Читать книгу "Хроника одного полка. 1916 год. В окопах"

Он ещё ничего не сказал и не задвинул занавеску, под окном хозяйка смотрела на него и держала за руку сына, а Жамин даже не знал, как её по имени.

В заведении Жамин бывало, что сиживал не один, заходили местные, они перекидывались с хозяйкой шутками, переговаривались на своём, Жамин ихнего не понимал, местных имён не знал и, как ни вслушивался, не мог понять, как хозяйку зовут, а спросить ни разу не подвернулось повода, да и Елена Павловна мешала, тем более с позавчера. Сейчас Жамин был уверен, что это она прошла мимо его глухой каморки в госпитале и обдала запахом так хорошо знакомых духов. Фёдор Гаврилович переживал этот момент, переживал и вдруг почувствовал, что переживания уже не горят в нём раскалённым прутком. Это ощущение оказалось странное, будто трёхпудовый мешок с рыбой с себя скинул, организм тяжесть ещё помнит, а плечам уже легко. Он пережил это, когда вчера гнал из Риги в Сигулду и хотел побыть один, для этого очень подходили тёмные гроты, и пустота речного берега, и он уже было совсем ушёл в себя, но вдруг, как щелчок курка, ворвался поручик Смолин, и Жамин был рад, что тот выиграл у него деньги, и как будто что-то переменилось, будто он сменил одного коня на другого, одну коляску на другую, жизнь мчит вперёд, и ощущения уже иные.

Жамин смотрел на хозяйку и увидел, что её сынишка жмёт коленки, как будто бы хочет писать, и Жамин растерялся и стал махать рукой. Хозяйка заведения улыбнулась, как просветлела, дёрнула сынишку за руку, у того вспыхнули испугом глаза, и они исчезли. Фёдор Гаврилович вернулся к столу, но есть уже не мог, он вслепую смотрел на посуду, кроки и вслушивался. Дом был деревянный на каменном фундаменте, гулкий. Сначала ничего не было слышно, потом он услышал, что подалась входная дверь не его, а с улицы, потом послышались голоса, и он понял, что гостья, вероятно, хотела зайти к нему через его вход, но поняла нужду сына, обошла с улицы и зашла в дом через хозяйскую дверь. Он огляделся, у него было чисто и опрятно, и было непонятно, что делать.

Гостья постучалась и вошла с сыном. Тот дергал на себе одёжку, и Фёдор понял, что с мальчиком уже всё в порядке. Стул был от стола отодвинут, и гостья села, и сразу поднялась и стала подкладывать Фёдору еду, взяла кружку и вышла, и вернулась с двумя стаканами и налила.

– Как вас зовут? – спросил Фёдор.

– Ла́ума, – ответила гостья.

– А что это, по-вашему? Что это значит? – спросил Фёдор.

Гостья потупила глаза, в этот момент, постучав в дверь, вошла старуха хозяйка, и Фёдор окончательно понял, что старуха и гостья и вправду родственницы. Старуха взяла сына Лаумы за руку и вывела из комнаты. Лаума подняла свой стакан.

Она была красивая. Волосы под чепцом имели серебряный оттенок, лицо было пухленькое, глаза голубые, как небо рано утром, губы мягкие и блестели, а кожа белая.

– Это значит, что я вышла из вода, родилась в вода и вышла из моря или река, или о́зера…

– А может, из грота?.. – Фёдор спросил это и подумал, а знает ли Лаума, что такое по-русски грот, но щёки у Лаумы сначала покраснели под цвет губ, а потом она засмеялась.

– Йя, мы там моемся, в гротах, омываемся…

Фёдора осенило.

– Чтобы, значит…

– Ну, йя, сохрани наша женская красота.

* * *

Когда Фёдор проснулся, было ещё совсем темно. Лаума ушла, а он даже не слышал. Он встал, оделся и вышел.

Увидев хозяина, Дракон заволновался, Фёдор оседлал и прибыл в расположение, когда его часть отряда уже была готова строиться. Ротмистра и поручика не было. Часы показывали четыре и три четверти. Жамин решил, что казаки ждать не будут и могут переправиться через реку, когда им вздумается. Вчера Жамин объяснил подхорунжему задачу и дал свободу, как её исполнять, и потому Жамин понимал, что никто никому не будет подыгрывать, и скомандовал:

– Сади-ись! Р-рысью ма-арш!

Отряд пересёк Сигулду на запад, перешёл по мосту через реку и повернул по просёлку вдоль реки на север, где стояли развалины старого тевтонского замка. Здесь по замыслу ротмистра казаки-«дезертиры» должны были выйти к рубежу и дальше думать, где им переправляться на противоположный берег. По идее, они должны были идти от фронта с запада в тыл на восток, но ротмистр был прав в том, что поскольку это учение, то и всё равно. Жамин догадался ещё, почему ротмистр выбрал это место – развалины замка были очень живописные, стояли на высоком холме, и оттуда удобно наблюдать за учениями даже без бинокля. Для Жамина эта позиция была плохая – казаки вымокнут, кто-нибудь утонет, ротмистр уедет, а ему, Жамину, оставаться. Фёдор хорошо помнил напутственные слова начальника Тверского кавалерийского училища полковника Кучина: «Не балуйте с личным составом, останетесь живы!» Что поручик «перекинет» на него командование отрядом, Фёдор уже не сомневался.

Самое удобное место для переправы было ниже поворота реки в версте от замка. Лаума сказала, что там широко и вода не быстрая. То, что вода не быстрая, это было подходяще, но то, что место широкое, – плохо. Ещё Лаума сказала, что река глубокая и искать броды бесполезно.

Жамин выставил свои семьдесят человек прямо по берегу, а сам устроился с пулемётом на самом левом фланге на взгорке. Пулемёт поставил на треногу и стал ждать.

Казаки вышли на берег в пять тридцать, в самых ранних сумерках. Они разбрелись по берегу в поисках удобного подхода, не шумели, не кричали. Жамин без бинокля разглядел подхорунжего, тот командовал без суеты, сам оставался на месте. Жамину понравилось его спокойствие и основательность, но он понимал, что попытка перебраться в этом месте дорого обойдётся отряду. Рядом с собой, кроме второго номера, он держал вестового на тот случай, если казаков не устроит это место, и они начнут искать другое. Другого места не было, кроме как здесь, – слева и справа река текла в высоких берегах и с крутыми поворотами, а значит, быть за́мутям.

Рассветало, утро было тёмное, лес под низкими облаками стоял хмурый, а вода текла чёрная, как траурная. Жамин стал широко рассматривать противоположный берег в бинокль.

Казаки притащили несколько поваленных стволов с огромными комля́ми, видать, когда-то их свалило ветром. Стали приноравливать друг другу, но не получалось, комли с разлапистыми корневищами нужно было бы спилить или срубить, но было нечем, и Жамин подумал, что отряд без обоза и это непорядок и уж точно, что пригодятся и топоры, и пилы, и всё это он решил доложить ротмистру, когда закончится учение.

Жамин увидел самых левых против себя казаков, они шарили по берегу с шестами, тыкали в воду, и шесты уходили по самую кисть.

«Права Лаума, брода тут не найти!»

Он увидел, как подхорунжий бросил в воду большую еловую лапу, и смотрел, как та быстро уплывает. Тогда Жамин дал длинную очередь по воде под самым берегом, и казаки забегали. Жамин выждал, пока они успокоятся, а подхорунжий заберётся на холмик и постарается его разглядеть. Когда подхорунжий забрался на холмик и стал всматриваться, Жамин против себя на том берегу выбрал самое толстое дерево и дал очередь по стволу сверху вниз. Казаки подались по берегу по течению, сбились кучей и пошли. Они то появлялись у воды, то пропадали в чаще. Жамин послал вестового к себе на правый фланг и велел двигаться, как казаки по берегу, вниз по течению, сам снялся с пулемётом и тоже подался туда. В одном месте, где берег был низкий и удобный, казаки снова стали проверять дно, Жамин снова дал очередь сначала по воде, как бы преграждая им путь, а потом опять по дереву, отрезая дорогу назад. Подхорунжий стоял на берегу и смотрел на Жамина, потом казаки пропали в чаще. Жамин снял отряд с берега, вывел на дорогу, и все пошли рысью к мосту.

За ними затарахтело авто ротмистра.

Около моста Жамин расставил отряд и установил пулемёты, и на другом конце появился подхорунжий с белой тряпкой на палке. Жамин встал от пулемёта, поднял крышку и кивком показал заряжающему, что можно снимать ленту.

Подошёл ротмистр и сказал:

– Напишите рапортичку о ваших действиях, и спасибо, что не дали казакам сапог замочить. – Сел вместе с поручиком в авто и уехал через мост в Сигулду. Жамин сказал «Слушаю!» и остался стоять, так и не поняв, похвалил его ротмистр или поругал.

Авто протарахтело через мост. Пешие казаки, оставленные волею ротмистра без лошадей, а поэтому чувствовавшие себя как без ног, останавливались и исподлобья поглядывали на проезжающее в авто начальство. В самом конце моста стоял навытяжку подхорунжий.

«К этому всему, – подумал Быховский, – надо бы прибавить взвод жандармов. Тогда будет порядок!»

Утро было не холодное, но промозглое, и ротмистр накрыл ноги пледом.

«А Серёжка перебьётся, молодой ещё. Кровь должна быть горячая!» – подумал он, повернулся к племяннику и увидел, что тот опустил подбородок и дрыхнет. Ротмистр толкнул его локтем, поручик вздрогнул и посмотрел.

– Ты этого Жамина береги. С таким, как он, и ты не пропадёшь. Только не балуй и за старое не берись!

Смолин кивнул, но ротмистр уже понимал, что серого кобеля не отмоешь добела.

VIII

Малке было жалко денег.

У неё по малолетству их никогда не было, и она обнаружила, что не умеет их тратить. Она работала как проклятая, стала дневной прачкой, не гнушалась никаких заработков, кроме тех, за которые ей было бы стыдно перед Серафимой. Перепадало и от Серафимы.

Серафима казалась Малке такой наивной, что впору было взять её на воспитание как младшую сестру, но у неё-то и были деньги, а у Малки денег не было, и вдобавок она поняла, что не умеет их тратить не по глупости, а потому, что сама никогда ничего не покупала. И откуда было умению быть? Дома добывал деньги отец и другие родственники-мужчины. В семье Барановских о деньгах можно было только слушать. И ни о каких деньгах не приходилось говорить, когда она ехала сюда по России с военнопленными.

Ей казалось, что если она потратит то, что у неё есть, то это будет последнее и никогда больше ничего не будет. А Серафима над ней смеялась, не обидно так, подтрунивала и иногда сама что-то Малке покупала и пригласила к себе жить на Лисиную улицу в дом, где во втором этаже снимала комнату, большую, как гостиная, и ещё две комнаты, и про дом сказала, что очень похоже на её родную Тверь. Что она делала в Твери, не говорила, но Малка догадывалась, что любила. Кого? Тут всё было понятно – военного с карточки. Про эту карточку Малка рассказала Борису, тот придумал самодельную, но очень ладную рамку на картонке, с плетёнкой по краю из тонкой лозы и со стёклышком, и на Сретенье Малка подарила Серафиме эту рамку. Сейчас рамка с карточкой стояла на комоде на кружевной салфетке, сплетённой Серафимой. Военный был очень красивый, настоящий. Он нравился Малке, про своих военных она уже стала забывать.

Малка, сидя у стола, уже несколько раз пересчитала девятнадцать рублей и сорок восемь копеек денег.

Зима была лютая, но февраль ей показался лёгким, потому что она накидывала на плечи епанчу, из-за которой на третий день после Крещения чуть было не лишилась жизни. Она шла по Канатному в госпиталь, чтобы переночевать в каморке на мешках с бельём, как её сзади ударили по голове и толкнули. Удар пришёлся вскользь и только сбил платок, она покачнулась, схватила епанчу, уже почти сорванную с неё. Епанча оказалась очень хорошая, крепкая и не порвалась, и рука оказалась у Малки сильная, и она епанчу не отпустила, а тычок ещё более сильный, такой, что мальчишка, дерзнувший на Малкино богатство и спасение от холода, летел и подпрыгивал шагов пять. Малка догнала его и ухватила за шкирку. Мальчишке было на вид лет девять.

– Тёинька, тёинька, – закричал он совершенно чистым и оттого пронзительным голосом, – отпусти, я тебя сам защищать буду… от всех!

Это было так смешно, что Малка засмеялась, развернула мальчишку и дала ему такого весёлого пинка, мальчишка подпрыгнул и тоже засмеялся, а потом вдруг встал как вкопанный и уставился на Малку. Малка такому обороту удивилась, но мизансцена уже была пройдена, все актёры отыграли свои роли, Малка поправила платок и с улыбкой оставила мальчишку за спиной. В следующее дежурство она обо всём рассказала Серафиме, а та купила огромный платок, который накинутый закрывал Малкины плечи вместе с епанчой ниже талии.

Малка свернула купюры и убрала к себе под лиф, а монеты собрала в ладошку и стала смотреть – куда их. На комоде стояла карточка, а рядом китайская шкатулка, она открыла, шкатулка была не подходящая, в ней лежали всякие пуговицы, моточки ниток, разные застёжки и крючочки, срезанные со старого белья, и другие женские мелочи и дребедень, а под всем этим Малка увидела сложенные письма. Дребедень она сдвинула к краю. Письма были без конвертов. Малка заволновалась, она поняла, что это письма Серафимы, та их пишет, когда Малка её не видит, а когда видит, Серафима всё быстро прячет, смотрит на Малку, крутит в пальцах ручку и ждёт, когда Малка уйдет или отвернётся. Малка догадывалась, кому пишет Серафима: отца-матери у неё не было, сестёр-братьев тоже, очень скупо, но она об этом обмолвилась. Был троюродный дядька в Твери, пока не помер, богатый и вдовый. Серафима росла компаньонкой его дочери, жила в сытости и не знала горя, да вот сама себе это горе и придумала. Это Серафима без лишних подробностей рассказала о себе.

Малка закрыла шкатулку, тряхнула, чтобы пуговицы, нитки и крючочки не выдали её, и поставила рядом стопкой монеты на случай, на всякую мелочь, чтобы чувствовать себя к Серафиме благодарной.

И вовремя.

Стукнула входная дверь, и Малка услышала на лестнице знакомые частые шаги. Серафима ворвалась в гостиную со своими розовыми щёчками, как ветер весны, и нагнала холоду.

– Амальюшка! – крикнула она. – Как хорошо всё устроилось, сейчас мы поедем с тобой веселиться!

Серафима схватила Малку за руки и стала кружить. У Серафимы часто бывали такие настроения, только Малка уже знала об этом – они быстро проходили, и Серафима принималась плакать с тихим подвыванием. Тогда Малка садилась рядом, обнимала и что-то напевала на непонятном Серафиме языке, и так они обе успокаивались. Серафима ни разу не обмолвилась, что она беременная, а Малке и не надо было, она и так всё знала.

– Нет, нет! Я сегодня не буду плакать! – успокоила её Серафима, ещё не отдышавшись. Она расстегнула пуговички воротничка, и Малка увидела, что шея у Серафимы красная и щеки красные, прямо пунцовые, и Серафима стала обмахивать себя руками.

– У-фу-фуф, как жарко, знаешь, как быстро я бежала, чтобы нам не опоздать, а ещё же надо переодеться, привести себя в порядок, надо срочно ставить воду…

Малка вдруг почувствовала, что чудесная волна, которая принесла Серафиму, вдруг подхватила и её.

– А кто будет веселить? – робко спросила она.

Серафима услышала, расхохоталась и повернулась к Малке спиной. Малка стала развязывать узел тонкого пояска на верхней юбке Серафимы. Серафима змейкой выскочила из тяжелой юбки. Она уже расстегнула блузку, сняла и подставила Малке спину шнуровкою корсета.

– Быстро, надо всё делать быстро… и быстро расстилай полотенца и нужен самовар, тазы…

Серафима суетилась, она дёргалась, но Малка крепкими пальцами держала её за петли шнуровки и растягивала корсет.

«Ей бы уже надо корсет оставить!» – недовольно думала она, ощущая, какая мокрая на Серафиме нижняя рубашка и влажная кожа.

– Глупенькая, не кто будет веселить, а с кем будем веселиться! Это так будет правильно по-русски!

– Ну, харашё, ты у нас русская, а я не русская!..

– Ты у нас Суламифь, Рахиль! Ты себе даже представить не можешь!..

– Что не можешь?.. – Малка закончила расшнуровывать, забрала волглый изнутри корсет и расстелила сохнуть на валике дивана. – Снимай рубашку, ты вся мокрая…

– А дашь что-нибудь? – спросила Серафима. – А то я замёрзну!

– Ну и мёрзни себе… снимай скорее! – Малка развязала тесёмку на рубашке и стала стягивать её с мокрых плеч Серафимы. – Мокрая, как мишка!.. – Малка напустила в голос суровости.

Голая Серафима прыгнула с ногами на диван, поджала колени и закрылась локтями.

– Мы́шка, Амалечка, мы́шка! Дай что-нибудь!

Малка медленно, как бы нехотя пошла к комоду и стала открывать ящик за ящиком и услышала, как Серафима подвывает и уже стучит зубками.

– Ну же, Амальюшка!

Малка вытащила большую простынь, развернула и накинула на Серафиму, стала вытаскивать из её головы гребень и заколки, подхватила и распустила светлые пышные волосы.

– Сиди так, сейчас я принесу всё.

Серафима закуталась, она уже вовсю дрожала, и тогда Малка накрыла её шотландским пледом.

– Грейся, грейся, волчий хвост!

– «Мёрзни», волчий хвост! – Серафима дрожала, заикаясь, смеялась, куталась и сверкала весёлыми глазками. – Мёрзни, волчий хвост!

– Вот и мёрзни!

Малке передалось настроение Серафимы, но она сдерживала себя, потому что Серафима ещё ничего не рассказала, начиная с того, куда и во сколько они пойдут. Или поедут.

Она спустилась в кухню, подняла большой тяжёлый хозяйский, постоянно кипевший самовар, потом кувшин и несколько тазов побольше и поменьше, холодную воду и, когда всё было на месте, разделась до нижней рубашки, закатала рукава и подоткнула подол. На табурет поставила таз, налила кипятку, бросила сухой ромашки, в другом тазу навела воду и поставила рядом ещё один табурет.

– Садись.

Серафима сбросила плед, уселась на стул, спустила на талию простынь и подставила Малке затылок.

Через двадцать минут Серафима подняла голову, передохнула, и Малка стала сушить и расчесывать её мокрые волосы.

Пока Малка помогала Серафиме мыть голову, та, отплёвываясь и захлёбываясь, рассказала, что выписался из пятнадцатой палаты штабс-ротмистр, что в своё время он выпустился из Симбирского кадетского корпуса и знает местное общество. А симбирское общество именно сегодня, 18 февраля, в последний раз собирается играть в лото, потому что завтра в лото будет запрещено играть в общественных местах, по военным временам. По этому поводу будет и игра, и благотворительный буфет с киосками в пользу раненых. А сначала концерт и даже танцы. Штабс-ротмистр был без ума от Серафимы и пригласил её и сказал, что обязательно будут его друзья из тех, которые сейчас находятся в Симбирске, и тогда Серафима подумала про Амалию.

– А что я буду делать там, я не знаю эту игру и не умею в неё играть?

Вопрос Амалии поразил Серафиму, она медленно повернула голову и смотрела на Малку снизу вверх.

– Не умеешь? Как не умеешь?

– Не умею, у нас такой игры не было.

Это было неожиданно.

– Ну, как же? А барабанные палочки, стульчики…

Малка уже расчесала волосы от корней и теперь сушила кончики и расчёсывала щёткой.

– Нет… я… стульчик, это, на котором ты сидишь…

– А разве?..

– Нет, дорогая моя Серафима, я такой игры не умею…

Серафима потупилась и вдруг повернулась.

– А… – Она глянула на Амалию и снова потупилась.

– А может, я не пойду? – спросила Малка.

– А-а-а! – протянула, будто о чём-то догадалась, Серафима. – Так ты, наверное, стесняешься… может, тебе не в чем? – Серафима как ребенок резко развернулась и снова уставилась на Малку. – Амалечка, ты только скажи, я тебе… всё будет в порядке. Ты только скажи!

– Что сказать, Серафима, мне есть в чём, только я не умею в эту игру…

У Серафимы засветилась надежда и заиграли чертики в глазах.

– Есть? Ты правду говоришь?

– Правду! Хочешь посмотреть?

– Конечно! Очень хочу!

– Ну, тогда садись на диван и сохни, а я сейчас, – сказала Малка, – у меня там. – И она махнула рукой в сторону своей комнаты.

Дом, в котором они жили, был большой, настоящий, господский. Серафима выбирала его сама и вспоминала дом в Твери, в котором прожила много лет с детства, когда её привезли из деревни, после кончины от тифа матушки и батюшки. Дядя Павел отвёл ей комнатку на женской половине во флигеле рядом с комнатой своей дочери Леночки, но уже через несколько дней Серафима и Леночка, старше её на год, жили в одной комнате и спали в одной постели.

Серафима встала и подошла к комоду выбрать бельё. Амалия долго не шла, у Серафимы уже кончалось терпение, и она стала вытаскивать из ящика комода на диван вещи, которые она точно не наденет, и случайно повернулась.

В нескольких шагах у неё за спиной стояла Амалия.

Серафима ахнула и шагнула назад, упёрлась голою спиной в комод, и её кожу обожгли холодные медные ручки на ящиках, в руках она держала то ли сорочку, то ли ночную рубашку, она забыла что, когда увидела Амалию.

А та не знала, что ей делать.

На Амалии было тёмно-коричневое самого простого покроя платье с узкими длинным рукавами, отложным воротником, а по нему розовым, почти белым накладным воротничком с тонким кружевом по краю. Этот воротничок делал всё дело – он был нежный на фоне шоколадного оттенка прекрасного качества сукна и выглядел как интимный вздох; рядом с ним оттенок платья становился глубоким и переливался муаром. Из-за длины платья Серафима не видела, в каких Амалия чулках, но носки туфелек выглядывали из-под края, и казалось, что они радуются – как они тут на месте. Волосы Амалия распустила по плечам.

Серафима ухватила это всё в одну секунду и повернулась к комоду, открыла верхний ящик, достала прозрачную розовую тальму и накинула на голову Амалии, потом порылась в шкатулке и прицепила на грудь Амалии «bijoux», эмалевую розовую рыбку, кокетливо вильнувшую хвостом, подарок Леночки, Елены Павловны. Перед тем как расстаться, они обменялись одинаковыми рыбками, только рыбка Серафимы была белой эмали, а Ленина розовой.

Амалия была поразительно красива. Серафима выдохнула:

– Руфь! – и повернула Амалию к зеркалу.

Зеркало отразило интересное. Две девушки стояли рядом: одна смуглая брюнетка в темном шоколадном платье и розовой, ниспадающей с волос закинутой на плечи накидке, другая голая. И тут Малка вздрогнула, ей показалось, что Серафиме сейчас должно быть очень холодно, она сняла с себя тальму и накинула её на прозрачные плечи Серафимы.

– Откуда это?.. – тихо глядя на отражение Малки в зеркале, спросила Серафима.

– Из чемодана…

* * *

Идти было недалеко, на Покровскую, в дом Кузнецова. Дом был большой, с четырьмя колоннами, освещённый изнутри электричеством. Сани с гостями подъезжали и пустые уезжали, уступая дорогу следующим.

Подъехали два авто.

Амалия и Серафима шли по противоположному тротуару и жались от ветра под стены домов и заборы. К ним выскочил штабс-ротмистр Туранов, которого Серафима представила как Игоря Васильевича. Туранов щёлкнул каблуками коротких глянцевых гусарских сапог, звякнули шпоры, он подставил обеим дамам локти, и они все вместе стали перебегать к крыльцу дома Кузнецова. На груди Туранова красовался Георгий IV степени и полковой значок Александрийских чёрных гусар с адамовой головой.

«Какая страшная!» – подумала Малка про голову, но штабс-ротмистр так крепко прижал её руку своим локтем, что она успокоилась и уже не боялась.

Когда они сняли шубки и по парадной лестнице гусар проводил дам в большой двухсветный зал, они были представлены даме-распорядительнице, та в своём воображении совершенно точно увидела двух пастушек, одну чёрненькую, другую беленькую, обеих в розовых накидках, она всплеснула руками и сказала:

– Игорь, вы волшебник, нам как раз не хватало двух киоскёрш!

В огромном зале за расставленными столами сидели гости, и слышался стук деревянных бочонков, которые перемешивали в холщовых мешочках, и выкрики то из-за одного, то из-за другого стола: «Валенки!», «Девятнадцать!», «Утята!», «Полста!», «Барабанные палочки!», «Стульчики!», «Перчатки!», «Опять двадцать пять!». У Малки кружилась голова, она никогда не была в таком большом доме, и чтобы было так много света и нарядных людей, только на вокзалах, но на вокзалах не было так весело.

– Ну же, Игорь Васильч! – торопила дама-распорядительница. – Отдавайте мне ваших прелестниц, мне их ещё надо приставить к делу!

– Принужден вас оставить, – поклонился Серафиме и Амалии Туранов.

Игорь Васильич был блестящий, черноусый, кудрявый, с широкой улыбкой на добрейшем лице, про такого никогда нельзя было бы подумать, что он может лежать на поле боя раненый и беспомощный. Игорь Васильич подкрутил ус, заложил левую руку за спину, согнулся в полупоклоне, сначала перед Амалией, и та сделала ему книксен, и сама удивилась, откуда она это умеет, а потом дал чуть более низкий полупоклон Серафиме, и Амалия увидела румянец смущения на её щеках, и потупленные в пол голубые глазки, а Игорь Васильич тихо так, с губы на ушко пропел:

 
Ты не плачь, не горюй,
Моя дорогая!
Коль убьют, позабудь —
Знать, судьба такая…
 

«Ах, какой чудесный нахал!» – подумала про него Малка, нет, это так подумала Амалия, а Малка очень смущалась, понимая, что в этом обществе она чужая, и может в нём находиться только до тех пор, пока её знают как Амалию, и услышала шепот Серафимы:

– Амалечка, нас зовут в дамскую комнату.

Екатерина Максимилиановна Перси-Френч, имея на рукаве повязку дамы-распорядительницы, звала девушек за собой. Малке очень хотелось остановиться и дышать-дышать этим воздухом, полным света, тепла и сытости, воздухом радостных людей. Ей хотелось, чтобы сейчас рядом с ней вдруг бы образовались, главное неожиданно, Барановский-старший, старший сын Барановского-старшего – её сопливый женишок, а самое главное, чтобы Барановский-младший и чтобы непременно Ривка, стерва и завистница.

Мамочка бы порадовалась, и папочка тоже.

И Барух. Барух бы порадовался за Малку, а Борис за Амалию. А Ривка сдохла бы…

«А-ах!» – ахнула Амалия.

Она дышала запахом духов, одеколонов и пудры, запахом свежих тел, и одновременно очень глубоко, почти неосознанно в её памяти сидел запах пота и пыли на далёкой дороге в Лиду. Она мысленно зажала нос, отмахнула этот запах, размахала руками, как крыльями, и уже с лидской дороги её тянула Серафима. И Амалия снова оказалась перед дамой-распорядительницей.

– Серафима, представьте нам вашу прекрасную товарку, – сказала Екатерина Максимилиановна.

«А кто Серафиму представил, она же тут никого не знает! – на секунду поразилась Малка и краем глаза увидела стоявшего недалеко, крутившего ус Игоря Васильича. – Ага, теперь понятно кто!»

– Амалия Барановская, – сказала Серафима.

– Уж не родственница ли нашего гарнизонного начальника генерала Барановского будете?

Вопрос был неожиданный, но память подбросила слова местного рабочего Антона Ивановича про того самого генерала Барановского, и Амалия, потупив глаза, кивнула.

– А что сам генерал? Как он?

– Я не могу это знать… – Малке стало страшно, те Барановские, которых она знала, были совсем не тот Барановский, о котором шла речь. Сейчас её раскроют, что она никакая не Барановская, и тогда ей будет жутко стыдно перед Серафимой. Но Екатерина Максимилиановна, дама-распорядительница, сказала:

– Ну, конечно, милочка… какая идёт война, недолго потеряться… а вы откуда к нам пожаловали?

– Из Варшавы… – ответила Малка.

– Она приехала с транспортом раненых, – помогла Серафима, она, судя по испуганным глазам, тоже поняла, что обе оказались на грани большой неловкости, спасителем мог быть только Игорь Васильевич, и слава богу, что он находился неподалёку и на виду.

– Ну что ж, у вас очень приятный акцент, если из Варшавы! Идите сюда, мои красавицы, сейчас мы из вас сделаем прекрасных киоскёрш.

Екатерина Максимилиановна повернулась, трен её большого платья на большом теле вильнул хвостом, и Серафиме, и Амалии было впору подпрыгнуть, чтобы не наступить.

Приготовления в дамской комнате оказались простые: обеим надели на шеи по атласному с кружевами мешочку-кошельку для денег на длинной ленте.

– Набирайте, девочки, в ваши корзины всё подряд и не смущайтесь, если за это будут давать большие деньги, всё пойдёт в помощь раненым.

Когда они с полными корзинками вышли в залу, было уже так много гостей, что те, которые стояли, заслоняли тех, которые сидели за столами, но всё равно по залу то и дело раздавалось то про «барабанные палочки», то про «опять двадцать пять».

Через секунду Малка потеряла из виду Серафиму, её закружили гости, они выхватывали из корзинки кто что: кто портсигар, кто кисет, кто бонбоньерку, связку красиво расшитых носовых платков, гребни костяные и палисандровые, какие-то штуковины, про которые Малка не могла знать, для чего они. Совали деньги. Корзинка быстро опустела, а кошелёк наполнился, и Малка вернулась в дамскую. Там она встретилась с Серафимой, они только глянули друг на друга, промокнули пот на висках и снова выскользнули в залу. Им вслед Екатерина Максимилиановна крикнула, что вот-вот установят по киоску, и им не надо будет бегать. Малка ничего не поняла, она только поняла, что она так бы бегала и бегала. Она ловила на себе восхищённые взгляды, что мужчин, что женщин. Ещё она заметила, что рядом с ней часто мелькает человек с треногой, на которой был установлен ка кой-то ящик, она такие видела, это был фотографический аппарат. Человек останавливался, махал гостям рукою, чтобы те встали группами, и сверкал на них так ярко, что это было похоже на молнию. Потом он исчезал, потом снова появлялся, потом Малка о нём забыла, но он выскочил как чёрт из табакерки, поставил её под стеной, расписанной под пшеничное поле на фоне библейских гор, велел улыбаться, шире, ещё шире, командовал он и нырял под полотнище, выглядывал, снова кричал «Шире!» и опять нырял. Амалия улыбалась широко, как могла, у неё уже болели скулы, и она в какой-то момент просто посмотрела в ящик, фотограф выглянул, и тут свернула молния, и Амалия сорвалась с места. «Ну его!» – подумала она.

Она уже чувствовала усталость, но такую лёгкую и светлую, что хотелось, как некоторые дамы, сесть на диван, а лучше упасть на диван, выпрямить ноги и расхохотаться во весь голос, однако выглянула Екатерина Максимилиановна и позвала. Рядом уже стояла Серафима. Они прошли в дамскую, набрали по полной корзине, и Екатерина Максимилиановна вывела их в залу и развела по разные стороны, где уже стояли киоски.

– Вот, – сказала она, обращаясь к Амалии, – тут и стой, моя милая, и уже не надо бегать, а кончится, – и она кивнула на корзину, – иди в дамскую, а когда завершится игра, то будут танцы, тогда уж мы торговлишку-то и прикончим, хорошо?

Амалия кивнула, Екатерина Максимилиановна утонула в толпе, Амалия повернулась к киоску, поставила на прилавок корзину и почувствовала, что рядом кто-то стоит. Она обернулась и ахнула от испуга, совсем близко стоял офицер с маленькими звёздочками на золотых погонах и смотрел на Амалию через непроницаемую черную шёлковую повязку на глазах.

– Еленочка Павловна, Елена Прекрасная, это вы?

Амалия растерялась, она так испугалась, что и все игроки, и зал, и свет, и игральные столы исчезли, и против неё стоял офицер, он улыбался и смотрел поверх головы Амалии.