Текст книги "Гигаполис"
![](/books_files/covers/thumbs_240/gigapolis-229831.jpg)
Автор книги: Евгений Филенко
Жанр: Социальная фантастика, Фантастика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
3. Сергей Сполох
Человеку, не спавшему три ночи кряду и дорвавшемуся наконец до постели, лучше не напоминать о будильнике.
Я сдираю с себя липкое покрывало сна, но оно снова и снова окутывает меня и валит на простыню… Где-то я читал, будто есть в океане такая рыба, которая прихлопывает жертву ко дну плоским своим туловом и душит. В какой-то момент моего полусна-полубреда я ощущаю, что если прямо сейчас, не вставая с места, не вспомню, где читал про эту дурацкую рыбу, то мне смерть. Сражаясь со сном и одновременно с Лариской, которая в моменты просветления вторгается в мое помутненное сознание и произносит какие-то правильные, но абсолютно лишенные для меня всякого смысла слова, я мучительно вспоминаю…
– Сполох, ты сам об этом просил! – Лариска едва не плачет.
О чем я мог ее просить?!
Мой дремлющий мыслительный аппарат неохотно переключается с рыбы на Лариску. И если я сию минуту, опять-таки не вставая с места, не вспомню, о чем я ее просил…
– Сполох, если ты сейчас не встанешь, я начну поливать тебя из чайника!
– Ну, конечно… – бормочу я неповинующимися губами. – Хлебом вас всех не корми, а дай применить крайнюю меру пресечения. А я потребую присутствия своего адвоката, тогда как?
– Ну Сполох же!..
Мне удается сесть и в этом положении закрепиться. Голова тянет книзу, точно чугунок. Не держится она у меня нынче… Между тем, мало-помалу я начинаю осознавать свою диспозицию. Во всяком случае, я заведомо не дома. И не в своем кабинете на диване. Я у Лариски. На ее просторной трехспальной кровати, где перина по старинке толщиной в полметра чистейшего синтетического пуха, где хрустящие простыни в цветочек, а стеганое атласное одеяло сбито комом и отчего-то валяется на полу.
– Так о чем я вас просил, господин свидетель? – исторгаю я бодрую глупость и пытаюсь придать своему взгляду надлежащую строгость.
– Сполох, прекрати свои криминальные штучки! – сердится Лариска. – Вчера… вернее, сегодня в два часа пополуночи ты приперся в мой дом невменяемый…
– Вы лжете, свидетель! – протестую я. – Это навет, я не употреблял и требую независимой экспертизы!
– … совершенно трезвый, но едва способный стоять. Нагло потребовал кофе! А пока я возюкалась на кухне, уснул прямо в кресле. Думаешь, так просто слабой сонной женщине перетащить даже такого некрупного мужика, как ты, с кресла в постель?!
– Обманом склонили к сожительству… Слушай, а о чем я тебя просил?
– Чтобы в семь утра я любым способом, вплоть до мордобития, вытряхнула тебя на улицу, где в семь-тридцать тебя якобы будет ждать элкар.
Я сижу раскачиваясь из стороны в сторону и зажав локтями неподъемную голову. Мне плохо. Я не хочу так жить. Я так даже умирать не согласен. Единственная моя мечта сейчас – плюнуть на все заботы и пасть обратно на простыни, в сладкий плен Ларискиной постели.
– Послушай, – сипло говорю я. – Послушай… А я что, тебя даже не взял этой ночью ни разу?
– В том-то и дело! – теперь голосом Лариски говорит уязвленная женская гордость. – Как будто я твоя с-супруга!..
Все становится на свои места.
Вчера мы прервали наконец это грозившее стать бесконечным совещание и разошлись, сознавая, что ничего решить не удалось. И значит – все проблемы Гигаполиса сохраняются во всем их поганом разнообразии, а в обозримом будущем не преминут усугубиться.
Что с энергией по-прежнему будут перебои.
Что транспорт будет ходить не так, как нужно людям, а так, как хотят водители. И никакие дотации, никакие повышенные тарифы не заставят их работать на население Гигаполиса, а не в свое удовольствие, при всем том, что они тоже ни на минуту не перестают быть означенным населением означенного Гигаполиса. Что жаловаться они, как и месяц назад, как и в прошлом году, как и в прошлом веке, наверное, будут на низкие заработки, на сволочей пассажиров, бьющих стекла и пластающих сиденья, на арабских террористов, на кавказцев. А теперь еще и на спригганов («Ну куда же годится?! Эта мохнатая скотина просочилась в магнар и устроила панику!..»).
Что действительно поимеют место три среднестатистических и один-два сверхплановых теракта, ответственность за которые с охотой возьмут на себя арабы, хотя даже на первый поверхностный взгляд они окажутся ни при чем, поскольку и сценарий, и применяемые средства для них не будут характерны.
Что действительно кавказцы пускают оружие в ход в среднем в десять раз чаще, чем иные зарегистрированные владельцы такового оружия. А после рвут на волосатых грудях рубахи, бьют оземь папахами и кепками-«космодромами», вопя о гордости и национальных традициях. И никакие межправительственные соглашения об ужесточении наказания и повышенной ответственности им не помеха.
Что элкар-такси в Гигаполисе плотно контролируется мафией, и ни черта с этим не поделать при таких кадрах и такой экипировке, а значит – снова придется договариваться с кланами и открывать альтернативные таксопарки, которые спустя полгода резни и стрельбы непременно лягут под мафию либо сами подомнут ее, что, в общем-то, одно и то же.
Что Пекло подозрительно притихло в последние месяцы, а это во все времена предвещало большую бойню, перераспределение сфер влияния и, как следствие, полную смену нашей тактики.
И что чертов Дикий Хирург прошлой ночью снова запорол женщину своим проклятым скальпелем. («Коллегия понимает ваши, господин Сполох, сложности, когда дело касается транспортной мафии и Пекла, но уж Хирурга-то вы могли бы обезвредить и традиционными методами!..»)
И вот я, полуобезумевший от этого семидесятичасового марафона, выползаю из мэрии, падаю в элкар, чтобы остаток ночи провести в его кабине, потому что отсюда до моего дома как раз три часа лету. И мне предстоит лишь переступить порог дома, обозреть интерьеры хозяйским оком, а затем повернуться и тем же элкаром вернуться в центр Гигаполиса, в Департамент, в «Башню смерти». Ибо ни выходных, ни отгулов мне не будет. По крайней мере, пока кто-то из моих ребят не представит пред светлы очи коллегии хотя бы Дикого Хирурга…
И я с ужасом понимаю, что не хочу такой ночи, а напротив, хочу уюта, тепла и женской ласки. И все перечисленные достоинства в данный момент олицетворяет для меня Лариска.
Лариска… Верное, всепонимающее, всепрощающее существо, у которого я никогда и ни в чем не найду отказа. Как не находил его последние двадцать лет, начиная с лицея, без перерыва на ее и мое супружество и по нынешние денечки ее и моего одиночества. И если о чем я и молю сейчас бога, так это о том, чтобы у Лариски в эту ночь не оказалось кого-нибудь другого из числа мне подобных эксплуататоров ее женского бескорыстия. А если таковой и окажется, то пусть он будет кем-то мне знакомым. Витькой Просторовым, нашим с Лариской однокорытником, коего снова вытряхнула из его же собственной квартиры очередная жена. Или Фимкой Бергелем, тихим филологом, которого в славные студенческие годы вместе с Лариской жалел весь Университет и который то сваливал на историческую родину, то вспоминал об отеческих могилах под русскими березками и возвращался кантоваться у всех знакомых, не исключая меня и отдавая явное предпочтение Лариске, то снова, обидевшись на пустяк – на «пархатого жида» в час пик в переполненном магнаре, – уезжал припасть к Стене Плача. По последним сведениям, сейчас он был как раз у означенной Стены. Но пора бы ему уже и вернуться… С этими парнями я мог бы ужиться где угодно. И пусть Лариска сама рассудит, кто из нас разделит с нею ложе этой стремительно иссякающей ночью…
На мое счастье, Лариска оказалась одна. И это было последнее, что я помнил.
– Ларка, – шепчу я пристыженно. – Ларушка… Я животное. Крупный рогатый скот.
– Крупный рогатый скот – это обманутый супруг, – мстительно поправляет меня Лариска. – А ты этой ночью вел себя как обычный заезженный мул.
– Я что, еще и храпел?!
– Мулы, к твоему сведению, отличаются от нормальных лошадей тем, что неспособны к размножению!
– Послушай, я живу почти сорок лет и никогда не видел мула… У них что, там – вообще ровное место?! – лепечу я потрясенно.
Лариска, сокровище мое, вздыхает и уходит на кухню. Оттуда ползут кофейные запахи. В этом доме всякий страждущий может обрести не только утешение и ласку, но и чашку кофе. И никакие правительства, никакие эмбарго кофепроизводящих стран в отместку за злостную неуплату тому не помеха.
Сознавая себя полным ничтожеством, плетусь в ванную. Мне просто необходимо окатить себя холодной водой. Чтобы привести мозги в дееспособное состояние. И погасить некстати воспрянувшее ото сна либидо…
Душ, разумеется, не работает. И я, бессмысленно дергая и крутя мертвые краны, вспоминаю противный голос директора Водоканала («А что мы можем поделать? Водоводы не ремонтировались с прошлого века, а денег вы нам не даете… Ну, даете, так ведь недостаточно… Ну, достаточно, так ведь нам же валюта нужна…»). И его толстую, чисто вымытую рожу. В его доме вода наверняка идет не переставая. Горячая, холодная и даже минеральная.
Впрочем, вот ведро холодной воды. А вот ведро горячей. И ковшик. Что еще нужно для счастья?
Когда я, влажный и почти полностью вернувший себе человеческий облик, униженной тенью проскальзываю на кухню, Лариска стоит у окна и курит, глядя на меня иронически прищуренными серыми глазами. Ее пеньюар на фоне свинцового рассвета кажется голубоватым облачком, сродни легким струйкам табачного дыма от сигареты, сквозь него проступают очертания ничем не стесненных грудей, хотя и утративших с годами прежнюю упругость, но зато набравших дополнительной полноты, и округлый холмик живота с кратером пупка на самой вершине, и роскошные бедра, чересчур туго затянутые в такую же небесную ткань трусиков… Лариска и в Университете, и еще раньше, в лицее, была аппетитным пончиком, на который облизывались равно и сверстники и профессорско-преподавательский состав. И никогда не корчила из себя недотрогу. Отчетливо, как будто это было вчера, я припоминаю наше первое ночное купание в чистом деревенском пруду в окрестностях скаутского лагеря, и меня снова, в миллионный уже раз, пронизывает неистребимое, намертво впечатанное в мозговую и, гораздо сильнее, в мышечную память, давнее юношеское томление.
– Лариска, – говорю я, с трудом отводя взгляд от этого изобилия. Увы, уже недоступного. – Я действительно не спал три ночи. – И тихонько, бархатным голосом, напеваю: – «It’s been a hard days night, and I’ve been working like a dog, it’s been a hard days night, I should be sleeping like a log…»[2]2
«Это была ночь после трудного дня, и я работал, как собака. Это была ночь после трудного дня, и я должен был бы спать, как бревно…» (Битлз, «A Hard Day’s Night»).
[Закрыть]
– Сполох, ты считаешь, что обязательно нужно оправдываться?
– Я к этому привык. Я вращаюсь в обществе, где беспрестанно кто-нибудь да оправдывается. То правонарушители оправдываются передо мной. То я – перед начальством. Искать оправданий, строить или разрушать алиби – это мой «модус вивенди».
– У меня другой «модус». Я врач, и мне безразличны причины, которые привели пациента в палату. Мое дело – поставить его на ноги.
– Или проводить в последний путь.
– Или так.
– В этом мы с тобой близки.
Чувство стыда понемногу оставляет меня, и я снова ощущаю себя мужиком, предназначение которого – покровительствовать всем бабам в пределах досягаемости. Хотя подсознание властно напоминает мне, что этой ночью я был никакой не мужик, а храпящий заезженный мул. А Лариска никакая не баба, а мой ангел-хранитель во плоти. Причем во плоти невыносимо притягательной… Но об этом я скажу ей будущей ночью.
Если она у меня будет, эта ночь.
На холодильнике вполголоса бубнит видеосет, по экрану носятся яркие пятна какой-то дебильной, в лучших наших традициях, рекламы. Потом вся эта брехня о лучших в мире компьютерах, панталонах и пресервах рассеивается, и возникает обозреватель Мэгги Кубышева с ее потрясающей дикцией и характерным свистящим акцентом на букву «с». Мэгги вещает о политике и экономике, и можно либо верить этому либо нет, но слушать. Когда она дойдет до криминальных новостей, я не поленюсь и вырублю видеосет. Криминогенную ситуацию я знаю лучше всех, а успокоительную туфту для «Новостей Гигаполиса» дает моя пресс-секретарша Салтанат Абиева.
– Дружественная Монголия обещает нам кредит в пять миллионов тугриков с рассрочкой по платежам на десять лет, – декламирует Мэгги, налегая на «с». – В экономическом департаменте мэрии проходят переговоры о возможности бартерного покрытия долга… Представитель уважаемой строительной фирмы «Туманов и внуки» предлагает свои услуги в развязке печально известного транспортного узла Мальтийский Крест в округе Ельники. Есть хорошие перспективы для подписания контракта… Поздним вечером в мэрии завершилась коллегия с участием руководства Департамента охраны порядка. Результаты коллегии станут известны на полуденном брифинге. Ожидается новое ужесточение репрессивных мер к нарушителям общественного спокойствия…
На протяжении всей этой беспардонной лжи я корчу страдальческие гримасы.
– Что ты имеешь в виду, Сполох? – спрашивает Лариска, присаживаясь по ту сторону стола. – Насчет близости между тобой и мной?
– Видишь ли, – говорю я, прихлебывая раскаленный кофе. – Если речь идет не об интимной близости… В мои функции тоже входит провожание некоторых лиц в так называемый последний путь. То есть если я соберу достаточный объем улик и убедительно представлю их суду. Например, в самом ближайшем будущем я намерен помахать платочком вслед одному малоприятному господину по прозвищу Дикий Хирург.
– Душегуб, – говорит Лариска, попыхивая сигареткой.
– Еще бы! В его послужном списке добрый десяток женщин. Молодых и красивых. Вроде тебя.
– Во-первых, я уже не молодая женщина. Я женщина бальзаковского возраста. Во-вторых, душегуб – это ты. Потому что выслеживаешь совершенно незнакомого тебе человека со вполне определенной целью – отправить его… в последний путь. Чем же ты отличаешься от него?
– То, что ты говоришь – обычное мещанское прекраснодушие.
– Возможно. Но с позиции высшей, горней нравственности ты, Сполох, такой же преступник, как и этот ваш Хирург. И перед высшим судом вы оба будете стоять рука об руку.
– Ладно, – говорю я с некоторым раздражением. – Слышал я и такие разговоры. Пока самих не допечет… Только я уже досыта насмотрелся на женские трупы, располосованные вот так и вот эдак! И я согласен на вечные муки за свои прегрешения против горней нравственности там, но этот гад схлопочет из моих рук еще здесь!
– … Прошлой ночью убийца-маньяк, известный как Дикий Хирург совершил очередное преступление, – объявляет Мэгги Кубышева. Похоже, она питает слабость к слову «известный» со всеми его производными. – Жертвой стала припозднившаяся на работе Инна С., библиотекарь… – Буква «с» впивается в мой изнемогающий мозг, точно осиное жало. – Следствие ведет специальная бригада Департамента охраны порядка во главе с комиссаром Сергеем Сполохом…
– Выключи эту стерву! – рычу я.
– Успокойся, Сполох. Кофе расплещешь.
– Да я спокоен. Спокоен… Но меня тошнит от пикетчиков из «Международной Амнистии» у входа в Департамент. Особенно когда я возвращаюсь из морга. Это же больно, Лариска, когда скальпелем – по живому…
– Я знаю, – говорит она. – Умирать всегда больно.
И я прекращаю этот спор. Лариска действительно знает. Два дня в неделю она работает в хосписе, о боли и смерти ей известно все.
К тому же, у меня в запасе не более пяти минут.
– Хочешь, приду сегодня вечером? – спрашиваю я.
Лариска глубоко затягивается и смотрит на меня прямо и открыто.
– Хочу. Трахаться мне нужно точно так же, как и тебе. Я люблю это. Но ты не придешь.
– Приду. Честное слово… если сумею.
– Приходи, Сполох. Сегодня я одна.
Наш поцелуй по-братски краток и целомудрен.
Уже на площадке я вдруг вспоминаю, где я вычитал про рыбу-одеяло. У Конан-Дойля, в «Маракотовой бездне»!
4. Рим Гафиев
– … смотря каков будет навар, – говорит Зомби.
– Фыр-фыр-фыр, – обрывает его «нечеткий».
– Мммать, – шепотом рычит Малыш. – Дип его не берет. Фантом какой-то.
– Хорошо, не буду… – невесть с чем соглашается Зомби. – Но я желал бы иметь карту.
– Хр-хр…
– Тогда без проблем. Однако вернемся к моей любимой теме оплаты труда…
– Хр-хырр…
– И процент за риск.
– Хррр…
– В пределах разумного, в пределах разумного… Скажем, пятьдесят.
– Разумник, – коротко комментирует Малыш.
– За какой же риск он хочет срубить такой процент? – бормочу я.
– Может быть, «живой товар»?
– Не слыхал о таком.
– Наложницы для королей из Пекла. Такси-герлс в подпольные бордели.
– В Гигаполисе своих кадров навалом.
– Негритянок маловато. Когда я служил на Востоке, там это уже практиковалось. Правда, речь шла о гаремах.
– Все равно не верю…
В этот момент в правом верхнему углу экрана вспыхивает ослепительно-алый ромбик индикатора, именуемого в инструкциях «флагом экстраординарности», а сам лаптоп начинает легонько поскрипывать. Это означает, что зарегистрировано употребление в беседе ключевого слова, проходящего по разряду строгой конфиденциальности либо по какому-нибудь «горячему» делу. Фамилия, топоним, кодовое обозначение секретного объекта – все, что угодно.
– Что, что он там сказал?! – встрепенулся Малыш.
– Черт, я не расслышал из-за твоих негритянок…
Схемы на экране приходят в движение. Должно быть, высокие договаривающиеся стороны ударили по рукам и пожелали спрыснуть сделку в зале. Или же, напротив, не сторговались и решили разойтись красиво. Хотя мой опыт свидетельствует, что в делах такого масштаба несговорчивый партнер автоматически подписывает себе приговор…
Нет, не девочками здесь пахнет, Малыш. Никогда Иван Альфредович Зомби девочками как товаром не интересовался, не его это профиль.
– Гоша, – говорю я тихо, но жестко. – Спокойно, без суеты поднимайся и топай в элкар. Упакуешься в защиту по полной программе и встанешь у черного хода. Заодно вызовешь группу поддержки.
– А ты? – одними губами спрашивает он, неспешно отодвигая кресло и выпрямляясь надо мной во все свои метры.
– Посмотрю, как они станут расходиться. Если у парней все схвачено, они явятся в зал обмыть договор. Иначе станут уходить тылами. По крайней мере, один из двоих. Тут ты его и спеленаешь. Если через десять минут ничего не произойдет, можешь вернуться в зал.
– В полной выкладке?!
– Не обязательно. – Я захлопываю крышку лаптопа. – Будем мирно жевать салаты и ждать подмогу.
– Угу, – мычит он и удаляется тем же манером, как мы и пришли – через кухню.
Молодец – на лице не написано ничего лишнего. Тунгус мог бы быть доволен. Ну, надо стало человеку! Кто виноват, что мы припарковались у черного хода, и мало ли что он забыл в своем элкаре?..
Но хитрая бестия Тунгус не верит.
Против обыкновения он лично катит столик с закусками ко мне. Лично расставляет тарелки, лично наливает первую дозу пива.
– Что-то не так? – спрашивает он, кивая на пустующее кресло Малыша.
– Бог с вами, Сергей Андреевич, – с отсутствующим видом отвечаю я и придвигаю салат поближе. – А что, хлеба в вашем кабачке не подают?
Тунгус устало опускает веки:
– К этому салату хлеб не полагается. Это такой салат, который едят без хлеба.
– Ну-ну…
Кажется, Тунгус успокоился.
Тем более что в зале появляется Зомби. Разумеется, он уже уведомлен о нашем присутствии и абсолютно спокоен. То есть настолько, что даже не глядит в мою сторону. Ему ли с его репутацией опасаться трассеров?.. Тунгус моментально переключает свое внимание на него, потому что Иван Альфредович слывет мужчиной крутым, но полезным. Тунгус устраивает Зомби за отдельным столиком в такой же, как и у нас, уютной нише. Что там происходит, я не вижу, но вокруг Зомби возникает некоторая суета: закуска и выпивка – коньяк в приличной бутылке, кажется, армянский – доставляются без промедления. Дальше – больше: Ольга Царикова откалывается от своего детсада и, квалифицированно подрабатывая тощенькими бедрами, перемещается за столик Ивана Альфредовича.
Я меланхолично – могут быть у инспектора ДЕПО свои заботы?! – жую салат, почти не разбирая вкуса. Медленно и так же бесчувственно, как минералку, тяну пиво. Механически отмечаю: пиво мало того, что свежее, так еще и неразбавленное… И борюсь с искушением подглядеть в лаптоп – как там ведет себя наш «нечеткий»?
В этот момент «нечеткий» возникает в дверном проеме кухни во всей своей красе.
Я почти не таясь разглядываю этот феномен. Он, как и Зомби, должен знать, что я сижу здесь и пью пиво, так что прикидываться гвоздем мне совершенно не с руки.
Этот тип такой же стертый, как и его схема. Ссутулившись, он кутается в дешевый потрепанный плащик, в жирных пятнах от пищепродуктов и вдобавок продранный под мышками. Мятая шляпа архаичного фасона «член Политбюро» глубоко надвинута на лоб, из-под нее поблескивают большие черные очки. Лица практически не видно. Так, что еще?.. Серые брюки древнего силуэта – я такие носил в молодости, когда со своей «конторой» ездил из Казани в Москву мочить люберов. Паршивого качества питерские туфли не по сезону, к тому же – в жутком состоянии… Такое ощущение, что парень ночевал на помойке. И там же одевался.
Что же заманчивого мог предложить сей экземпляр господину Зомби за неизвестную нам сумму плюс пятьдесят процентов надбавки за риск?
Украдкой опускаю палец на клавиатуру лаптопа. И на небольшом экранчике высвечивается то самое ключевое слово, из-за чего выскочил флаг экстраординарности.
Странное такое слово. Никогда мною не слыханное. Я же заурядный трассер, и не моего ума дело все эти сфинксовы загадки регионального масштаба…
Все равно не понимаю, какое отношение к этому могут иметь задрыга Иван Альфредович и его мусорный собеседник…
Гляжу на часы. Десять минут, отпущенные Малышу, истекут еще не скоро. Парню суждено куковать в элкаре понапрасну. Между тем, меня распирает любопытство. Я просто жажду побеседовать с «нечетким». Мое желание столь велико, что я даже не выдумываю повода. И мне наплевать, что он вполне может быть с самого дна Гигаполиса, из Пекла. Вот сейчас он вдоволь налюбуется на интерьер «Инниксы» и присядет за столик к Ивану Альфредовичу…
Вместо этого «нечеткий», по-прежнему сутулясь и волоча ступни, направляется к выходу.
Что, не договорились?!
Нет, этого мне не снести.
Я энергично выбираюсь из своего закутка и догоняю его уже возле дверей. Нежно беру под локоток – в конце концов, у меня нет оснований обращаться с ним неласково.
– Одну минуточку, – говорю я всякие необязательные слова. – Буквально одну-единственную. На пару слов… буквально на словечко…
Ничего еще не произошло. Я ничем не попрал его права на неприкосновенность личности. Ничем не задел его достоинства. Ну то есть абсолютно ничем не вышел за рамки обыденного, цивилизованного поведения. Мне нужно было лишь притормозить этого парня, зазвать за свой столик и уже там, не привлекая излишнего внимания, предъявить ему личную карточку и в свою очередь испросить у него документы… И он бы непременно означенные документы предъявил. В конце концов, совесть у него чиста перед богом и перед законом. Ну, посидел в подсобке, ну, предложил светлейшему человечку Ивану Альфредовичу партию импортного хлама по дешевке. Что здесь дурного? И не знает он, что за фрукт на самом деле означенный Иван Альфредович, и дружбу он с ним свел только что, в этом вот самом кабачке, ну прямо сегодня. И вообще интимная близость еще не повод для знакомства…
Такой примерно сценарий нашей дальнейшей беседы я выстраиваю, беря «нечеткого» под локоть и удерживая от поспешной попытки покинуть кабак не выпив со мной пива.
Но разыгрывается иной сценарий.
Все еще не видя толком лица «нечеткого», я замечаю в обтерханном рукаве плаща металлический блеск. Это оружие, и оно нацелено в меня. Промахнуться невозможно. Если этот идиот, конечно, отважится-таки выстрелить в инспектора ДЕПО… Да, но ведь он не знает, что я инспектор, и все права на его стороне… Он в районе повышенной криминогенной опасности и имеет все основания остерегаться… Если он чуточку повременит, я успею предъявить ему свою карточку… Или дотянусь до своего шок-гана, который упрятан в заднем кармане брюк… Это все равно, что на другом конце Гигаполиса…
Но он стреляет не раздумывая.
И я, брошенный на пол, понимаю, что убит.
Сознание работает, как старая, разорванная и неряшливо склеенная видеолента. Кадр оттуда – кадр отсюда.
Сволочь, знает, куда стрелять, чтобы не вмазать в броню.
Забавно, что боли нет.
В руке у меня зажат лоскут ветхой плащевой ткани.
Забыл заплатить за квартиру.
А звук выстрела совсем слабый, Малыш не услышит.
Дурак, зачем он стрелял?
Это не я, это Тунгус орет благим матом, что он дурак и что не надо было стрелять.
Пусть сообщат Машке, чтобы забрала Арслана из садика.
Где же «нечеткий»?
Оказывается, как много еще удается подумать убитому.
Малыш стоит на пороге, в руке у него шок-ган.
Правильно, пусть возьмет этого придурка живым.
Вот теперь больно. Очень больно.
Забавно: он убил меня, а сознание все еще работает.
Или мне так кажется?..
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?