Текст книги "Гигаполис"
![](/books_files/covers/thumbs_240/gigapolis-229831.jpg)
Автор книги: Евгений Филенко
Жанр: Социальная фантастика, Фантастика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
7. Индира Флавицкая
В первый раз я засыпаю на просторном заднем сидении ерголинского элкара, режущего серый смог между призрачных башен небоскребов. Без сновидений, и это счастье.
Во второй раз сон одолевает меня в бесшумно ползущей сквозь этажи кабинке лифта. Кажется, я начала съезжать по стенке, и какой-то доброхот, случившийся рядом, с готовностью подхватывает меня под мышки. Вообразил, должно быть, что баба возвращается после веселенькой ночки, подшафе, и уже выстроил насчет меня свои планы. Ну-ну, козлик… На тринадцатом этаже лифт останавливается. Размякшая было в мужских руках бабенка внезапно открывает глаза, железным локтем сбивает захват и стремительно удаляется, не оглядываясь на оторопевшего кобелька.
Отец принимает меня в передней, отнимает сумочку, стягивает плащ. Что-то говорит мне, кажется – насчет завтрака. Я почти не вижу его и не понимаю обращенных ко мне слов, я уже за гранью реальности, у меня сейчас одна цель – добраться до дивана и упасть не раздеваясь. Что я с успехом и проделываю. Из-за пелены сна чувствую, как меня укрывают пледом – Барбосик, братишка. Как ходят на цыпочках и о чем-то шепчутся. Ладно, все равно меня уже нет.
… И тогда приходит кошмар.
Крысы. Жесткая серая шерсть, налитые красным глаза, металлический оскал. Зубы со скрипом заржавленных ножниц врубаются в плоть. В мою живую плоть.
Белый халат. Грязно-зеленые стены, расплющенный кафель. И снова крысы.
Бесконечный, обреченный пробег в никуда. Гулкие ослизлые трубы, сверху каплет, внизу хлюпает. За спиной погоня, тяжкое дыхание и плеск омерзительной жижи под тяжелой поступью. Удар, падение – и хруст моей взрезаемой кожи.
Холод. Темнота. Конец.
– … проснись, Индиана. Тебя ищут.
Барбосик стоит в изголовье дивана, растерянно крутя в руках мой браслетик-бипер. Браслетик заходится истошным писком.
– О-ох!..
Бодро, чтобы не демонстрировать посторонним собственную слабость – хотя какой Барбосик посторонний?! – вскидываюсь и трясу головой, изгоняя обрывки кошмара. Волосы липнут ко лбу, и вся я в поганом липучем поту.
– Ты стонала во сне. Я хотел тебя растрясти, но папуля запретил.
– А нужно было растрясти.
– В другой раз обязательно!
Преодолевая головокружение и тошноту, плетусь в прихожую, нахожу в плаще фонор-карту, бесчувственным пальцем тычу в сенсоры.
– Здесь старший инспектор Флавицкая.
Барбосик таращится на меня, приоткрыв рот. Он сходит с ума, прямо-таки млеет от нашей служебной атрибутики. Господи, неужели и ему уготована дорожка в ДЕПО?! Нет, не хочу.
(Но, с другой стороны, это одно из немногих в Гигаполисе мест, где еще не перевелись настоящие мужики. Заповедник. За пределами которого на них идет круглогодичная беспощадная охота…)
– Привет, Индира, – глаза у Сполоха привычно холодны, как серые ледышки, но в то же время и усталые безмерно. – Приводи себя в кондицию, за тобой выслан элкар.
– Куда надлежит следовать?
– В «Инниксу». Это частный кабачок в Болоте. С тобой поедет Ерголин, он знает.
– У вас там что – банкет с иностранцами? – спрашиваю я апатично. – И не хватило дамочек?
– Спасибо, всего было вдосталь, – Сполох криво усмехается. – Криминал. Во-первых, убит трассер…
– Кто?!
У меня полно знакомых среди трассеров, и я мысленно готовлюсь выслушать самую большую неприятность этого проклятого дня.
– Гафиев, старший инспектор.
От сердца отлегает. Трассер Гафиев мне неведом. И хотя не по-христиански радоваться в такую минуту, ничего не могу с собой поделать.
– А во-вторых… в общем, узнаешь на месте.
Сполох дает отбой.
Я стою, нянча в ладони безмолвный фонор и переминаясь с ноги на ногу. Барбосик с нескрываемым любопытством ждет, что за этим последует.
Кабы он не пасся рядышком, я бы полезла в сумочку за сигаретой. Но дома я числюсь некурящей, скромной девушкой средних лет, примером достойного поведения для подрастающих балбесов…
– Младший инспектор Флавицкий! – рявкаю стальным голосом.
– Ась! – Барбосик вытягивается в струнку.
– На кухню варить кофе – аарш!
– Усь!!!
Печатая шаг, братишка удаляется.
Я запираюсь в ванной. Сдираю с себя изжеванную потную одежду. Встаю под душ. (Удивительно: сверху немного каплет!..) Это что же – оставить Дикого Хирурга в покое с его хобби? Переключиться на трассеров, шастающих по притонам при исполнении обязанностей?! Дудки, господин комиссар… Смываю с лица старую косметику. Новой не будет, как не будет алых колготок с дырочками-завлекалочками, сетчатой юбочки на двадцать пять сантиметров выше колен, жакетика-разлетайки и прочих остро-модных изделий. Пока Хирург не побывает в этих вот слабых женских ручонках… и не выйдет из них с переломанными ребрами и расплющенным детородным органом.
И хорошо было бы отыскать мамины консервативные наряды.
Я превращаюсь в серую мышку.
8. Серафим Ерголин
Приземистая коробка ресторана оцеплена трассерами из окружного отдела. Трассеров не менее полусотни, они выглядят грозно и в то же время печально. И это объяснимо. В ближайшие деньки даже самым мелким нарушителям правил общественного поведения ох как не поздоровится… Вскинув над головой руку с личной карточкой, я топаю сквозь оцепление. Индира жмется ко мне, на нее никто не обращает внимания. Наверное, это ей в новинку… Кое-кто из старых трассеров узнает меня и хмуровато кивает. Индиру не узнает никто. Лишь скользят поверхностным взглядом по тому уродливому шишу, что она соорудила себе вместо прически, и тем ограничиваются. Потому что все остальное гораздо уродливее.
В зале «Инниксы» зажжены все люстры, отчего даже при опущенных жалюзи и задернутых портьерах светло как днем. Публики предостаточно, но большей частью наш персонал. А вот и сам Тунгус. Надвинув на лицо маску полной непричастности к происходящему, он скромно сидит на краешке стула у стеночки. Я сразу его узнаю, потому что за последние пятнадцать лет он практически не изменился, а он меня не узнает никогда. В ту пору я был «пастухом» – сотрудником службы наружного наблюдения, пас его со всей его поганой клиентурой, и ему не положено было даже подозревать о моем существовании. Именно тогда я срисовал в свой архив его парсуну. И – как отрезало. То ли он за ум взялся, то ли стал тоньше работать, но более моего неравнодушного внимания он не привлекал.
Рядом с Тунгусом – два страховидных азиата, по всем статьям – корейцы, – в одинаково черных брюках и белых безрукавках, и торчащие наружу голые лапы густо расписаны цветными картинками на мифологические темы. Забавно, что татуировка явно не криминального толка. Скорее, цеховой признак. Ну да, это же бывшие профессиональные борцы. Сильные, как слоны, и столь же невинные перед лицом закона. Относительно невинные, разумеется. Если я поднапрягу память, то, вполне вероятно, даже вспомню их имена… Нет, вряд ли. Непохоже, что это были великие спортсмены. Так, подающие надежды вечные неудачники. Чемпионы редко продают свои услуги всяким… тунгусам. Чемпионы содержат спортивные школы или, на худой конец, собственные рестораны, где стены увешаны трофеями и размалеваны сценами боевого прошлого хозяев. А из спиртного там подают одно лишь пиво, но зато подают его столько, сколько спросишь.
Эх, пивка бы сейчас… Нешто моргнуть Тунгусу?
Индира, старательно вписываясь в шкурку серой мышки, устраивается прямо напротив затюканных малолеток, по случаю угодивших в свидетели. Подавляет в себе порыв по обыкновению своему задрать ноги на стол, а напротив – скромно сдвигает коленочки, обтянутые грубыми серыми колготками. Ни дать ни взять – библиотекарша, почитательница Саши Черного и Михайля Семенко. Даже синие свои глазищи предусмотрительно упрятала под простые, чуть затемненные очки. А вот где она ухитрилась раздобыть такое платье и такие туфли, тайна сия велика есть. Оказывается, без косметики и ярких шмоток никакая она не кобра в женском обличье, а вполне ординарная дурнушка. Бледная, худая, нос торчит клювом…
Любопытно, удержится ли она от сигаретки?
Убитый трассер лежит в десяти шагах от выхода. Выстрелом в упор он опрокинут на спину, но умер, как видно, не сразу: руки подобраны к шее, лицо слегка искажено, глаза открыты. Запястья и шея утыканы иголочками – поработали медики из клиники Островерхова, чтобы затормозить процессы распада. Неужели есть надежда вернуть его к жизни? Судя по озабоченным лицам троих девиц в белых комбинезонах – весьма незначительная.
А вот и его убийца. Если Индира в меру своих способностей притворяется серой мышкой, то этот вполне бы сошел за помойного кота. Даже по нынешней всеобщей нищете нужно с большим пренебрежением относиться к мнению окружающих, чтобы появляться на улице в таком рванье. Одна шляпа чего стоит… Дабы очутиться там, где его настиг карающий выстрел второго трассера, он должен был перепрыгнуть через поверженного Гафиева и зачем-то рвануть в темный закуток, где лишь столик с двумя креслами и приоткрытым кейсом – и никакого намека на возможность уйти. Тупик. Что ему там понадобилось?
Вокруг покойников неторопливо, деловито циркулируют эксперты, которым обычно перепадает черновая работа. Возглавляет их лично господин Майстренко. Разговоры негромки и чужому уху непонятны. Сполоха я не вижу.
Зато вижу здоровенного малого с простым, почти детским лицом, на котором яркими красками нарисовано отчаяние. Это, похоже, и есть виновник торжества. Гафиевский напарник. Он сидит в сторонке, умостив тяжелые руки на коленях, и мерно покачивает круглой, коротко стриженной головой. Отчего-то на нем защитный панцирь, верхней кромкой упирающийся в подбородок – чтобы злоумышленнику не добраться до горла, а защитный же шлем с пуленепробиваемым и газонепроницаемым забралом лежит здесь же, на столике. Полная боевая выкладка… Я направляюсь к парню. И сей же час рядом вырастает усатый невысокий трассер с нашивками главного инспектора.
– Вы кто? – спрашивает он ревниво.
Мне снова приходится лезть за карточкой.
– Главный инспектор патрульной службы Спешнев, – усатый демонстрирует свою карточку. – Говорить с Авиловым будете в моем присутствии.
– Не возражаю, – миролюбиво соглашаюсь я. Все равно я найду способ отшить этого общественного защитника в любой момент, когда пожелаю. – Авилов… а имя?
– Игорь, – роняет юнец понуро.
– Зачем же вы, Игорь, укокошили потерпевшего?
– Почему – потерпевший? – вскидывается Спешнев.
– Потому что, по моему первому впечатлению, закон отнюдь не на стороне вашего коллеги, – терпеливо разъясняю я. – Должно быть, он пытался задержать посетителя ресторана, который, откушав, мирно направлялся к выходу. При этом не была предъявлена личная карточка – иначе она была бы зажата в руке покойного Гафиева. А ведь Гафиев одет не по форме, и на лбу у него не написано, что он трассер. Мы не знаем, в какой форме и какими словами он объяснял свои действия. Например: «Эй, ты, стоять, кому сказано!..»
– Гафиев не мог такого сказать, – набычивается Спешнев.
– Верю. Но у нас нет никаких свидетельств обратного, кроме моей и вашей убежденности… Выходит, этот человек вполне мог заподозрить недобрые намерения со стороны Гафиева и получить таким образом право на необходимую оборону. А поскольку носить при себе оружие запрещено исключительно несовершеннолетним, душевнобольным и ранее судимым по некоторым статьям Уголовного кодекса, остается лишь выяснить, не подпадает ли незнакомец под перечисленные ограничения. Если же не подпадает, то становится уже не убийцей, а жертвой.
– Уж это-то мы выясним, – обещает Спешнев.
– Да нет уж, выяснять придется, наверное, мне. А вы, пожалуйста, продолжайте патрулировать улицы. Не размахивая попусту шок-ганами и не подставляясь под нелепые выстрелы… – Спешнев хмурится, пытаясь уловить в моих словах издевку. Которой там вовсе нет. – Так как же вышло, Игорь?
Авилов мучительно освобождается от оков прострации.
– Я… у меня был только шок-ган. Вот он. Я хотел лишь свалить этого типа разрядом… Зачем мне было убивать его?
Рассматриваю авиловский шок-ган. И впрямь, ограничитель мощности импульса выведен почти на нуль. Впрочем, Авилов мог сделать это задним числом, чтобы обелить себя. А если он в беспамятстве не задумался об этом, ему мог пособить ушлый начальник Спешнев.
– Посмотрим, что поведает экспертиза, – говорю уклончиво. – А она поведает всю правду, будьте покойны.
– Слушайте, Ерголин, – вмешивается Спешнев. – Шок-ган я не трогал. Этот гад, наверное, больной. Сердечник или спидюк в последней стадии, коли ему достало слабого разряда, чтобы выпасть в нуль.
– Арсланыч… Гафиев велел мне ждать у черного хода. Упаковаться, – Авилов кивает на свой рыцарский шлем. – Если никто не появится в течение десяти минут, вернуться в зал. Десять минут прошло, и я вернулся. Арсланыч уже лежал на полу, а этот…
– Потерпевший, – подсказываю я. – Не гад, не тип, а именно потерпевший.
– Ладно, потерпевший… Он озирался по сторонам, в руках у него была пушка. Все вопили, как ненормальные… Потом он сообразил, откуда Арсланыч появился, и рванул туда. Не доходя нескольких шагов, выстрелил по лаптопу. И тут уже я…
– Сколько же времени заняла описанная вами сцена? Минут двадцать?
– Да вы что! – Детское личико Авилова розовеет. – Какие-то секунды!
– Гафиев был еще жив?
– Нет… не знаю. Он не отвечал. Я позвал его по имени. Бесполезно.
– Дальше?
– Я приказал всем оставаться на местах. А через пять минут в зал вошли ребята из группы поддержки.
– Кто их вызвал?
– Я… мне Арсланыч приказал.
– Все ли выполнили ваш приказ остаться?
– Кажется, все… – Потерянный взгляд чисто-голубых глаз Авилова скользит по залу. – А где Зомби?
– Какой Зомби? – настораживается Спешнев.
– Зомби… с ним говорил потерпевший в подсобках.
– Вы имеете в виду Ивана Альфредовича Зонненбранда? – быстро спрашиваю я. – Он был здесь?
– Да.
– Ясно, – бормочу я. – Иван Альфредович изволили слинять. А у вас к нему что – были какие-то претензии?
– Так ведь это он договаривался с этим… потерпевшим в подсобках у Тунгуса!
– Договаривался – о чем?
– Не знаю! Дипскан транслировал только слова Зомби. А то, что говорил этот… потерпевший, дип не брал. И его схема не сканировалась.
– Как может быть, чтобы схема не сканировалась? – спрашиваю я с недоверием.
– Я и сам ни за что бы не поверил, кабы не видел своими глазами! Это была «нечеткая» схема!
Я качаю головой:
– Простите, Игорь, но у меня складывается ощущение, что вы хотите навешать на бедного потерпевшего чересчур много собак. Мало того, что он до такой степени ущербен здоровьем, что умирает от слабого импульса, так у него еще и со схемой нелады!
– Я не вру, – обреченно говорит Авилов и отворачивается.
Вижу, что не врет. Рожа у парня простовата даже для трассера, а сейчас он и не покраснел. Скорее наоборот: побелел от обиды. Но как я могу ему верить?
– Бедный потерпевший… – ворчит пацан себе под нос. – Тоже, нашли бедолагу. Двое детишек Арсланыча – вот кто бедные!
– Не сердитесь, Игорь, – прошу я. – Поймите и меня. И давайте продолжим. Вы утверждаете, что в подсобках «Инниксы» потерпевший и Иван Альфредович Зонненбранд, известный также под прозвищем Зомби, о чем-то договаривались. Что же в том дурного?
– А то, что лаптоп выдал флаг экстраординарности. Арсланыч послал меня к черному ходу, сам остался ждать в зале, чтобы посмотреть, поладили они или нет. А потом… я вернулся.
Я достаю из кармана носовой платок и вытираю вспотевший лоб.
– Что у них тут с кондиционерами? – спрашиваю в пространство. – И вообще, я бы выпил чего-нибудь прохладненького. Как вы на это смотрите?
По лице Спешнева вижу, что и ему несладко в его рыцарских латах.
– Пива нам не положено, – говорит он тоскующе. – Может, у Тунгуса пепси найдется?
– Так он и кинулся угощать нас пепси! – откровенно подначиваю я.
– Да я его мигом раскручу! – закусывает удила бравый трассер и решительным шагом направляется к скучающему Тунгусу, рядом с которым уже появился адвокат – сморщенный, желтолицый, в изысканном черном костюме и ослепительно-белой сорочке.
Я дожидаюсь, пока Спешнев удалится на максимально возможное расстояние, и придвигаю кресло вплотную к Авилову.
– Так на что же, Игорь, выскочил флажок?
– Не видел… Мы проглядели. А откат делать поосторожничали. Тунгус с нас глаз не спускал.
В чем другом, а в интуиции Сполоху не откажешь. Дело и вправду становится все запутаннее.
Зато теперь нет нужды задавать вопрос, почему потерпевший не пожалел времени, да и себя, чтобы вернуться в зал и расстрелять оставленный на гафиевском столике лаптоп. Он знал: ничто не происходит просто так, самопроизвольно. И если его пытается задержать трассер, значит – у трассера есть на то веские основания. Например, лаптоп с флагом экстраординарности.
И никто не объяснит мне, как, каким образом он обо всем этом узнал.
Например, мог подсказать Тунгус. Как ни таились наши трассеры, от глаза-алмаза матерого аутло[6]6
Outlaw (англ.) – «вне закона», законопреступник.
[Закрыть] ничего не укрылось.
Или от вибрационного сканирования у странного типа со слабым здоровьем вдруг нестерпимо зачесалось под мышками. Схема его «нечеткая» – возьми и зачешись!
Он хотел просто уйти. И раствориться среди трущоб и помоек Болота. Слиться с тем навозом, из которого и вышел. Но трассер Гафиев сцапал его за рукав. И он ни секунды не медля открывает огонь на поражение.
Он не желал отвечать ни на один обращенный к нему вопрос. Даже самый невинный. Наверное, спроси его любой прохожий о времени или о том, как пройти к магнару, он и тогда бы вытащил свой пистолет и поднял беспорядочную пальбу.
У него одна-единственная функция: прийти и уговорить жадненького до денег и ушлого в криминальных авантюрах Зомби. И он его, по всей видимости, уговорил. Иначе Зомби оказался бы первым претендентом на пулю.
При всем этом он отлично ознакомлен с экипировкой трассеров. Он ни с чем не спутает лаптоп. И знает, что обычная защитная кольчуга оставляет незащищенной только шею и ноги. По ногам стрелять никакого резона нет. И он убивает трассера выстрелом в шею. (Почему не в голову? Неповрежденный мозг – материал для ментосканирования. Знающие о начинках наших лаптопов по определению знают и о ментосканировании…) А после возвращается и расстреливает лаптоп.
Нет, не сходится. Не предупреждал его Тунгус. А если и предупреждал – то в самой мягкой форме. Зашли, мол, двое трассеров, сейчас пивка попьют, перекусят и отвалят по своим делам… Он до всего дошел сам. В тот краткий миг, когда Гафиев взял его под руку. И понял, что не следует ему оставлять никакой информации о теме их с Зомби задушевной беседы. Лаптоп волновал его больше, чем трассер, поэтому он освободился от Гафиева… пулей в шею, как сумел… и сразу занялся техникой. Возможно, рассчитывал добить трассера после. Расставил, так сказать, приоритеты.
Он сориентировался мгновенно. Только не учел фактора непредсказуемости в лице недалекого, но прекрасно стреляющего навскидку Игоря Авилова.
Мне становится жутковато.
Этот оборванец вполне мог быть одним из киллеров Пекла. Мы давненько не ворошили это говно, чтобы не воняло. Они не трогали нас, мы – их. А теперь поутихшая было вендетта могла раскрутиться с новой силой и, как в старые недобрые времена Экономического хаоса, выплеснуться на улицы Гигаполиса.
Я хочу немедля взглянуть на него.
Тем паче, что Спешнев приносит три ледяные, пузырящиеся бутылочки с пепси.
– О! – говорю я, загоняя свою тревогу поглубже. – Новое поколение выбирает пепси!
Трассеры иронически переглядываются.
– Был такой лозунг дня в годы моей юности, – сконфуженно поясняю я. – Передохните, Игорь. Ведь наша беседа носила неофициальный характер. Через небольшое время я вернусь и сниму с вас показания по всей форме. Кстати, можете вызвать своего адвоката.
– На хрена он мне? – пожимает плечами Авилов. – Я же говорю правду…
– Верно, коллега. Сейчас адвокат особенно нужен тем, кто будет юлить и вертеть вола, – я киваю в сторону Тунгуса.
И ухожу в глубину зала.
Индира упрямо выдерживает роль – ведет себя скромницей. Хотя, похоже, одну сигарету тайком исхитрилась-таки употребить.
Останавливаюсь над телом выходца с помойки.
– Скажите, инспектор, – теребит меня за рукав ражая девица в белом комбинезоне. – Мы можем забрать тела? Время дорого, мы теряем шансы на реанимацию.
– Каковы же эти шансы?
– Для инспектора – гораздо предпочтительнее…
Я обращаю вопросительный взгляд на старшего среди группы экспертов, Дюшу Майстренко. Тот с полминуты таскает себя за неопрятную полуседую бородень, а затем милостиво дозволяет. Девица надменно фыркает: то, что она испросила нашего согласия, всего лишь дань профессиональной этике. Авторитет представляемого ею заведения, равно как и право личности на реанимацию, настолько выше всех наших прерогатив, что она могла бы просто отпихнуть нас локтем и молча делать все, что пожелает.
Подкатывают носилки. Двое трассеров осторожно переворачивают типа на спину – гадкая шляпа спадает, обнажая сальные, сбившиеся в колтун густые волосы, давно уже утратившие естественный цвет. Лицо полускрыто сползшими темными очками. Я жду, пока его умащивают на носилках, а затем осторожно, двумя пальчиками, снимаю эти очки и передаю Дюше.
Лицо как лицо. Серая, нечистая кожа. Черты, впрочем, довольно правильные, не лишенные былой приятности.
Смутное ощущение чего-то знакомого.
Положительно я видел это лицо. Причем в гораздо лучшие для его обладателя времена.
Пока я озадаченным пугалом торчу посреди зала, в ресторан стремительно, как и подобает начальству, входит Сполох в сопровождении двух субъектов. Первый из означенных субъектов довольно молод, одет явно не по-нашему, и выражение лица у него также отнюдь не наше, из чего сам собой проистекает вывод, что это кто-то из варяжских гостей. Второй, надо думать, переводчик, экипирован сообразно статусу, со вкусом и шиком, но на физиономии у него начертано выражение иного свойства – полуобморочное, близкое к панике… И синхронно разворачиваются две прелюбопытных сцены.
Сцена первая. Сполох ищет глазами меня, находит, с удовлетворением кивает головой и тут же начинает искать Индиру. Мало в том преуспев, отрывисто вопрошает: «Где Флавицкая?!» Я указываю. У господина комиссара отваливается челюсть, а глаза выпячиваются из орбит. Господин комиссар теряет дар речи и пытается жестами выразить свое крайнее недоумение и даже отчасти неудовольствие. Но поскольку он повергнут в шоковое состояние, то жестикуляция у него также выходит маловразумительной. Что же до Индиры, то она испытывает чрезвычайное удовлетворение произведенным эффектом.
Сцена вторая. Завидев Сполоха и его свиту, простоватый наш трассер Игорь Авилов привстает с кресла с зажатой в обширной ладони бутылочкой пепси и, словно сомнамбула, движется на них. Но внимание его занимает отнюдь не господин комиссар Сполох, а закордонный гость. На лице Авилова блуждает кривая, не сулящая ничего хорошего улыбка, а само лицо покрывается красными пятнами. «Уля, – громко, на весь зал шепчет Авилов. – Ты, верно, решил, что я убит, Уля, если отважился заявиться в наш город!..» Иностранец буквально на глазах расстается с фирменным лоском, а выражение вывески из отстраненно-брезгливого делается интернационально-испуганным. Затем он выдавливает из перехваченной спазмами глотки слова на отличном русском языке, хотя и расставляет при этом ударения на каждом слоге: «Да, Гоша, я вовсе не думал, что ты жив, но нет, Гоша, я не потому приехал…» – «Так за каким же хреном ты, сучонок, сюда приперся?!» – шипит Авилов, и могучая его рука сама собой ползет к заднему карману брюк, где он, по всей очевидности, имеет обыкновение носить шок-ган. Но его оружие в данный момент покоится в моем кармане, и это дает всем нам неплохой шанс избегнуть международного скандала.
Проходит какое-то время, пока Авилова под руки уводят в дальний угол зала, а иностранец Уля ретируется добровольно, к великому облегчению бедняги-переводчика, до которого, похоже, так и не дошло, что он здесь ну совершенно лишний!
Сполох тоже приходит в себя и начинает командовать. В частности, приказывает Индире прекратить шалберничать и взяться за Тунгуса.
А я вооружаюсь портативным видеокордером и, на ходу наговаривая обязательные сведения о времени и месте происходящего, отправляюсь снимать официальные показания с Авилова.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?