет назад умерла ее мама, она сильно поправилась. У нее клоками вылезали волосы. Ей снились сны, очень много снов. «Не суди себя слишком строго», – сказала она мне.
Той ночью мне впервые после смерти приснилась мама. Во сне она мне позвонила, я взяла трубку, и мы немножко поболтали – не помню, о чем, но я знала, что она умерла, и мое смятение и страх заставили меня проснуться.
Через несколько ночей, когда корабль легко покачивался на волнах в проливе где-то на севере Канадского арктического архипелага, она снова мне приснилась. Это был кошмар, странным образом напомнивший мне о первом припадке двадцатилетней давности. На сей раз я была одна в просторном загородном доме. Я знала, что это дом моей мамы, хотя в реальности мама никогда не жила в таком месте. И я знала, что мама умерла и что в дом придут грабители, чтобы забрать все ее вещи. По странной логике сна я знала, что должна их защитить.
И снова я шла по полутемным мрачным коридорам, все было серого цвета, и я ощущала в доме чье-то враждебное присутствие. Но в этом сне у меня была бейсбольная бита, и, хотя я боялась, как в том детском кошмаре, я уже не чувствовала себя такой уязвимой. Наоборот, помню свою суровую решимость, неистовую энергию в руках и во всем теле. Я покажу этим ублюдкам! Помню, как спряталась, присев за резными перилами на самом верху лестницы, обхватив рукоятку деревянной биты, готовая ценой своей жизни защищать верхний этаж странного пустого дома. Я проснулась со смешанным чувством гнева и ужаса.
По возвращении в Уайтхорс после круиза я совсем упала духом. Я неделями почти не выходила из квартиры. Заказывала доставку китайской еды или разогревала что-то в микроволновке. Ничего не готовила, ничего не делала, не работала. Не раздвигала занавески, лежала на матраце в полутемной гостиной, смотрела бесконечные паршивые сериалы. «Занимаюсь самолечением с помощью сериалов про полицейских», – объяснила я отцу, когда он мне позвонил (что теперь происходило гораздо чаще). В ответ он сказал: «Бывают и худшие средства самолечения».
Я начала переживать и за него. Раньше я о нем не беспокоилась, он всегда казался таким сильным, таким неизменным. Он не требовал моей заботы, как мама. А теперь мне пришло в голову, что я просто заменяю собственный страх смерти мамы боязнью потерять его. В самые плохие минуты я думала, что, возможно, теперь моя жизнь будет просто цепочкой страхов и утрат. Может быть, взрослая жизнь – это сплошная печаль.
Мой психотерапевт спросила меня, не кажется ли мне, что я зациклилась на мысли о смерти отца. Не думаю, сказала я. Но мне было не по себе, я боялась, что еще одна утрата, если она наступит слишком быстро, заставит меня переступить какую-то невидимую, но ощутимую черту.
В середине октября, через три месяца после того, как у мамы случился инсульт, я собрала вещи, села в машину и поехала на юг. Я подумала, что мне нужно куда-то поехать, чтобы наконец встать с постели и выбраться из инертного состояния печали. Через три дня я добралась до Монтаны, где встретилась с друзьями, мы разбили палатки и отправились в поход по Национальному парку Глейшер. Я поехала в Миссулу, потом в Ливингстон, где остановилась в забавном маленьком мотеле, который трясся каждый раз, когда мимо проезжал поезд. Затем поехала дальше на юг, в Йеллоустон, и там в одиночестве жила в палатке.
Мне всегда казалось, что время, проведенное в дикой природе, излечивает, и я всегда совершенно спокойно могла находиться на природе в одиночестве. Но эта поездка не удалась. Я слишком тосковала, была измученной и усталой. Я старалась, но мне ничего не нравилось, ничего не действовало на меня так, как должно было. В Йеллоустоне я сидела на краю моста и смотрела вниз в каменистый овраг. Пыталась насладиться видом и спокойствием, разрывая куски лаваша на все более мелкие кусочки у себя на коленях. Есть мне не хотелось. Парк меня не успокоил. Я просто смотрела на спуск и думала: «Не знаю, сколько еще времени я смогу выдержать эту тоску».
Я сменила тактику. Выехала из Йеллоустона, проехала сотни километров на восток, к своей подруге в Ларами, штат Вайоминг, ела там тако с мясом антилопы, пообщалась с друзьями подруги в шумном баре. Оттуда перебралась на юг в Колорадо, к еще одной старой подруге. Я поняла, что одно только время сейчас мне не поможет. Выбитая из колеи собственными мыслями и тем, куда они меня завели, когда я сидела там, на мосту, я просто отчаянно нуждалась в компании. Я ходила на все возможные встречи за кофе, обедами и выпивкой. После трех месяцев уединения моим спасательным кругом стали другие люди.
Стажировка в Банфе, Альберта, которая и была оправданием моей поездки на машине, дала мне передышку. В течение трех недель я питалась тем, что было для меня приготовлено, и каждый день невидимая горничная убирала мою постель. Я подружилась с другими участниками программы и присоединялась к ним за едой и на прогулках. Я снова почувствовала себя человеком, земным существом, сделанным из плоти и костей, а не каким-то фарфоровым инопланетянином, которым была так долго и который прятался среди людей, но втайне от них отличался, потому что каждую минуту мог разлететься на кусочки.
Стажировка закончилась, но я еще не вполне была готова возвратиться к своему матрацу. И я поехала дальше, в Спокан, Кламат-Фолс, а оттуда в Лос-Анджелес, где встретилась с двумя своими друзьями, и мы отправились в Национальный парк Джошуа-Три. Жизнь в палатке и пешие прогулки с компанией были достаточно безопасными. После того как мы вернулись в город, я осталась на пляже, наслаждаясь солнцем, чувствуя, что прихожу в себя.
По мере того как шло время, я размышляла о том, что́ знаю о жизни своей мамы. Эти факты всегда заставляли меня печалиться, мне было жаль ее, думаю, с точки зрения моего собственного счастливого существования. Но теперь я смотрела на все по-другому. Неожиданно я преисполнилась восхищения. Она так много перенесла, но осталась такой доброй и сильной, полной любви, несмотря на все свои утраты. На самом деле трудно поверить, что она оказалась способна любить меня так безоговорочно, никогда не срываясь под грузом собственной боли. Она всегда опасалась, что ее взросление без матери наложит отпечаток на нее как мать, но теперь я понимала, что эти страхи были безосновательными. Я сожалела, что не сказала ей, какой замечательной она была. Я сожалела о том, что не ценила больше ее силу, обращая внимание только на ее печаль.
Конечно, вернуться к нормальной жизни очень непросто. Однажды вечером мой друг Джим, у которого я останавливалась в Санта-Монике, предложил посмотреть мультфильм «Мой сосед Тоторо». Я его не видела, а дочке моего друга он страшно нравился. Но быть свидетелем истории о больной и стареющей матери, по которой скучают и беспокоятся дети, оказалось для меня слишком. Как тогда с Мерил Стрип. Я попыталась справиться с собой, но чем больше пыталась заглушить все возрастающую печаль, тем больше паниковала. Сердце стало стучать быстрее, что-то сдавило грудь, а слезы маленькой девочки на экране как будто заливали меня и душили. Задыхаясь, я попросила поставить фильм на паузу, в то же время отчаянно стараясь не испугать девочку своей несоразмерной реакцией. Меня напугала сила собственного горя, и я опасалась, что каким-то образом «заражу» ее своим страхом утраты.
Наконец я направилась в сторону дома: друзья в Санта-Барбаре, в Сиэтле, а потом длинный-длинный путь снова на север. Дни были короткие и холодные, и я ехала не спеша, двигаясь обратно в Юкон по несколько часов за раз. Вернулась домой как раз к Рождеству. Летом я решила, что дам себе время до Нового года. А после этого наступит пора взять себя в руки.
За эти месяцы я нашла для себя своего рода сообщество. Насколько смогла, подружилась с людьми, которые потеряли родителей еще до того, как стали совсем взрослыми («Добро пожаловать в клуб умерших родителей», – невозмутимо сказал один из них). Я чувствовала, что они понимают мое состояние так, как не могут этого сделать другие. Они не говорили «Со временем все мы теряем родителей» или «Хорошо, что это произошло быстро». Они показывали мне путь вперед: некоторые из них сказали, что, хотя со дна колодца моего горя это трудно увидеть, постепенно я выберусь из своей печали и стану лучше, сильнее и мудрее.
Я старалась исполнить это обещание. Я очень боялась, что навсегда останусь печальной, трудно было представить себе что-то иное. Воображала себе, как когда-нибудь буду выходить замуж, а мамы не будет в первом ряду, и это будет горькая радость, независимо от того, насколько счастлива я буду, когда найду себе спутника жизни. Как я буду рожать ребенка, если не смогу разговаривать с мамой, когда мне будет больно, страшно и непонятно? Невозможно себе представить. Однажды, разговаривая по телефону с подругой на другом конце страны, я сказала: «У меня такое чувство, что теперь моя жизнь всегда будет хоть немножко печальней». У подруги за несколько лет до этого разговора умер отец, и она не пыталась меня разубедить. «Да, – подтвердила она, – так и будет».
И я поняла, что будущее, которое я себе представляю, – то самое, что пережила мама. На ее свадьбе не было ни матери, ни отца; ей пришлось пройти через роды без поддержки матери. Я подумала: «Должно быть, она так боялась!» Но она все преодолела. Мне всегда была непонятна ее глубокая печаль, но теперь я понимала ее лучше. Каким-то странным образом ее смерть сделала нас ближе, чем мы были при жизни. Та часть ее жизни, которую я так и не поняла, важнейший элемент ее жизни теперь был мне доступен. Потеряв ее и горюя о ней, я начинала ее узнавать.
И все же со временем я осознала, что никогда до конца не постигну ее печаль. Ведь у меня есть преимущества, которых никогда не было у нее. К тому времени когда наступило первое Рождество без мамы, я уже знала, что в конце концов со мной будет все в порядке, даже если жизнь будет немного печальнее. Мысленно подводя итог ее жизни, я сказала: насколько могла, она никогда не позволяла своей печали затронуть меня. Она безоговорочно любила и поддерживала меня больше тридцати лет, так что я так никогда до конца и не поняла тех чувств неприкаянности, смятения и страдания, которые окрашивали ее собственное горе от смерти Джанет. Я была более жизнерадостной, чем она, – не просто потому, что была старше, или потому, что меня не отправляли в интернаты, или потому, что у меня был отец, но и потому, что она сделала меня такой.
Вот и оказалось, что мой давний страх – когда я ее потеряю, со мной произойдет то же самое, что с ней после смерти Джанет, – был напрасным. И хотя мне все время ее не хватало, это немного успокаивало.
Постепенно страх новой потери, еще одной смерти в моей жизни, стал уходить. Если сначала угроза и опыт маминой смерти звучали как «Ты с этим не справишься, это тебя убьет», теперь я знала, что смогу выстоять. Я боялась, что пойду по тому пути, о котором говорил со мной психотерапевт, что у меня сформируется нездоровая фиксация на возможной смерти других любимых мной людей. Что, потеряв маму, я буду жить в постоянном напряжении, в ожидании очередной дурной вести. Этот страх отступил. Да, в будущем у меня будет больше печали, но я буду воспринимать ее не так, как раньше. В конце концов, мамина смерть не только воплотила мой страх, превратила кошмар в реальность, – она научила меня бояться меньше.
Новый год я начала с чувством печали, но и с новыми силами. Я столкнулась лицом к лицу со своим самым жутким страхом – и выжила.
Вскоре после этого я начала думать о том, с какими еще страхами могла бы справиться. И, вспомнив свое унижение от собственного провала на той горе в феврале, перешла от размышлений к делу.
Три основных страха в моей жизни – это боязнь высоты (с детства), боязнь вождения (появившаяся после нескольких аварий) и в той или иной степени присущий всем нам страх потерять тех, кого мы любим. Я решила, что с последним я вроде бы разобралась. Но возможно ли вылечить, побороть или преодолеть оставшиеся два, или, по крайней мере, наладить свои отношения с ними? Пришло время это выяснить.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?