Текст книги "Харбин"
![](/books_files/covers/thumbs_240/harbin-57061.jpg)
Автор книги: Евгений Анташкевич
Жанр: Исторические приключения, Приключения
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 56 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]
По запруженному санями, военными упряжками, одиночными конниками и целыми подразделениями тракту Мишка с шага на полшага еле-еле двигался и пытался вырваться из тисков плотно зажавшего его обоза.
Станцию Иннокентьевская, почти не замеченную в продолжавшейся метели, прошёл только к утру.
«Заехать в город! Каки тама новости! Энто едино, кака у них власть! Я им не белый и не красный. Я им, – он глянул на свой тулуп, – бурый!»
Перед Глазковским предместьем Мишка съехал на лёд Иркута́ и свернул влево. Он проехал под железнодорожным мостом и, оглушённый грохотом проходивших по мосту эшелонов, быстро выкатил на лёд Ангары и доехал до того места, где летом с левого на правый берег перекидывают понтонный мост. Вырвавшись из обоза, он сократил путь, а его маштаку было всё равно: ту́кать своими широкими и мохнатыми копытами по накатанному тракту, по льду или по разбитым кривым улочкам Глазковского предместья.
Вся Ангара между Иркутским железнодорожным вокзалом на левом берегу и дровяными складами на городской набережной на правом была укатана санями вдоль и поперёк.
«Ране такого порядка за нет, не было́, шоб по Ангаре, да во все стороны! Лихое время, совсем всё поперепуталось, эхма!»
Понужая лошадь, Мишка пересёк реку, подъехал к Рыбной пристани и въехал на невысокий берег, на заметённую снегом дорогу к дровяным складам.
– Стой, хто идёт!
От угла ближнего дровяника отделились две тёмные фигуры с торчащими вверх штыками.
– Хто идёт, хто идёт! Спроси лучче, хто едет! – недовольно ответил Мишка.
– Ну, хто едет, тоже стой! – И одна из фигур сняла с плеча карабин.
Мишка тряхнул вожжами:
– И чё, твою мать, стрельнешь?
– А чё? – громко прокричала фигура. – И стрельну, впервой, што ль?
– И чё будит, коли стрельнешь?
– Чё будит? Ищо один жмур будит! Не веришь?
Мишка не стал препираться, чуть осаживая лошадь, но, не останавливаясь совсем, он медленно приближался к двум караульным с красными повязками.
– Кешка, ты, что ль? – узнал он одного из них. – Четвертаков?
– Гуран? Мишка? – Кричавший опустил ствол.
Мишка соскочил с саней и зашагал к тому, кого назвал Кешкой Четвертаковым.
– Как-эт ты к карабину штык-то примайстрячил?
– Как, как? Он тут на месте, а против белой контры штык не только к карабину примайстрячишь.
Они рассмеялись.
– Ну и чё ты здеся сопли морозишь? Вона борода вся в сосульках.
– Опять чё? Ничё! Не знаешь, што ли, што этой ночью беляки мимо нас на Байкал убежали?
– А мне зачем?
– Как – зачем? Ты с нами или с ними?
– С медведями я да с омулем! Ладно молоть, давай-ка – завёртка твоя, а табак мой! Пойдёт така контрибуция?
– Анекция, ещё скажи, грамотей… пойдёт!
Мишка достал кисет, Четвертаков вынул из кармана две листовки и подал одну Мишке.
– И давно вы тут?
– С ночи.
– И не помёрзли?
– Не помёрзли… Ночью-то какая метель была… Толька вот улегается! Мы в дровянике, а там и печка есть.
– Ну? Так, можа, и кипяток найдётся?
– Найдётся! – сказал Кешка, повернулся к дровянику и, зовя за собой, махнул Мишке рукой. – А тебя какие черти пригнали?
– Черти не черти, а патронишками бы разжился, – хохотнул Мишка.
– Патронишками? А на што тебе патронишки, к твоей берданке?
Мишка, довольный тем, что так неожиданно встретился с давним знакомым, достал из саней из-под поклажи карабин:
– Вона, как твой, кавале́рский!
Кешка и его спутник рассмеялись.
– Кавалерийский, Мишка, это карабин кавалерийский! Ну пойдём, ежли не шутишь, сколька тебе патронов?
От неожиданности Мишка остановился: «Эка удача, а ща глянем, хто из нас шутит!» – и с ходу выпалил:
– А мешок! Я т-те мешок рыбы, а ты мне мешок патронов!
Иннокентий хмыкнул:
– Прогадал ты, брат! У нас этих патронов – столька в тайге медведя не ходит!
Мишка не поверил, отвернулся к кошеве и стал укладывать карабин: «Нешто и вправду, а?»
Зайдя в дровяник, он огляделся: склад стоял пустой, от конторки, которая занимала правый угол, саженей на пятнадцать влево уходили сложенные из ошкуренной лиственницы стены под низким потолком. На реку выходило двое широких ворот, запертых на засовы из толстого бруса. На стенах серебрился иней и свисал с потолка, как старая паутина. Внутри небольшой конторки учётчика стояла железная бочка с выведенной в маленькое оконце под самым потолком трубой; на печке парил полувёдерный медный чайник. Рядом с буржуйкой, на лавке, спиной к стене спал такой же длинный, как сама лавка, укрытый тулупом мужик в чёрной казачьей папахе, напяленной ниже глаз. На рукаве его тулупа тоже была красная повязка.
– Это наш главный, Петрович! – показал в сторону мужика Иннокентий. – Только вот пустой кипяток пить придётся, чаю нет!
Мишка, чтобы скрыть нетерпение, подтрунил:
– Эх, Кешка, ничего-то у тебя нет, а ишо поёшь мне про патроны… Кружка-т хоть найдётся? – спросил он со вздохом, полез в карман и вытащил мешочек, похожий на кисет.
Кешка достал из-за печки большую фарфоровую кружку с отбитой ручкой:
– Кружка? Найдётся! На вот! Такая сойдёт?
Мишка взял кружку, бросил в неё из мешочка щепоть сухих трав и ягод и налил кипятку.
– А прикрышка кака?
– Тоже есть! – Кешка снова пошарил рукой где-то внизу и подал Мишке фарфоровую крышку.
Мишка повертел в руках:
– Ни дать ни взять от энтой кружки и есть. – Он посмотрел на Кешку. – Чей барский дом-то ограбили?
– Да уж какой барский! И не грабили мы ничево. Это учётчика кружка и крышка. Кагда нам дровяник под сторожевой пост сдавал, сказал, мол, пользуйтесь…
– «Сторожевой пост»!!! – ухмыльнулся Мишка. – Чё сторожите, реку, чё ли, али лёд на реке?.. Чем так сидеть, майну бы проколупали да хоть бы рыбы себе наловили!
Четвертаков никак не среагировал на Мишкины подначки:
– Майну продолбили вчера, вон под берегом, два ста саженей не будет, дак только кто в ней нынче ловить будет, да и чем? Снасть-то дома осталась.
Мишка накрыл кружку крышкой:
– А чё долбили? Под Колчака, што ль?
– Нет! Колчака на Ушако́вке хлопнули… не мы, другие, – сказал Иннокентий и махнул рукой на север. – Под другого кого… ночью тут ЧК распоряжалось. Нам приказали, мы и продолбили.
Мишка открыл крышку, и из чашки пошёл мятный, с запахом земляники и смородины дух.
– Дядь Кеш, ты погляди, какой чай получился!
Кешка оглянулся на своего напарника, который на протяжении всего разговора стоял молча и слушал.
– Ну ты, Серёга… – удивился он, – ни разу в тайге, что ль, не бывал? Не знаешь, какие там заварки сушат?
– Был с батей, мало́й ищо́. А когда его ремнями задавило на фабрике, больше и не был. С пацанами только, по ближним кедрача́м…
Серёга, молодой парень лет пятнадцати, заросший светлой, ни разу не бритой курчавостью, горящими глазами смотрел на кружку и тянул в себя поднимающийся от неё сладковатый, ароматный дух.
– Здорово-то как!
– Мишк, ты бы дал ему хлебнуть, что ли, сироте, и давай сюда свою рыбу, а то у нас уже животы подвело! – Кешка потопал ногами и вышел из конторки за перегородку.
Паренёк, которого Кешка назвал Серёгой, увидел, что Мишка стал развязывать верёвки принесённого с собой мешка, метнулся в угол и расстелил кусок серого брезента; Мишка вывалил на брезент с тридцать или сорок омулей, и в загородке запахло копчёным. Он возился с рыбой, не поднимая глаз, стараясь скрыть радость и ещё не веря в такую удачу, завязал пустой мешок и посмотрел на Серёгу:
– Вишь как на морозе-т дух сохраняется?
– Ага!
– Давно такова не едал?
– Так с лета!
– А как же летом? Летом она сырая! Разве што в расколо́тку?..
– А я и не помню…
Иннокентий вернулся и опустил на пол солдатский сидор, сидор бя́кнул и мягко осел широкими, как у бабы, боками.
– Неужто всё отдашь?
– Не жалко. Контра ушла, а нам из Балаганска ещё привезут.
– А чё в Балаганске?
– Когда белые сюда подходить стали, так наши все склады́ и другое важное, всё в Балаганск отвезли… двести вёрст.
Мишка поднял за лямки сидор, тряхнул, и тот снова бякнул, полный патронов.
– Ну вот! – сказал он, не отрывая глаз от сидора. – А рыбу забирайте.
На лавке зашевелился мужик в папахе:
– Это кто тут такой добрый?
– Ты чё, Петрович? Не спится тебе! – повернулся к нему Четвертаков.
– Как тут спать? Вы всё балабоните да балабоните. Эт хто? – кивнул он подбородком в сторону Мишки.
– Знакомец мой с Байкала, с того берега.
– И чё ему надо?
– Да вот, рыбы нам принёс, за патроны.
– А-а! Ну, энтого добра теперь не жалко! А ты, Серёга, пойди обойди дровяник дозором! – сказал он и с головой накрылся тулупом.
– Оставь его, Петрович! – Кешка обнюхивал рыбу. – Кого сейчас дозорить? А омулёк бравый! Пахнет как дома!
Мишка оглянулся, ища и не находя, где бы можно было присесть.
– Сам-т давно из дому? – спросил он и пододвинул ногою сидор поближе к себе.
– А как на Черемховских копях полыхнуло, так я туда и подался.
– А дома хто? На хозяйстве?
– Известно, Марья, кому же ещё!
– И чего она, одна управляется?
– А ей чего не управляться, как младшенького летом схоронили, так она с хозяйством и управляется. Сидит на печи, слёзы льёт да снасть чинит.
Так и не найдя, куда сесть, Мишка привалился плечом к стене, свернул кульком листовку, согнул козью ножку и ссыпал в неё из ладони табак.
– Ты, Серёга, не смотри на кружку-то, глотни, вмиг согреешься. – Мишка откинул дверцу буржуйки, вынул пальцами уголёк, положил на край и прикурил. – И как вы тутока революцию свою вершите, коли ма́йну продолба́ли? Рыба́лить не мешает? – Ему очень хотелось как можно скорее свалить сидор в кошёвку и дать маштаку вожжей, но это был бы непорядок: не выпить чаю, не выкурить цигарку и не завести «разговора».
Иннокентий взял самого большого омуля, оторвал ему голову и стал сдирать шкуру.
– Да поутру и собрались: майна недалече, жилка с крючком, как-никак, – он подмигнул Сереге, – всегда имеются, а там ко́нтра какая-то ошивается, ну я его…
– И срезал?
– А чё ж на него, смотреть?
Серёга держал горячую кружку в ладонях.
– А я говорю – рыбачок!
Кешка оглянулся на парня:
– А ты бы сбегал и проверил? Чё зря языком молоть?
– А чё зря пулять?
– А ну-ка, выйди на дозор, через полчаса доложишь! Ишь, распился тут, смотри, губу прижжёшь! Ну-ка, шоб я тебя не видел!
Серёга обиделся, вышел и хлопнул замороженной дверью так, что с потолка посыпался иней. Четвертаков неодобрительно хмыкнул в его сторону, а Мишка сделал последнюю затяжку.
– А скажика мне, Иннокентий, дальше как жить будем?
Иннокентий бросил недочищенного омуля, распрямился и потянулся всем телом:
– А так и будем. Мы своё дело сделали, белых в Байкал-море скинули, а дальше и в океан скинем…
– Ну с энтим понятно, а здесь-то што?
– Известное дело, новую жизнь сотворим!
– А каку?
– А кто его знает! Придумаем – у нас башковитых дово́ля!
Глава 6Адельберг шёл на юго-восток.
Уже высокое над горизонтом солнце светило в глаза. Он почувствовал, что мороз стал отпускать, и расстегнул верхние крючки бекеши, но этого ему показалось мало, и он снял перчатки. Он давно миновал город, и можно было присесть отдохнуть, но ещё мела позёмка, а впереди было много вёрст, и терять время на отдых он не мог. Ноги то зарывались в глубокий снег, наметаемый под торосы, то скользили по чёрному, прозрачному льду.
Адельберг шёл и уже не думал ни о Каппеле, ни о Колчаке. Выйдя из-под ареста, проехав мимо красных Черемховских копей и миновав красный Иркутск, постояв над могильной прорубью Колчака – в этом у него не было сомнений – и избежав смерти от случайной пули красного патруля, он понял, что впереди у него одна последняя прямая, в конце которой – встреча с семьёй. Он подумал, что от этого его отделяет или гибель, или то расстояние, которое ему предстоит пройти, поэтому сейчас в голове была одна мысль – вперёд.
Под хруст снега он думал о жене и сыне, которого видел только на фотографиях; Анна в письмах называла его Сашиком; он видел свой дом на Разъезжей улице рядом с Соборной площадью и Свято-Николаевским собором. Последнее письмо от жены пришло тому уж полгода, с оказией, когда он был ещё в Омске; офицеры и военные чины тыловых служб иногда могли «смотаться» в Харбин. Потом Колчак оставил Омск, и оказий не стало.
Он простился с женой ранней осенью 1914 года. Тогда, в первых числах сентября, его и ещё нескольких офицеров вызвали в штаб Заамурского округа для вручения казённого пакета и определили в Ставку русской армии, под начало Верховного главнокомандующего его императорского высочества великого князя Николая Николаевича, и дали три дня на сборы и прощание с семьями.
Война уже шла, но Харбин продолжал жить обычной жизнью, только прибавились новые тревоги. Из Петербурга и Москвы приходили военные новости, исправно печатались газеты, работал телеграф, все радовались победам и огорчались неудачам. Как и всю Россию, харбинцев расстроило поражение армии Самсонова и его самоубийство. Об этом говорили.
Из штаба, не заходя к себе в бригаду, Александр Петрович сразу пошёл домой – он решил отложить все дела до завтра. По дороге хотел придумать что-то утешительное для жены, но не успел, потому что штаб округа располагался на Большом проспекте, в нескольких сотнях шагов от дома, однако Анны дома не оказалось. Александр Петрович переоделся в домашнее и стал ждать. Анна отсутствовала недолго и, когда пришла, удивилась тому, что он не на службе, положила сумочку, откинула вуалетку и тревожно спросила:
– Что-то случилось?
– Я уезжаю в Барановичи, в ставку его высочества.
– Надолго?
Александр Петрович только пожал плечами.
Анна прошла в спальню, через некоторое время вернулась, переодетая в домашнее платье, позвала китайца-боя и повара и отпустила их.
– Ну что ж! Тогда давай пить чай.
Тот день до конца и ещё два они провели вдвоём, и только на третий день, к вечеру, уже на перроне харбинского вокзала, когда поезд тронулся и Александр Петрович вскочил на подножку, она сказала:
– Возвращайся!
«Вот я и возвращаюсь», – думал Адельберг.
Идти становилось всё труднее из-за нагромождения припорошенных печной гарью – Иркутск был ещё близко – торосов, и дорога между ними терялась.
Перчатки давно сняты, ворот расстёгнут. Адельберг сдвинул на затылок шапку, подставляя вспотевший лоб ветру, но ветер казался тёплым и не приносил облегчения.
«Вот я и возвращаюсь!» – думал он.
Солнце поднялось в зенит и припекало даже через шапку. Впереди, сколько можно было видеть, простирался лёд большой реки; сопки по берегам Ангары становились всё ближе и выше и из голубых превращались в чёрные и строго очерченные. По его прикидкам, ещё несколько часов, и он должен дойти до той воображаемой точки, где остатки колонн Белой армии вышли на Ангару, чтобы идти дальше к Байкалу.
Вдруг Александру Петровичу показалось, что лёд на мгновение ушёл из-под ног, он остановился поправить шапку и дотронулся до лба. Лоб был потный. Он приложил снег, тот быстро растаял, потёк по лицу и стал замерзать в густой щетине. Александр Петрович понял, что жарко ему, скорее всего, не оттого, что после метели потеплело, если вода замерзает в бороде, а что-то тут другое. Он задрал рукав бекеши и рукавом френча вытер лицо, оно снова быстро покрылось потом. Он почувствовал, как пот течёт между лопатками, сначала горячий, а потом холодный.
«Чёрт побери, неужели я заболеваю? Как некстати! Надо немного отсидеться», – подумал он и пожалел, что не додумался попросить у Вацлава и Войтеха хотя бы немного спирту. Он прошёл ещё несколько шагов и нашёл, как ему показалось, удобное место. Когда Ангара становилась, а перед этим шла крупными льдинами, они, особенно около берега, наталкивались друг на друга, подминали одна другую, выворачивали наружу и так смерзались. Он увидел большую, торчащую вертикально льдину, к которой ступенькой примёрзла льдина поменьше.
Александр Петрович сел.
«Сейчас! Пять минут! Нет, десять! Только не заснуть!» Он снова залез под бекешу и вытащил хронометр.
«Пятнадцать минут, и надо идти!»
Мешок, поставленный между коленями, обдал его пряным запахом копчёной рыбы, но есть не хотелось, хотелось пить.
«Дойду до своих и рыбу раздам! – Он стал осторожно разжёвывать и сосать снег. – И попрошу хлеба!»
«Хлеба! Хлеба!..» Эта мысль как будто бы прилипла, он проглотил талую воду и пожевал губами, чувствуя вкус не воды, а пахучей корки, которую только что откусил и начал медленно жевать. Он перестал ощущать назойливый и сладковатый запах рыбы, только под ногами внизу пятном на белом снегу чернел мешок. На глаза и плечи опустилась усталость, тяжёлая, и придавила к ледяному сиденью; ноги рядом с мешком потеплели.
Он так сидел в полудрёме-полуяви, и вдруг ему послышался где-то далеко за спиной, за торосами, как будто бы звон поддужного колокольчика, именно поддужного, он не мог ошибиться, он даже открыл глаза. Так могут звенеть колокольцы только под дугой больших саней, запряжённых одним коренным и двумя пристяжными. Александр Петрович удивился, откуда сейчас может появиться тройка, да ещё с колокольцем.
Он огляделся: он сидел на льду реки – тогда чему тут удивляться? Вот река за спиной, та самая. Сейчас как раз Крещение! Как тут не быть тройкам? Он всё яснее слышал колокольчик и приближающийся перестук копыт по льду. Всё правильно! Всегда так было – на Сунгари пробивали большую иордань на Крещение, и половина Харбина стекалась на водосвятие, воду набирали в серебряную посуду и несли домой. Пробивали ещё одну иордань, и самые смелые окунались и даже плавали в ней.
Колокольчик приближался, Александр Петрович дожевал оторванный от большой свежей краюхи кусок хлеба и оторвал следующий.
«М-м-м! Как хорошо!»
Хлеб был тёплый и согревал пальцы.
«А где Анна? Почему её здесь нет? – Он снова оглянулся. – Понятно, она никогда не любила ходить зимой на реку. Она сейчас в костёле! Да, да! Конечно! А где же ей ещё быть? Надо идти к ней. Сейчас, только наберу воды!» Он наклонился к чёрно-белому краю зачерпнуть серебряное ведёрко. Анна стояла рядом и придерживала его рукой за плечо шинели, чтобы он не упал в прорубь.
– Аннушка! Ну что ты, я же не упаду!
– На всякий случай, – сказала Анна, – я всё же подержу тебя!
Адельберг не дотягивался вниз к воде, поэтому встал на колени, одной рукой опёрся о край иордани, другую занёс с ведерком, и ему показалось, что воды очень много и он не на коленях стоит на льду, а посреди воды, вода была вокруг него… кругом…
Он соскользнул с тороса и боком упал на лёд.
Четвертаков сидел на лавке в ногах у подогнувшего колени недовольного Петровича и с хрустом грыз омулёвую голову. Из-за стены было слышно, как в дозоре топчется Серёга, нарочито громко скрипит снегом и слишком далеко от дверей не отходит. Мишка взял чайник с кипятком, посмотрел на сидор, подумал немного, подхватил сидор на плечо и подался наружу. Как только Мишка вышел из дровяника, Серёга тут же шмыгнул внутрь.
Мишка оглянулся на парнишку, хмыкнул, подошёл к кошёвке, вытянул за верёвочную петлю деревянное ведёрко, загрёб снега и вылил туда кипяток, ведро подставил лошади, сидор с патронами спрятал под мешки, огляделся по сторонам, потом набрал в чайник снега и вернулся в дровяник.
– Ну что, Кеш? Домой али здеся останисся, глядишь, на каку должность определят, а? А то айда на Байкал-море!
– Байкал-море никуда от меня не уйдёт! – ответил Четвертаков. – Останусь пока, дальше видно будет!
– Бабе как обсказать?
– Скажи, што видал, што живой-здоровый, к весне буду.
– Ладно! А ты, Серёга, – обратился он к пареньку, – на том берегу ежели будишь, в Мысовой, к примеру, спроси, где найти Мишку Гурана, кажный скажет и дорогу укажет. Вёрст пятнадцать по тайге, а где под сопкой Мантуриха с Мал-Мантурихой стекаются, там моё зимовьё. Разнотравья да ягоды на зиму насобираешь, и чай не спонадобится. Уразумел?
Серёга, не выпуская из ладоней тёплую кружку с отваром, радостно кивнул:
– Спасибочки, дядь Миш, с делами управимся и прямиком к вам. По теплу, с дядь Кешей.
Мишка глянул на него и с сожалением покачал головой:
– Дела, дела! Эхма! – Он махнул рукой. – Ладно, слово за слово, а внучки ждут! Прощавайте!
Он вышел, поднял пустое ведро, шлёпнул по холке лошадь и взялся за вожжи.
– Пошла, што ль!
Метель утихла, солнце слепило, Мишка надвинул шапку на самые брови и подумал: «Жисть они нову будут строить! А чем стара была плоха, или я не понимаю ни чё, в своей тайге?»
Дорога шла вдоль правого берега Ангары, ещё несколько вёрст, и от южной стрелки Конного острова она перейдёт в широкий зимник в сторону Байкала. К ночи можно будет добежать до Листвянки, переночевать и с утра – на лёд.
– Тпр-р-р! Стой!
Он изрядно отъехал от дровяника, соскочил с кошевы, поднял пару мешков, достал огромный тулуп с высоким воротником, надел, уселся и крикнул:
– Н-но-о! Давай, родимай!
День обещал быть солнечным и тихим, однако ещё понизу узкими хвостами мёл встречный ветер, нёс по чистому льду змеиные струи снега и задувал под торосы. Маштачок отмахивался мордой от ветра, шёл сам по себе, не медленно и не быстро. За три года своей жизни он накрепко запомнил эту дорогу и, не понужаемый, мог довезти до Мысовой на том берегу Байкала.
Мишка только было смежил веки задремать, как вдруг от сильного толчка очнулся и по привычке натянул вожжи:
– Тпр-р-р, чёрт, чё там такое?
По инерции сани поддали маштака под задние ноги.
– Тпр-р-р, чёрт! Чё встал?
Маштак стоял на краю большой, уже начавшей схватываться проруби, и хватал губами лёд.
– Не напился, чертяка! Ну давай! – Мишка стряхнул сон, соскочил, достал берданку и пару раз ударил прикладом у самого края проруби по льду, ангарская вода вышла наружу. – Пей, чево с тобой поделаешь!
Он обошёл прорубь, похоже, ту самую, выдолбленную Кешкой: «Майна как майна, чё не рыбачить?»
– Ну чё? Напился? Айда домой! – он укутался в тулуп и махнул вожжами. Умный маштачок сдал назад, объехал майну и уверенно потащил к зимнику.
Мишка даже не заметил этого; он сидел и думал: «Каку чечу, кому подарить?» Для младшенькой он выменял у городской барыни целую жменю разноцветных стеклянных шариков: «На кой ляд им энти шарики, кака от их польза, одна тольки забава». Для средней за «цельный омулёвый хвост» надыбал обтрёпанный букварь с картинками: «Нехай в буквицы пальцем тычет!» Старшей достались длинные бусы и зеркальце в бронзовом окладе с ручкой: «Девка, чай, скоро на выданье!» Дочери за мешок рыбы выменял швейную машинку и пару штук хорошей мануфактуры: «Эка ладно, бравый купчишка попался!» – но самой большой удачей был сидор с патронами к карабину, подобранному им в снегу на обочине. Было ещё немало полезного, чего он наменял, у кого за хлеб, у кого за медвежий жир, у кого за рыбу.
За этими мыслями после нескольких суток без сна и отдыха он начал клевать носом и слышал только, как тукали лошадиные копыта. Вдруг сквозь сон чутким охотничьим ухом он стал различать дальнее позванивание колокольца. Он мысленно отмахнулся и попытался снова задремать, но ясный звон поддужного колокольчика мешал, как будто по льду где-то далеко бежала почтовая эстафета.
«Не-е, чё мне мерещится? Стафеты не бегают уж сколь годов, как чугунку построили! – подумал он, но звон колокольчика слышался настойчиво. – Чур меня! Нету здеся никаких почтарей! А ну-ка я!.. – И, не открывая глаз, он полез рукой под сено в головах кошевы и вытащил старую латунную фляжку. – Ща глотну, и всё…» Он открыл глаза, чтобы вынуть из фляжки деревянную пробку, и звон колокольца смолк. Мишка укоризненно мотнул головой и вздохнул, он вспомнил, что давно ничего не ел, уже больше суток, подумал, что есть рыба и хлеб, и посмотрел на солнце: «Делото к ме́жени, с голодухи, што ли, мерещится? Правду бают, что голод не тётка!»
– Тпр-р-р!!!
Он остановился.
«Надо бы кипяточку, дак ведь дрова!..»
Он огляделся, до ближнего берега Ангары было уже далековато, подъехать бы туда на санях, но чем ближе к берегу, тем больше торосов, а между ними сани не пройдут.
– Чай не барин, и пешком доберёсси!
По привычке к таёжному одиночеству Мишка разговаривал в голос, «чтобы от человечьего на звериное не привыкнуть!», он заткнул за пояс топор, за плечо закинул карабин и пошёл к берегу.
– Эхма! Кабы денег тьма, купил бы девок деревеньку, и всех жалел бы помаленьку! – Громко, стараясь попасть в шаг, он мурлыкал частушку, которую услыхал несколько дней назад, когда на привале грелся у костра среди белых. – Ма! Тьма! Девки! Деньги! Так они таку власть-та защищают? – Эту же самую частушку он раньше слышал среди красных. – А те? Таку хотят завоявать? Тьфу, га́дство!
Под пима́ми скрипел снег. Большие и малые ледяные глыбы, а иногда громадные, больше человеческого роста, присыпанные нанесённой ветрами из Иркутска серой печной гарью, смёрзшиеся во время ледостава, напоминали Мишке осыпи таёжных валунов, скатывавшихся по распадкам между сопками. Мишка обходил их и, хотя и привычный, но вспотел, в ушах стучало, и ухала кровь в висках.
«А можа, это и был колоколец?!» – подумал он и вдруг рядом с собой ясно услышал:
– Анна! Ну что ты, я же не упаду!
От неожиданности Мишка отпрянул и чуть не хлопнулся задом на лёд.
«Чур меня, чур! Опять чудится!» Он сдвинул шапку, потом снял и вытер вспотевший лоб, ладони в варе́гах тоже вспотели, он сбросил их под ноги и сдёрнул с плеча карабин.
– Анна! Ну что ты!.. – снова услышал он.
«То колоколец, то Анна, а ведь уж каки́ сутки в рот не брал…»
– Аннушка! Ну что!..
«Заступница! Царица Небесная! Хто ж энто меня моро́чит?» Мишкины ноги дёрнулись было обратно к саням, но он пересилил себя и стал прислушиваться. Из-за торосов, от берега, снова послышался внятный человеческий голос, опять позвавший Анну.
Мишка перекрестился: «Уйтить, што ли, от греха подальше, не искушать судьбу? А вдруг он приманивает, а сам в прорубита поджидает? Будит тебе тады и «ма», и «тьма»!»
Он сплюнул и, прячась, пошёл на голос.
Всё оказалось близко, всего в нескольких шагах. Как ни страшно было, Мишка заглянул поверх льдин и увидел, что под одной что-то чернеет: на льду навзничь лежит человек. Он откинул одну руку и, опираясь на локоть другой, пытается встать. Несколько мгновений Мишка медлил, потом понял, что человек хочет подняться, но сам не может.
«Раз лежит на спине, то можно без опаски!» Он подошёл и узнал недавнего своего попутчика. Мишка мигом прикинул место, где он сейчас находится, вспомнил разговоры в дровянике и, как ему показалось, всё понял: «От, Кешка, сучий потрох! Таки попал!», и он шагнул:
– Петрович! Давай-ка подсоблю тебе!
– Стой, стрелять буду! – неузнаваемым голосом промычал лежавший на согнутом локте Адельберг.
– Стреляй, стреляй! – ухмыльнулся Мишка. – Из пальца, што ли, стрелять будишь?
Мишка подхватил Александра Петровича под мышки и подтащил спиной к торосу.
– Ща, погодь, окажу тебе первую милосердную помощь! Как ты, ваше благородие, тута оказался?
«Вот тебе и «ма»! Широка страна Сибирь, дивна просторами, а дорога – одна-едина!»
Лицо Александра Петровича было малиновое, со лба и по вискам тёк пот, Мишка прихватил снегу и обтёр.
– Эк тебя угораздило! Лихоманка али тиф?
На Мишку смотрели горящие, бессмысленные глаза.
– Вот! Анна! Ты и пришла!
– Анна! Анна, пришла, а то как же! – Мишка распрямился и огляделся: до прибрежных кустов было недалеко. – Всё одно хворосту надо наломать!
Он оставил Адельберга и пошёл к берегу.
Александр Петрович, привязанный верёвками к саням, уложенный на сено и мешки и прикрытый всем, что Мишка мог извлечь из своей поклажи, звал людей, имена которых Мишке были неизвестны, и метался, пугая лошадь. Единственное, что понял Мишка, – это то, что жену Александра Петровича звали Анной.
Он правил по ангарскому зимнику на юго-восток к Байкалу; солнце, ещё несколько часов назад ощутимо припекавшее, к вечеру стало только светить; мороз усилился, и Мишка стал подумывать о том, что надо бы остановиться на ночлег в какой-нибудь деревне на берегу Ангары. Они проехали Бурдугу́з, там жили знакомые, но он всё же не остановился, оставалось ещё несколько часов светлого времени, и он решил ехать дальше, к Байкалу. По дороге слышал стрельбу: два или три выстрела, но в морозном воздухе звук растекался понизу, и он не понял, это было сзади от Иркутска или спереди от Байкала. Потом, уже в сумерках, когда проехали небольшой остров, он увидел «лёжки»: «Похоже, отсуда и стреляли! Кешкины сукины дети, што ли?»
Вдруг из-за спины послышался ясный голос:
– Ты кто? Куда везёшь?
Мишка даже вздрогнул, Александр Петрович был до этого в забытьи, и Мишка уже начал беспокоиться, жив ли.
«Ну, слава тебе, Господи, живой!»
– Ты, ваше благородие, не голоси пока што! Тебе силы надо беречь!
Он соскочил с саней, достал фляжку и вынул пробку:
– Дай-ка я тебя попользую! Со снежком будишь, с рыбкой али так, лекарственно? – Он оказался по правую руку от Александра Петровича, рука была прихвачена верёвочной петлёй, накинутой поверх рукава бекеши, чтобы не поранить кожу, и привязана к борту. Адельберг пытался поднять её, как бы целясь в Мишку, как во врага. – Давай, Петрович, давай, тольки не промахнись! А я вот спиртцу тебе! – Он поднёс горлышко к губам Александра Петровича, тот вонзил в Мишку пронзительный взгляд, и спирт потёк по плотно сжатым губам. – Ах ты, беда какая! Да ты глотни малость, всё с нутра согреишься, его и так немного, всего-то полведра, а ты по бороде пускаешь.
Спирт обжёг сухие губы, Александр Петрович мотнул головой и попытался облизать, в этот момент Мишка влил порядочно, Александр Петрович глотнул, его глаза округлились, Мишка плотно зажал ему рот, Александр Петрович всосал носом воздух, стал выдыхать, и в этот момент Мишка положил ему на губы снег.
– Ну вот, ваше благородие! И никаких похмелиев не буить!
Адельберг пожевал губами и закрыл глаза, спирт подействовал, и до самой темноты Мишка ехал не тревожась.
Зимник круто забирался на левый берег Ангары, под самые железнодорожные пути, по которым сплошной вереницей катились и катились чёрные эшелоны чехословацкого легиона. Мишка дал маштаку пару хороших кнутов, лошадка взялась, натянула постромки и бодро вытащила сани наверх. Вдалеке, верстах в двух из-за выступавшего правого берега, закрывавшего полреки, из темноты вдруг открылось множество огней.
– Мать честная! – выдохнул он.
Было тихо, только стучали колёсами вагоны, ниоткуда не слышалась стрельба, и он догадался, что это, наверное, та самая армия, которая отступала на Байкал, и, скорее всего, тот самый обоз, из которого он совсем недавно вырвался и теперь снова догнал.
– Тпр-р-р!
– Что там, Михаил? – послышался слабый голос Александра Петровича.
– Очнулись, ваше благородие? – Мишка не удивился, он знал, что так бывает, когда объятые «огневицей» больные ненадолго приходят в себя.
– Это тама ваши лагерем стоят, я так мыслю! Боле некому.
– Давай к ним!
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?